От двери до дальней стены было три метра. До лестницы, ведущей вниз и вверх, – метр двадцать. Все было белое: полы, лестницы, потолки, двери, – но выцветшего цвета яичной скорлупы, потому что даже в таких монолитах двадцать первого века, как башня CableCorp, лестничные площадки обходили стороной все, кроме самых отъявленных курильщиков и заядлых физкультурников. Так что годы потертостей от обуви, сигаретного пепла, раздавленных тараканов и пыли въелись в краску, как искаженные тени. Все лестничные площадки были стандартными, без окон, но с рядами розовато-фиолетовых флуоресцентных ламп, которые жужжали, как одурманенные пчелы, и придавали помещению мрачный вид скотобойни.

Дверь за ними захлопнулась, и у Бейсмана от холода бетона по коже пробежали мурашки. Он остановился у подножия лестницы и подтолкнул Гласс вперед. Она пошатнулась на высоких каблуках и оперлась о дальнюю стену. Схватилась за руку в том месте, где Бейсман ее сжал, и изумленно уставилась на него.

– Знаешь, чем нынче грозит подобное прикосновение на работе, Бейсман?

– Думаешь, мне есть до этого дело? Вот сейчас?

– Естественно, нет. Потому что я не буду подавать в суд, и ты это знаешь. – Она стряхнула пыль с рукавов. – Я нахожу твою прямоту довольно освежающей. – Она погрозила пальцем. – Но предупреждаю. Если ты так сейчас обходишься с молодыми женщинами, дружище, твои часики тикают. Честно говоря, я ожидала от тебя большего, Бейсман. Ты ведь тоже из низшего класса. Видимо, член превыше всего. Эх, мужики, все до одного катитесь по наклонной.

– Туда катятся все.

Гласс скрестила руки на груди и сверкнула глазами.

– За тем брифингом для прессы ты стоял, не так ли?

– Да.

– Ты проиграл при Юнитасе один раз и реагируешь так? Ребенок. Чуть ли не младенец. – Гласс погрозила кулаком, излюбленный жест ее «божеств». – Ты знаешь, какую работу я проделала, чтобы завоевать доверие президента? Чтобы получить доступ, который есть только у меня? Конечно не знаешь! Потому что ты застрял в шестидесятых! В каком-то воображаемом мире, где царят гражданские права и нужно давать отпор власти! У меня для тебя новость, Бейсман. Ты и есть власть. Ты создал всю эту систему, когда я еще в куклы играла.

Лестничная клетка эхом отражала от бетона все звуки, ее голос набрал резкости и доносился до Бейсмана как будто одновременно из дюжины ртов клонов Рошель Гласс, созданных для того, чтобы превратить остаток его жизни в пытку. Менее значительные звуки тоже нашли раздолье. Жужжание, писк, свист, гудки – телефоны у них обоих надрывались, как дети, на которых не обращают внимания.

Но Бейсман понял, что этот разговор – игра Гласс, в которой она достигла совершенства. Как бы то ни было, он слышал лишь пульсацию крови в ушах, отдающуюся в рану на руке. Ударить Ли было приятно. И укусить Шерри – тоже. Когда Рошель Гласс направилась к двери, эти ощущения захватили его.

– Привет, Кваме, это Рошель Гласс, – заговорила она в трубку. – Боюсь, мне нужна помощь. Мы с Натаном Бейсманом в…

Ударил ее скорее не исполнительный продюсер Натан Бейсман, а примитивный мужчина, вернувшийся к мышлению инстинктами. Его удар пришелся не в телефон – примитивный человек не интересуется гаджетами, – а по правой щеке Гласс. Телефон полетел вниз по лестнице, ударяясь о стены и пол, как хоккейная шайба. Мгновение спустя и сама Гласс упала, неуклюже скатившись по ступенькам, как мешок с бельем.

Бейсман знал, что эти три секунды означают конец его карьеры. Что ж, так тому и быть, всем карьерам сейчас конец, он понял это после первого просмотра пленки Квинси. Он резво погнался за Гласс по лестнице, как в двадцать с небольшим, перепрыгивая через три ступеньки, налетел на Гласс в тот момент, когда она ударилась о нижнюю площадку, и всем своим весом навалился ей на спину. Они врезались в стену. Одна из туфель Гласс отлетела, как и телефон. У нее подогнулись колени. Бейсман виском ударился о бетон. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, на холодном полу – кошмар отдела кадров, превосходящий все мыслимые сценарии о домогательствах на рабочем месте.

