Бейсман провел сотни, если не тысячи часов в аппаратных студиях, и никогда еще эта комната не казалась ему таким безумным калейдоскопом, как сегодня. Сто пятьдесят экранов разом изрыгали плохие вести. На больших экранах Бейсман видел знакомые лица, декорации и бегущие строки конкурентов – новостников с суровыми лицами-масками, не более убедительными, чем у Личика. На множестве экранов меньшего размера мелькали необработанные кадры, на которых были запечатлены нервные репортеры и вертолеты, покидающие – оставалось надеяться на это – особняк Бена Хайнса. Самым тревожным были цветные полосы, целые десятки; напоминало раскрашенные яркими полосками надгробия.

По крайней мере, это создавало благоприятный фон для команды Бейсмана, сидевшей за полукруглым столом, в которую входили: Карли Десарио, ассистент режиссера; Грейс Канез, телесуфлер; Ребекка Перлман, звукорежиссер; Тим Фесслер, оператор видеомикшера. И Ли Саттон, директор. Всего пять человек – не так уж много. Но все равно слишком для шестидесятишестилетнего мужика, который то и дело ест фастфуд.

Он солгал Личику. Если бы Чак объявил показ брифинга для прессы в Белом доме, Ли мог бы это принять, но главной проблемой будет удержать «Канал 8» в эфире. Любой в этой комнате мог бы прервать трансляцию. Бейсман глубоко вздохнул.

– Я собираюсь покурить, – объявил он. – Если кто-то возражает, выйдите.

Персонал был слишком напряжен, чтобы отвернуться от своих мониторов.

Бейсман прочистил горло.

– Возможно, вы меня не поняли. Я крайне обеспокоен последствиями пассивного курения.

По-прежнему никакой реакции. Бейсман взглянул на монитор. Репортаж от Джоани Эббот, что-то связанное с дошкольным учреждением, заканчивался. На экране «Б» – кадр с Чаком Корсо по грудь. На этот раз Личико не смотрелся в ручное зеркальце. Одной рукой он поправлял микрофон в петличке. Другая зачем-то бегала по сенсорной панели ноутбука. Чак выглядел встревоженным. И ни хрена удивительного: если он и искал хорошие новости, то вряд ли их нашел.

Бейсман снова прочистил горло.

– Я бы чувствовал себя намного лучше, – прорычал он, – если бы все просто вышли из комнаты, мать вашу!

Десарио, Канес, Перлман и Фесслер вскочили так быстро, что их стулья откатились к перилам. Когда они вчетвером направились к двери, Бейсман подумал, что каждый из них прикидывает, как бы быстрее добраться до стола, чтобы схватить свои вещи и убраться к чертовой матери.

– Фесслер, ты останься, – сказал Бейсман.

Тим выглядел потрясенным. Самая адекватная реакция, наверное. Фесслер опустился в кресло, словно на электрический стул. Ли Саттон единственный не сдвинулся с места, зато нажал кнопку на своем микрофоне и сказал: «Шестьдесят секунд, Чак». Отпустил кнопку, отодвинул гарнитуру и всплеснул руками в сторону Бейсмана.

– Нам сейчас так нужна вся эта борьба за эфир, – язвительно воскликнул он, – прямо как дрель в башке!

Бейсман повернулся к нему спиной. Обхватил руками картотечный шкаф высотой ему где-то по пояс, прикинул его вес и начал подтаскивать к двери диспетчерской. Это была самая тяжелая физическая работа, которую он выполнял за последние годы. Бейсман напряг спину и почувствовал, как заныли мышцы вдоль позвоночника. Подавив болезненный всхлип, он продолжил толкать. Как только шкаф заблокировал дверь, Бейсман, пошатываясь, обернулся и увидел, как Ли и Фесслер смотрят на него.

– Фесслер, – тяжело дыша, проговорил Бейсман, – что бы из наших разговоров ты здесь ни услышал, ты это забудешь, понял? Расскажешь жене, детям, собаке, Санта-Клаусу – я найду тебя, воткну зубочистки в твои глазные яблоки и подам их под видом шведских фрикаделек.

Фесслер выглядел так, словно уловил суть происходящего, и, к его чести, воспринял это философски.

– У меня ужасная память, мистер Бейсман, – смиренно сказал он. – Все так быстро вылетает из головы.

