«Я до сих пор сплю», – подумала Грир Морган.

Лучше всего в трейлерном парке «Саннибрук: прибежище как дома» получались шоу на рассвете. Иначе почему местные называли его «Последним прибежищем»? Грир зарычала, огорченная прерванным сном, и похлопала себя по ушам. Обе затычки выпали, а это значило, что сон был неспокойным. Грир слышала легкий дождь, хотя день казался ярким, как огонь. Вчера поздно вечером, возвращаясь домой, она забыла повесить старый коврик на окно спальни, чтобы не пропускать свет. Она снова натянула маску для сна на глаза. Ремешок разболтался, и свет лился прямо под маску. Грир знала, что у нее чертова уйма проблем: плохие оценки, беда с мотивацией, отсутствие машины, – но она готова была забыть обо всем навсегда ради того, чтобы хоть раз хорошенько выспаться.

В голове у нее гудело от звуков доносящейся снаружи перебранки. Женщина орала на мужчину, а он все больше уходил в отказ и злобу. «Мисс Джемиша, – подумала Грир, – мисс Джемиша». А может, сеньорита Магдалена. И та и другая орали одинаково. У обеих были мужчины-бездельники, которые просиживали задницы на ступеньках, либо пьяные и счастливые, либо трезвые и угрюмые.

Однажды, когда Грир возвращалась домой из школы, мужчина мисс Джемиши, которого Грир за его берет «Кангол» про себя прозвала Сэмюэлем Хеллом Джексоном (сокращенно Сэмом Хеллом), прокричал ей:

– А ты подросла, Грир, детка!

У сеньориты Магдалены же был низкий гондурасец в ковбойской одежде, которого Грир прозвала Хосе Фрито (хотя она знала, что предубеждение – это плохо). Хосе Фрито, похоже, знал только два английских слова: «Иди сюда». Эти слова приводили ее в ужас. «Иди сюда».

Грир вспотевшим локтем прикрыла глаза от яркого солнца. Ее сон был хорошим. Она зацепилась за мелькнувший образ. О да. Не столько сон, сколько воспоминание. Прошлая ночь. Вечеринка у Реми на Хеллоуин. Подвал. Касим. Грир позволила себе погрузиться в теплую нугу воспоминаний. Падает лифчик, с губ рвется давно сдерживаемый стон, Касим разгорячен, от пупка вниз – дорожка волос. Слюна – как горячая смазка. Потребность прижаться друг к другу бедрами и почувствовать пульсацию вен.

Как далеко они зашли? Грир ощупала себя: засосы, боль в груди, какой-нибудь дискомфорт внизу? Но нет – они не продвинулись дальше того, чтобы засунуть руки друг другу в штаны. Их удерживала не застенчивость, а атмосфера вечеринки: девушки бегали взад-вперед по ступенькам подвала, люди проходили каждые пять секунд, везде камеры наблюдения.

Они с Касимом обязательно все сделают. И если Касим однажды станет таким же апатичным и злобным, как Сэм Хелл или Хосе Фрито, это не будет иметь значения. Грир уже давно не будет в живых. А пока она будет потакать своим желаниям так часто и усердно, как только сможет.

Желание – вот что толкало ее вперед. В школе Грир было нечего желать. Будучи прилежной ученицей в средней школе, она наконец-то приняла роль, которую учителя предписали чернокожей девочке из «Последнего прибежища»: непокорной, любящей поспорить, ленивой, распутной. Они сами выбрали эти характеристики, и Грир изо всех сил старалась воплотить их, напуская на себя презрительный вид: «Ну, что еще?» Восторженные возгласы и «дай пять» друзей были временным стимулом, и в конце концов она осталась одна, глядя на неприступные стены ямы с провальными оценками.

Грир бы так и осталась на дне, если бы не ее папа. Фредди Морган невероятно часто отпрашивался у шефа, чтобы вместо работы посетить кабинет завуча. Маленькое кресло придавало его крупному телу кроткий вид, что идеально подходило для жалких просьб. Видите ли, потеря матери и дома травмировала бедняжку Грир. Фредди Морган унижался, потому что у него было свое желание. Лучшая работа, а значит, лучший дом, а значит, лучшая жизнь. Он напрягался, как вол в ярме, чтобы добиться своего, независимо от того, дергали ли его за уздцы руководители или завучи.