Волосы Гласс попали Бейсману в рот, и он почувствовал горечь лака. Несмотря на то что Гласс была ограничена в движениях, она ударила его локтем под ребра. Бейсман обхватил извивающееся тело, пытаясь просунуть руки под ее грудь, где, как он знал, был зажат телефон. Движением безжалостного захватчика он прошелся по предплечьям, груди и животу и наконец наткнулся на пластик. Телефон вывалился, но Гласс накрыла его рукой, и теперь они боролись за гаджет, как жрецы ацтеков за энергию извлеченного человеческого сердца.

– Кваме… Лестница в студии… Помо…

Бейсман изо всех сил сжал ее запястье ожидая, что Гласс выронит телефон. Она высвободила другую руку и дернула его за большой палец. Расселина между костяшками стала шире, кожа разорвалась, как хлеб. Хлынула горячая кровь. Развязанный, промокший галстук был бесполезен, символ профессионализма болтался, как вырванные внутренности.

Боль была невыносимой. Бейсман закричал. И то, что он закричал прямо Гласс в ухо, довершило ситуацию вместо насилия – она ослабила хватку. Бейсман вырвал телефон у нее из рук и посмотрел на него – веселенький розовый гаджет, зажатый в окровавленной руке. Он швырнул его вниз по лестничному пролету, и телефон с хрустом разлетелся на осколки.

Гласс не стала терять времени даром. Она перевернулась на спину и яростно задвигала ногами, оказавшись в итоге вжатой в угол. Закрыла лицо руками, чтобы защититься от того, что будет дальше. Бейсман смотрел, как она хватает ртом воздух, и понял, что тоже задыхается. Казалось, мышцы под кожей горели, а сердце так колотилось, что совершенно сбилось с ритма. Может, приступ?

Гласс замахала руками, привлекая его внимание.

– Прекрати! Пожалуйста! Бейсман!

Бейсман понял, что раскачивается над ней, как кобра.

Кровопотеря, должно быть, лишила его остатков здравого смысла. Бейсман подумал, что такое сплошь и рядом, тысячи людей по всему миру страдают, когда здравомыслие покидает их вместе с кровью. Он прижал разорванную руку к груди и попытался сфокусировать мутный взгляд сквозь слезы боли.

– Ты не хочешь, чтобы я вела эфир, – выдохнула Гласс. – Хорошо. Отлично. Но я не могу здесь оставаться, как и ты. В конце концов мы должны встать, как взрослые люди, и вернуться в студию. Верно?

У Бейсмана отнялся язык. И хорошо. Слова могли обернуться против него. Гласс рассмеялась слишком громко, явно пытаясь переманить психопата на свою сторону. Вот только Натан Бейсман психопатом не был. Нет, он был защитником народа, свободной прессы.

– Ладно, мы можем посидеть здесь еще немного, – успокаивающе сказала Гласс. – Переведем дух. Знаешь, Бейсман, я помню нашу первую ссору. Мило, да? Я была новенькой и наглой, сказала, что одиннадцатое сентября – это лучшее, что случилось в истории новостей. Ты не согласился. У нас был грандиозный скандал, прямо на глазах у всех. Помнишь, Бейсман?

Его глаза высохли, зрение обострилось. Разбитые губы Гласс растянулись в улыбке. Ее виниры потемнели от крови. На шее и запястьях виднелись длинные розовые царапины. Прическа и макияж были испорчены. Ее состояние напомнило Бейсману о Шерри, особенно по утрам. Все мы одинаковы, вылезая из постели: уязвимые, растрепанные, все еще верящие в приснившееся.

– Я говорила о бегущей строке и графике, о том, что атаки – ну, упростили ситуацию, понимаешь? Нам больше не нужно было заморачиваться с нюансами. Я не топила за свою партию, я была патриоткой! – усмехнулась она. – Удивительно, как легко видишь свои ошибки, когда тебя сталкивают с лестницы.

«Она вербует тебя, – сказал себе Бейсман. – Как завербовала миллионы».

– Я рассматриваю людей как совокупность цифр, – сказала Гласс. – Это плохо, знаю. Ты сам мне об этом сказал, Бейсман. Сказал, что у каждой цифры были мама и папа. Я часто об этом думаю. Никогда не забуду, как Юнитас заявил, что WWN – «создатель контента», и ты пришел в бешенство. Что ты сказал? В то время как остальные сидели и зевали? Помнишь?

На глаза Бейсмана снова навернулись слезы, на этот раз от волнения. Возможно, переняли эстафету, когда кровь иссякла.

– Новости… – Его голос надломился и дрогнул.

– Новости – это… – подсказала Гласс.

– Новости – это для тех, кто способен анализировать, – сказал Бейсман. – А контент…

Гласс кивнула. Бейсман откашлялся, чтобы прогнать слезы.

– Контент, – сказал он, – для тупого стада.

Гласс приняла более удобную позу.