Ли, казалось, парализовало от негодования. Он тряс пальцем над картотекой, пока не смог выплюнуть единственное бредовое обвинение:

– Это пожароопасно!

Бейсман указал на монитор.

– Весь мир в огне, Ли.

Репортаж Джоани Эббот подошел к своему мрачному завершению – Джоани выглядела совсем измученной на детской площадке, окруженной полицейской лентой. У Фесслера не было другого выбора, кроме как переключиться на Чака. Они втроем наблюдали, как Чак увидел красный свет камеры 2 и поднял лицо. Леденящее душу зрелище: худший импровизатор в их деле в эфире, причем без подстраховки в виде телесуфлера, сценария или режиссера. Ли надел наушники и нажал кнопку микрофона.

– Приготовьтесь, – сказал Фесслер. – Я работаю над перехватом «Канала 5».

Из динамиков диспетчерской донесся надтреснутый голос Чака Корсо:

– Мы… Мы…

Ли сделал паузу. Увидев отчаяние в глазах Личика, Бейсман подумал, не устроил ли он только что еще один «выстрел Янски». У Чака под столом не было пистолета, но там мог оказаться стакан, который тот мог разбить, а потом осколком перерезать себе горло. Ли и Фесслер, должно быть, думали о том же, а также о том, кто ломился в забаррикадированную картотечным шкафом дверь. Это точно будет полный…

Взгляд Чака прояснился. Он выпрямил спину.

– У нас прямая трансляция брифинга из Белого дома, – сказал он, – «Канал 8».

Бейсман видел, как Фесслер посмотрел на монитор «Канала 8» и узнал зал совещаний в Белом доме.

– Черт, – прохрипел Фесслер.

– Что это? – спросил Ли. – Что это за чертовщина, Бейсман?

– Включай, Фесслер, – сказал Бейсман.

– Не включай! – крикнул Ли. – Это приказ!

– «Канал 8», пожалуйста, – повторил Чак.

Фесслер бросил на Бейсмана встревоженный взгляд.

– Сделай вид, что ошибся, – подсказал Бейсман, – нажми не туда.

– Не надо! – закричал Ли, вскакивая со стула, явно намереваясь остановить Фесслера. Только он забыл про свои наушники; кабель туго натянулся и мешал ему, как собаке поводок. За те две секунды, что потребовались, чтобы вырвать штекер, Бейсман преодолел расстояние и нанес такой удар, какого не наносил со времен Чикаго, когда не проходило и полугода, чтобы он не защищался от нападок пьяного расиста.

Удар пришелся точно в цель, угодив Ли по рту. За влажным щелчком выбитого с корнем зуба последовало «кап-кап» крови. Голова Ли мотнулась в сторону, а колени двумя якорями грохнулись на кафель.

Боль пришла мгновенно. Бейсман поднял кулак – он был левшой – и обнаружил кроваво-красную ямку между первой и второй костяшками. Один из зубов Ли заставил его заплатить за этот удар. Кровь сперва застыла в ямке, словно стесняясь, а затем хлынула наружу, прочертив на полу короткую красную полосу – очередную цветную полоску. Бейсман сунул окровавленный кулак под мышку и повернулся к Фесслеру.

– Ты слышал, что он сказал. «Канал 8».

Напряжение, внезапная травма – все смешалось. Через минуту Бейсман обнаружил, что сидит в кресле Ли, и он совершенно не помнил эту минуту. Он попытался восстановить ее. Развязал галстук одной рукой и неловко замотал им неудачно расположенную рану. Сморгнул черные звездочки перед глазами и увидел на мониторе видеозапись из Белого дома, транслируемую в прямом эфире. Но это было не самое странное. В оцепенении Бейсман, казалось, видел со стороны, как сам смотрит видео. Наблюдал, как его смотрит Фесслер. И Чак. И вообще весь персонал WWN. Бейсман наблюдал, как видео смотрят все, и, несмотря на головокружение, в нем крепло чувство, о котором он уже и забыл, – гордость.