Грир хотела бы презирать отца, но не могла не уважать его: он делал то, что должен был делать. Кого еще уважать? Мать? У Вены Морган было желание, ну да – потребность в материальных благах. Работая горничной, она столько всего украла из домов, в которых убиралась, что за год ее трижды сажали в тюрьму. Теперь она сидела в тюрьме «Зимородок» в Айове, и Грир уже почти забила на это.

Мать на примере научила, что потакание желаниям может быть губительно, и Грир смогла найти обратный пример в своем младшем брате Конане, который подвергался моральному и физическому насилию. Ни в школе, ни дома он не проявлял признаков эмоций и почти ни с кем не общался. Всю ночь Грир слышала, как он играет в видеоигры на своей старой консоли. Чтобы избежать стычек, Конан приходил в школу на два часа раньше и выглядел таким же убитым, как коллеги Фредди Моргана, идущие, ссутулившись, к заводу HortiPlastics, на котором работало полгорода. Конан, вероятно, представлял, как в конце концов окажется там же и сборочный конвейер унесет то, что осталось от его мечты.

Грир было больно видеть, как брат лишается того огня, который питал ее. Мальчишки-забияки сталкивали Конана с лестницы, плевали ему в волосы и, если верить слухам, поступали гораздо хуже. Она понятия не имела, как Конан стал школьным изгоем. Должно быть, все дело в его бесхитростном круглощеком лице. В их школе, расположенной в ста пятидесяти километрах к северу от Канзас-Сити, учились самые разные ученики, но вирус расовой вражды нужно было куда-то девать – так почему бы не в воронку, удобно расположенную в горле Конана Моргана?

Лучшее, на что могла надеяться Грир, – что псевдоопустошенность Конана компенсировали грезы наяву, такие же приятные, как у нее. Выпирающие ребра Касима были последним воспоминанием, которое унесло ветром, как простыню с бельевой веревки.

Снаружи раздались по меньшей мере четыре голоса. Может, мисс Джемиша и сеньорита Магдалена обменялись упреками в адрес Сэма Хелла и Хосе Фрито? Грир так не думала. Один из голосов, высокий и настойчивый, точно принадлежал мистеру Вилларду, руководителю клуба «Саннибрук», куда мог вступить каждый житель «Последнего прибежища». Клуб заседал ежемесячно, чтобы, как писали в рекламе, «обсудить проблемы и поделиться идеями».

С точки зрения Грир, обсуждать означало ругаться, а делиться – обвинять. Даже когда членам клуба «Саннибрук» удавалось о чем-то договориться, у них не было абсолютно никаких полномочий, чтобы подать петицию владельцам парка. На асфальте были такие глубокие выбоины, что в них играли дети. Дворы затапливало при малейшем дожде, и тогда всплывали не только нечистоты, но и использованные иглы и пакетики из-под наркотиков. По словам Фредди Моргана, за три года арендная плата подскочила на 30 %. Грир было пофиг. Восемнадцать лет жизни показали ей, что богатые богатеют, бедные беднеют, а порядки никогда не меняются.

Основная группа из шести воспитателей тем не менее продолжала проводить ежемесячные собрания среди обломков детской площадки. Теперь, когда Грир полностью проснулась, она могла узнать каждый недовольный голос. Она относилась к каждому его обладателю с предубеждением, и прямо сейчас, когда Грир была чертовски уставшей, ей было все равно.

Мисс Джемиша: Грир поклялась, что никогда не станет таким быдлом. Мисс Джемиша качала головой, как кобра, постоянно использовала жест «поговори с рукой», спорила неумело, но громко, тело колыхалось под слишком тесными серо-розовыми свитерами.

Сеньорита Магдалена: бесяче порядочная, с харизмой картона, окруженная множеством совершенно одинаковых детей. Ее улыбка Моны Лизы означала: она довольна тем, что проведет остаток жизни в этой адской дыре бок о бок с Хосе Фрито.

Мама Шоу: ископаемое с Ямайки. Ее лицо было покрыто такими глубокими морщинами, что напоминало сдувшийся футбольный мяч. Она постоянно болела, ее влажный, оглушительный кашель не давал Грир спать полночи. Весь трейлер мамы Шоу провонял мочой. Зачем она вообще коптила небо?

Драско Зорич: серб с отсутствующим взглядом и поджатыми губами, невыносимо самодовольный. Его неприязнь к коллегам по клубу была очевидна. Мускулы отнюдь не впечатляли: он был бездельником, которому нечем было заняться, кроме как качаться у себя во дворе.