– С тех пор ты раз пятьдесят спрашивал меня: «Что пойдет в эфир?» Я всегда говорила, что мы освещаем то, что получает рейтинги, а рейтинги получают триггеры. Вспышка, ужас, секс – то, что заставляет работать амигдалу. Но ты говорил, что, рассказывая о Бене Хайнсе, мы игнорируем очередного черного, застреленного в гетто. А значит, всем плевать, а значит, жизнь в гетто не становится лучше, а значит, когда что-то происходит, как сегодня, никто не удивляется, что дело было в гетто. Что бы ни произошло, мы в этом виноваты. А эти триггеры? – Гласс улыбнулась. – С таким же успехом это могли быть мясные крюки, верно? А на них – большие, кровоточащие куски мяса.

Гласс осторожно положила руку на одну из своих слетевших туфель. Жемчужного цвета, как и ее костюм. Ремешок на щиколотке порвался. Каблук, сужающийся к концу, походил на рожок мороженого. Эти лодочки стоили больше тысячи долларов. Гласс погладила туфлю, словно та была символом всех неудачных решений, которые она когда-либо принимала.

– Давай как ты предлагал в лифте, – тихо сказала она. – Давай работать вместе. Поддержим Чака, это сейчас важнее, чем рейтинги. Важнее, чем кто-то из нас.

Бейсман почувствовал, как у него все внутри задрожало, а отдельные мышцы даже заныли. Если ему удалось убедить Рошель Гласс, то кто сказал, что мир безнадежен?

Он позволил себе улыбнуться, и тут в лицо ему прилетел каблук. Его голова с хрустом ударилась о перила. Когда Гласс выдернула восьмисантиметровый каблук, Бейсман ощутил зубами свежий воздух лестничной клетки, проникавший через рваную дыру в щеке. Рот наполнился кровью, а та хлынула в носовые пазухи и в горло.

Он выплюнул в Гласс длинную красную струю. Каблук ударил его в лоб, и Бейсман ударился головой об пол. В розово-фиолетовом свете флуоресцентных ламп он заморгал, услышал собственный стон и почувствовал, как по лицу течет горячая кровь.

– Мразь. – Из голоса Гласс исчезло всякое тепло. – Заманиваешь женщину вдвое меньше себя и все еще думаешь, что ты хороший парень? Ты жалкий кусок дерьма. С тобой покончено. Ты для меня мертв. Пустозвон, который делает вид, что знает все на свете. Чертова сексистская обезьяна.

Ох, зря она сказала это слово. У него рана в щеке. Рана на руке. Кто знает, какие еще раны ему предстоит получить. Но «обезьяна» – хуже всего, это всколыхнуло память о Чикаго и дразнилках: горилла, ленивая макака, бабуин.

Его правая рука, здоровая, нащупала лодыжку Гласс и потянула. Гласс упала, ударившись локтем, коленом, ключицей и бедром. Бейсман закашлялся кровью, втянул воздух. Да, он сейчас может показаться мразью. Но Юнитас хорошо сказал, это «мразь против еще большей мрази». Бейсман знал это, Гласс тоже. И сейчас она вопила как сирена, самая настоящая. Логично: он практически восстал из мертвых.

Гласс лежала, растянувшись на лестнице. Она брыкалась, но пинки босыми пятками причиняли Бейсману лишь незначительную боль. Бейсман взобрался по ее ногам, как по лестнице. Черты ее лица были как у ротвейлера, зубы обнажились до окровавленных десен, рот был полон слюны, лицо порозовело и покрылось испариной. Гласс была зла и неуправляема. Несмотря на весь ее подстрекательский диалог, на всю демагогию, сейчас у нее остался только звук «ххннн» сквозь зубы.

Бейсман почувствовал невероятный прилив радости. Выражение лица Гласс было таким странным, что он даже не сразу понял: она боится. Рошель Гласс была напугана, а он был рад. Так или иначе, Бейсман и Гласс, левые и правые, всегда пожирали друг друга.

Бейсман зажал ее брыкающиеся ноги своими, отвел ее руки в сторону и вонзил зубы Гласс в горло. Поразительно, как быстро он ощутил на зубах плоть. Алой крови же нужно было время, чтобы просочиться, и вот наконец Бейсман смог почувствовать ее вкус. Теперь он был как ротвейлер. Мотал головой, пока не вырвал мышцу, а потом плевался, плевался, плевался. Черная кровь брызгала во все стороны, а Гласс стонала, стонала, стонала. Судорожные вздохи перешли в бульканье, и она поникла. Пальцы осторожно обхватили разорванное горло, словно желая не остановить кровь, а приласкать, узнать, на что похожи смерть и рождение, уход и приход, путаница на перекрестке, тропа в никуда, по которой все они скоро пойдут.