Мы переносимся на брифинг, к пресс-секретарю Тэмми Шелленбаргер. Она одета в свой обычный костюм лавандового цвета и стоит за трибуной. Все вроде в порядке, но мы замечаем, как глубоко ее ногти впились в дерево. Даже на «дрожащем» видео с низким разрешением видно, как побелели костяшки ее пальцев. Эта работа приносит кучу стресса, мы-то знаем. Обама сменил трех пресс-секретарей, Джордж Вашингтон измотал четырех, Клинтон – пятерых. Мы бы поддались искушению и поверили, что все в порядке, если бы не странная слизь, размазанная по эмблеме Белого дома. Похожа на йогурт, а может, и на смузи. Должно быть, кто-то его туда бросил, а значит, все далеко не в порядке.

Камера вращается, тот, кто ей управляет, передвигается. Мы видим ткань сбоку кадра. Неужели камера спрятана под пальто? Неужели самая важная пресс-конференция нашего времени транслируется с помощью глупейшей уловки начинающих частных сыщиков? На секунду нас ослепляет ряд прожекторов. В глубине комнаты мы видим осиротевшие штативы. Мы не знаем, как поступает сигнал с камер, но конференц-зал напичкан передатчиками, и, если Белый дом сегодня проявил небрежность в учете, их нельзя винить. Это очень важный день, который, говоря возвышенно, может печально войти в историю.

Камера направляется в центр зала. В конференц-зале Джеймса С. Брэди семь рядов кресел, каждый из которых шириной в семь стульев. Обычно все они заполнены, а в проходах и в задних рядах толпится с десяток других репортеров. Толпа неоднородна. Группа репортеров вскочила на ноги и в ярости налегает на кафедру Шелленбаргер; еще одна группа застыла у двери, как будто больше всего на свете хочет уйти; некоторые бродят, комкая в кулаках листки бумаги. Репортер из Bloomberg – первый человек, которого мы отчетливо слышим.

Bloomberg: Верните мне телефон! Я хочу, чтобы мне вернули мой телефон!

Шелленбаргер, ледяная статуя по прозвищу Снежная королева, сегодня не так холодна. Она вытирает пот с лица. Она выглядит ужасно, как и все прочие. Репортеры щеголяют в одежде, которая в любой другой день могла бы стать поводом для шуток о дресс-коде на вечернем телевидении. Журналист The Washington Post в футболке. Politico в кроссовках. Al Jazeera в кроксах.

Шелленбаргер: Вы все получите гаджеты обратно, когда…

ABC: Мы можем узнать, с чего все началось? Есть ли какая-то причина?

Шелленбаргер: Как я уже сказала, ССДС все отслеживает.

NPR: Сколько случаев было зарегистрировано? Есть ли у нас хотя бы приблизительная цифра?

Шелленбаргер морщит лоб. Мы с удивлением ощущаем ответную боль во лбу, что-то вроде сочувствия к Снежной королеве. Мы тоже не смогли ответить на самый простой вопрос сегодня и начинаем думать, что ответов у нас больше никогда не будет. Шелленбаргер делает вид, что листает бумаги, которые в таком состоянии вряд ли сможет прочитать.

– У меня нет… Последние статистические данные не совсем…

NPR: До хрена, верно? Таких случаев было до хрена. Именно об этом мы и собираемся сообщить.

Bloomberg: Один из ваших головорезов забрал мой телефон! В американской прессе разрешено мародерствовать?

USA Today: Как президент мог назвать эти нападения обычными?

Шелленбаргер: Подождите. Он не сказал «обычными». Я никогда не говорила, что он это сказал. Я сообщила, что мы следуем обычным процедурам.

BBC: Существуют ли обычные процедуры для подобного? Для мертвецов, которые возвращаются к жизни? Означает ли это, что Белый дом знал о такой вероятности?

USA Today: Это что, прикрытие? Так вот в чем дело?

Bloomberg: Вот почему они забрали мой телефон! Вот почему они забрали все наши телефоны!

Шелленбаргер: Мы не готовы подтвердить сообщения о… том, что вы говорите.

Reuters: Вы знаете, что у нас есть отделы по всему миру, верно?

NPR: Вам не нужно ничего подтверждать! Мы это подтвердили! Мы все, вашу мать, это подтвердили!

Wall Street Journal: Видите это? Это список. Больниц и моргов, превратившихся в места стихийных бедствий. На обочинах дорог создаются пункты неотложной медицинской помощи. Мы не видели ничего подобного со времен событий одиннадцатого сентября.

Шелленбаргер: Я знаю, что вы все сообщаете о… случаях непостижимого…

NPR: Разгуливающие по улицам мертвецы? Воистину непостижимо!