Мистер Виллард: бывший преподаватель местного колледжа, крупного телосложения, в парике, похожем на берет. Белый и, естественно, главный. Повестка дня, о которой он постоянно вещал, сжав кулак, сводила Грир с ума. Он излагал максимум два пункта, а потом начинались ссоры.

И конечно, Фредди Морган, ее папочка, чья невыполнимая, как понимала Грир, задача заключалась в том, чтобы успокоить эту толпу недоумков.

Во время собраний клуба «Саннибрук» никто не мог спать спокойно, даже в маске для сна и берушах. Только поэтому Грир хотела бы, чтобы в клуб пригласили самого тихого жителя, сирийца с забавным именем Фади Лоло. Он был одним из пятидесяти с лишним сирийских беженцев, которых город приютил за последние два года. Это был негласный рекорд штата Миссури. При переселении приоритет отдавался сирийцам, имеющим семьи, инвалидность или проблемы со здоровьем. Социальные пиявки, как их называли местные работяги с HortiPlastics.

Большинство сирийцев разместились в жилом комплексе на городской площади: их селили вместе, чтобы после переезда им было проще. Фади Лоло – неизвестно, сам постарался, или просто не повезло – оказался в «Последнем прибежище». Если кто и достоин был клуба мистера Вилларда, так это он. Каждый день Грир видела, как Фади Лоло разъезжает на дрянном велосипеде, останавливаясь, чтобы собрать мусор с газонов соседей, и каждый день ей хотелось что-то сказать – слова благодарности, наверное. Очевидно, что Фади Лоло хотел принести максимум пользы этой дыре. Он и так делал в десять раз больше, чем клуб «Саннибрук».

Лучше всего то, что Фади Лоло, несмотря на флегматичность, был даже тише, чем Драско Зорич. Фади тихо говорил, тихо ходил, тихо ездил на велосипеде, тихо жил. Сегодня клуб «Саннибрук» работал на полную катушку в неприлично ранний час. Вчера вечером папа именно поэтому предупредил, чтобы Грир была дома к десяти: утреннее собрание обещало быть шумным.

Темой были кражи со взломом. Никто не мог бы назвать кражи со взломом в «Саннибруке» внезапными: они были хроническими. Последняя волна затронула всех жителей северо-восточной части. Некоторые указывали на Фади Лоло, новоприбывшего, у которого, вообще-то, было самое быстрое средство передвижения – велосипед, хоть и расшатанный. Папа умолял Грир прийти на это собрание – только на это. Все в «Последнем прибежище» знали, что Вена Морган воровка, и, по их мнению, это означало, что у ее дочери тоже может быть рыльце в пушку.

– Когда люди пытаются выставить тебя хуже, чем ты есть, смотри им прямо в глаза, – советовал Фредди Морган. – Смотри на них искренне, и тогда они поймут, что к чему – и кто ты такая. Поверь мне на слово.

Прости, папочка, но к черту. Похмелье навалилось на Грир, как беременность. И все же ей придется вытащить задницу из постели. Это будет ее девятый прогул, еще два – и Грир останется на второй год. В выпускном-то классе! Это разрушит весь план Фредди по возвращению их жизни в нормальное русло.

Крики снаружи усилились втрое, и Грир уткнулась лицом в подушку. Задыхаясь, она видела, как перед глазами проносится вся жизнь: десятилетняя Грир Морган вскакивает с кровати в темноте раннего утра и примеряет перед зеркалом камуфляжный пуловер, который одолжил ей папа. У Конана, который тогда жил с ней в одной комнате, тоже был пуловер, и они хихикали и шикали друг на друга – мама спала, – прежде чем на цыпочках выйти на улицу, где папа загружал вещи в машину. Они ехали втроем по пустынным дорогам, похожим на серые молнии в черной бархатной тьме, пока не доезжали до какого-нибудь случайного поворота – папа всегда знал, куда свернуть.

Если была осень, то добычей были гуси, индейки или олени. Если зима, то перепела, фазаны или утки. Как только папа здоровался с другими мужчинами – все они были белыми – и отправлял их на охоту, он замолкал. Восхитительная тишина окутывала Грир, как теплое одеяло. Девочка впадала в экстаз от хруста веток, мягких шагов отважных животных, невесомых прыжков птиц и бабочек. Точно так же, как годы спустя Фади Лоло, похоже, нашел покой в тихих велопрогулках по «Последнему прибежищу».