Шелленбаргер: Я думаю, мы все еще продолжаем исследовать, кто Они такие и чего хотят. И если мы начнем описывать Их как своего рода…

Univision: Это очень опасные слова, вы ведь понимаете? Они? Их? Для любого в этой стране, кто выглядит, говорит или ведет себя нетипично. Вы понимаете, что использование подобных выражений прямо сейчас может привести к еще большему количеству смертей среди гражданского населения?

Fox News: Возможно ли, что это акт радикального исламского терроризма?

Univision: Твою мать, вы издеваетесь, что ли.

Fox News: Так они, эти нападавшие, проявляют все признаки террористов-смертников или нет?

Univision: За исключением того, что люди, которые взрывают себя бомбой, обычно не мертвы изначально!

Шелленбаргер, похоже, почувствовала облегчение от этой внутренней перепалки. Она бросает взгляд направо, явно надеясь на передышку, но агент Секретной службы по-прежнему один, и, честно говоря, выглядит он тоже не особо хорошо. Спортивная поза, которой обычно придерживаются все агенты, уступила место опущенным плечам и расслабленным рукам. Не нужно бурного воображения, чтобы представить, как он будет стволом пробивать себе выход из Белого дома.

Bloomberg: Я ухожу! И если мне не передадут мой телефон, как только я окажусь в этом коридоре, к концу дня на вашем столе будет лежать иск о нарушении гражданских свобод!

New York Times: Госсекретарь Шелленбаргер. Вы созвали этот брифинг. Но вы не дали нам ничего, что мы могли бы предложить общественности. Люди должны знать, что делать прямо сейчас. Должны ли они забаррикадироваться в домах? Или попытаться обрести безопасность, сбиваясь в толпы?

Шелленбаргер: Вашим организациям был разослан документ с перечнем спасательных станций. Он регулярно обновляется. Я думаю, что жителям сельской местности следует отправиться к ближайшим станциям, да.

USA Today: Думаете? А почему не знаете точно?

Bloomberg: Дверь заперта. Какого хрена дверь заперта?

Мы слышим хруст. Все мы, по всей стране, слышим его. Глаза Шелленбаргер по-детски расширяются от удивления, и она поднимает правую руку. По ее запястью стекает темная струйка крови. Ноготь среднего пальца отогнут назад и торчит под углом в сорок пять градусов. Шелленбаргер сделала это сама, слишком сильно ухватившись за подиум. Но почему-то это хуже, чем если бы на нее напал тот придурок из Fox. Это самовредительство – то, чего в глубине души мы больше всего боимся: насколько все должно быть плохо, чтобы навредить себе от безнадеги?

Шелленбаргер: Простите… Я…

Она прячет окровавленный палец во влажном от пота кулаке и крепко сжимает его. Когда она моргает от яркого света, камера смещается, ловя удачный ракурс. То, что мы чувствуем к Снежной королеве сейчас, превосходит все наши прежние чувства. Мы хотим увести ее из этой духоты, залечить ее раны, показать наши. Возможно, поступив так, мы еще сможем спастись.

Пресс-секретарь, прищурившись, смотрит на трибуну и, судя по неуверенной улыбке, впервые по-настоящему видит представителей прессы, а журналисты, наверное, впервые по-настоящему видят ее. Улыбка Шелленбаргер грустна, и мы понимаем почему. Но, как и она, понимаем слишком поздно.

Шелленбаргер: Я… не могу сказать вам, что происходит. Потому что я не знаю. Не знаю, что это. Какая-то секта… или какое-то биологическое оружие… Но я просто… В конце концов, я просто рупор власти, понимаете? Что бы это ни было, это не дело республиканцев или демократов. Это не касается ни белых, ни черных, ни христиан, ни мусульман… Я знаю, что на свете много плохих людей, думаете, я слепая? Но они… не кусают друг друга. Они не едят друг друга. Это противоестественно. Мы одинаковые, все. Поэтому я и созвала этот брифинг. Просто напомнить это вам, пока не убежали и не забыли.

Наступает оглушительная тишина. Камера-камертон усиливает звук. Один репортер всхлипывает, другой молится по-арабски. Мы также слышим, как Шелленбаргер дышит, каждый вдох и каждый выдох – как шелест сухого тростника. Мы знаем, что все в комнате дышат именно так, потому что сами дышим так же. Шелленбаргер права. Взгляните на нас. Мы млекопитающие одного вида, дышащие одинаковыми и теми же легкими, способные обратиться друг к другу за спасением, укрытием и помощью.

Порвется последняя ниточка, и мы останемся одни, обреченные.

Fox News: Вы сказали, они едят друг друга?

Newsmax: Хотите сказать, что они каннибалы?

Washington Post, BuzzFeed, Politico, Al Jazeera, Bloomberg, ABC, NPR, USA Today, BBC, Reuters, Wall Street Journal, Univision, Fox News, New York Times, Newsmax, AP, CNN, CBS, McClatchy, MSNBC, The Hill, National Journal, Time, Daily Mail, Boston Globe, WWN – все они теперь толкаются, царапаются, дерутся. Людей охватил первобытный страх быть «потребленными», а не потребителями. Их внезапно потеснил низший класс, злой и голодный, получивший вдруг преференции.

Bloomberg: Откройте эту сраную дверь, ублюдки!

Одновременно с этим бессильным последним возгласом те, кто не ослеп от слез ужаса, видят, как в комнату входит глава администрации Белого дома, протискивается мимо агента Секретной службы и бочком подходит к Шелленбаргер. Он что-то шепчет ей на ухо. Три слова или скорее три буквы – WWN, – и их взгляды упираются прямо в объектив камеры. Глава администрации указывает пальцем и рявкает на агента Секретной службы, который, похоже, рад, что ему дали задание. Он подходит к камере. Изображение разворачивается в сторону двери, дергаясь сильнее, чем в руках Росса Квинси, но, как и орал корреспондент Bloomberg, дверь заперта. Последнее, что мы видим, – размытое лицо агента Секретной службы. Он так широко открыл рот, что мог бы съесть камеру и проглотить нас.

Когда эфир «Канала 8» прервался, WWN целых восемьдесят четыре секунды транслировал «мертвый эфир». Экран был черен, как могильная земля; возможно, мир в прямом смысле умирал. К этим очевидным эмоциям добавились практические аспекты: Тим Фесслер выглядел абсолютно потерянным, а Ли Саттон вообще только начал приходить в себя.

«Скоро они объединятся, – подумал Бейсман. – Они обязаны». Он собрался с духом для новой работы, напряг кровоточащую ладонь, саднящие руки и ноющую от боли спину, отодвинул картотечный шкаф от двери и вышел в толпу сотрудников студии, скопившихся на другой стороне, – эти тертые профессионалы от страха застыли и замолчали. Бейсман прошел мимо них в темную студию, отгородившись рукой, обмотанной пропитанным кровью галстуком.

Казалось, что пол под ногами качается, будто происходит беззвучное землетрясение, так что Бейсману с больными ногами приходилось двигаться быстрее. Он пробежал мимо площадки, где в свете софитов сиял Чак. От голода в животе заурчало. Промокший галстук, возможно, и замедлил кровотечение из раны между костяшками, но теперь кровь запульсировала, стремясь на свободу. Бейсман воспротивился и с этого момента жаждал только борьбы. Это был шанс расквитаться – за Шерри, за Янски, за все.

Он услышал нервный приближающийся стук каблучков. Рошель Гласс семенила к Бейсману из гримерки, где ведущим делали прически и макияж, застегивала на ходу перламутровый костюм, покачиваясь на восьмисантиметровых каблуках; расстегнутые ремешки туфель-лодочек болтались на щиколотках. Отсутствие завивки на волосах и эффектных теней на веках свидетельствовало о том, что Гласс спешила. Тем не менее ее глаза были похожи на две ракеты с лазерным наведением, нацеленные на Чака Корсо. Бейсман ускорил шаг. Гласс пришла без сопровождения, без продюсеров, без ассистентов. С таким же успехом они могли бы снова оказаться в том лифте, совсем одни.

Гласс заметила Бейсмана, только когда он преградил ей путь. Она резко остановилась, едва не врезавшись ему в грудь.

– Бейсман! Я вышвырну его из эфира, если ты сам не уберешь его задницу…

Правой рукой Бейсман толкнул едва заметную дверь справа от себя. Раненой левой он схватил Гласс за руку и вытащил на лестничную площадку.