У Фредди Моргана было полное охотничье снаряжение, и обоим детям разрешалось стрелять из оружия один раз за охоту. Конан плакал, глядя на убитых на дороге животных, но ему нравилось оружие; отдача била ему в плечо, как мальчишки в школе, только в хорошем смысле. Грир предпочитала лук. Она никогда ни во что не попадала, но пускать стрелы было настоящим гимнастическим искусством. Упругость тетивы. Скрипучее сопротивление дерева. Резкий удар тетивы о нарукавник. У папы тоже перехватывало дыхание, когда он видел, как дрожат сухие листья при полете стрелы.

Ни одно удовольствие в жизни Грир не было таким чистым. Было 24 октября, самый разгар охотничьего сезона, и Фредди Морган каждые выходные уезжал куда-нибудь.

Когда она перестала ездить с ним? Грир не обращала внимания на шум на улице и напряженно размышляла. В тринадцать лет. Тогда у нее начались первые месячные. Возможно, они ассоциировались у нее с мифами о том, что кровь привлекает хищников. Или дело было в том, что мама вручила ей пакет с тампонами? Грир знала, что тампоны краденые, но все-таки воспользовалась ими. И ей было тошно представлять, что какая-нибудь особа благородных кровей уже брала эти же тампоны.

Снаружи раздался крик. Грир вскочила, срывая с себя маску. Крики были частью фона «Последнего прибежища», но этот был пронзительно-грубым. Грир выдернула телефон с зарядки, включила и набрала девять-один-один, готовясь нажать кнопку вызова.

Сделала паузу и прислушалась. Спорят. Ладно. Страшнее, когда они перестают это делать.

Грир спустила голые ноги с кровати. Подняла с пола спортивные штаны, натянула их и просунула голову и руки в толстовку с капюшоном. Палить прогул перед папой не входило в ее планы, но планы трещали по швам. Она могла бы запить аспирин отцовским холодным кофе и все равно успеть в школу ко второму уроку. А если приструнить как следует спорщиков из клуба «Саннибрук», их возмущенные лица скрасят ей целый день.

Грир сунула ноги в шлепанцы, зацепив ремешки пальцами ног. Шаги были такими громкими, что в висках стучало, когда она проходила мимо открытой ванной, а по коже бежали мурашки от морозного воздуха, проникавшего сквозь фанерную перегородку. Грир прошла мимо пыхтящего холодильника, обугленной плиты и ржавой раковины и выглянула в окошко на входной двери.

Сквозь туман она могла разглядеть половину игровой площадки. В траве валялись скрепленные листы бумаги – наверняка повестка дня от мистера Вилларда. Грир прижала нос к стеклу, чтобы рассмотреть получше. В траве возле замерших качелей кто-то лежит? Она извернулась, пытаясь разглядеть.

Какая-то фигура метнулась слева направо, напугав Грир. Она моргнула, и фигура исчезла. Где-то хлопнула дверь, а затем послышались приглушенные крики. Позже Грир вспоминала, как ее охватил леденящий душу страх: она напряглась так же, как тогда на улице, когда ее преследовал какой-то мужчина. Она подождала, пока адреналин уймет головную боль, и хотела снова прильнуть к окну.

Но ее лоб так и не коснулся стекла.

Шлеп! Что-то большое, похожее на летучую мышь, ударило в окошко. Грир отскочила, запутавшись в шлепанцах. По другую сторону окна виднелась ладонь с растопыренными пальцами. Ногти царапали стекло, издавая пронзительный скрежет.

Рука соскользнула с влажным чмоканьем, оставив после себя кровавый отпечаток, настолько пугающий, что Грир могла только смотреть, как человек сползает по стене трейлера. Когда звук прекратился, Грир даже не знала, что происходит.

«Он все еще там? Ушел? Он был ранен? И где папа? Надо было пойти в школу», – думала она, берясь за дверную ручку.

Они переехали сюда четыре года назад. С тех пор в «Последнем прибежище» регулярно возникали сомнительные, даже опасные ситуации, и эта была лишь очередной.

Солнечные блики красиво переливались на хрустальной черепице и металлических ограждениях. В мире царила особая тишина, как в лесу, когда Фредди Морган ходил на охоту: симфония птиц и насекомых. И только спустившись по ступенькам и погрузив босые ноги в мокрую траву, Грир поняла, что даже такие тихие виды и звуки могут скрывать непостижимое.