Конец начался безобидно: Пэдди протащил кресло Рэмси Дилана по темной студии и припарковал прямо возле камеры 2.

За этим могло стоять нечто невинное. Так, например, усаживают дедушку перед телевизором в День благодарения, чтобы он посмотрел матч. За Диланом следили с момента прибытия. Бейсман сказал Чаку, что Скотти Рольф мог подсыпать вице-президенту наркотики, когда тот, скажем, отошел в туалет, поддавшись зову мочевого пузыря или кишечника. Чак и сам беспокоился о такой возможности, но все же допустил, что Дилан сам попросил привезти его к съемочной площадке. Это экстравагантное решение могло быть признаком улучшения состояния Дилана.

За два дня до этого Зои заняла место новостника, чтобы Чак мог познакомиться с новоприбывшими. Встреча прошла в формате бизнес-ланчей, как раньше, но высококлассный ресторан сменился кухней в студии, а фирменное блюдо от шеф-повара – крекерами с арахисовым маслом. Чак ощутил укол былого эгоизма, увидев на столе потрепанные высокие ботинки Скотти Рольфа. К крышке от банки с арахисовым маслом прилип шнурок его ботинка. Четыре слоя фланелевых рубашек Скотти были распахнуты, как у трупа в медицинском колледже, а волосы растрепались, как хеллоуинский парик. Недалеко от истины: его лицо стало белым, как пластик, что только подчеркивало засохшую в ноздрях кровь.

Слева от Скотти в кресле-каталке покоилось то, что осталось от Рэмси Дилана. Напротив сидел Пэдди, огромный и мягкий, как игрушка с карнавала. Скотти узнал только, что Пэдди – это сокращение от Пэддингтон. Не зря он подумал, что тот похож на плюшевого мишку. Никаких мыслей в его голове больше не было. Неудивительно, учитывая, что вместо крекеров перед Скотти лежали горки таблеток. Чак, как бойскаут, не проявлял интереса к запрещенным препаратам, но никого не винил за их употребление в такое время.

Но его мучил зуд. Зуд в сухожилиях, жжение в костях прямо под кожей. Приступ начинался всякий раз, когда Чак вставал из-за стола, но никогда не был так силен, как сейчас. Сотни раскаленных проводов пронзали лоб, щеки и подбородок. Казалось, в теле включилась аварийная сигнализация и теперь вопит. Что-то в этих незнакомцах пугало Чака.

Странно было бояться сморщенного, застывшего инвалида и двух вялых торчков. Или нормально? За прошедшую неделю Чак, измученный блужданием по новостным сюжетам, начал склоняться к мысли, что мир рухнул не из-за зла, а скорее из-за апатии. Отказываясь смотреть, ты перестаешь видеть. Переставая видеть, перестаешь чувствовать. Перестань чувствовать, и тебе конец. Потому что уже слишком поздно.

Пэдди нарочно кормил Дилана как можно быстрее. Арахисовое масло размазалось по лицу вице-президента, которое Пэдди, с трудом сдерживая смех, обрамил липкой бежевой эспаньолкой. Скотти, наконец-то убрав ноги со стола, прилепил на бородку из арахисового масла несколько драже M&M’s, словно разноцветную оспу. Из-под закрытых глаз Дилана потекли слезы.

– Кажется, ему не нравится, – заметил Чак. – Мистер Дилан? Вы меня слышите?

– Это слезы радости! – воскликнул Скотти. – Он любит нас, правда, Пэдди?

Пэдди взъерошил волосы Дилана, и Чака охватил приступ зуда.

– Старина Рэмси очень благодарен нам, потому что у его кресла сели батарейки. Не так ли, старина Рэмси?

Дилан закашлялся, поперхнувшись арахисовым маслом, а зуд тем временем проник Чаку в мозг.

– Знаете, как называется маленькая соломинка, с помощью которой он всем управляет? «Потяни-и-затяни». Или все-таки «Сосни-и-трахни»? – Скотти потер подбородок. – Никак не могу вспомнить.

Дилан начал всхлипывать. Чак сжал кулаки, чтобы не впиться в лицо ногтями.

– Пэдди, почему бы тебе не отвести Дилана в туалет? – спросил Скотти. – Ему, наверное, подгузник сменить надо.

Пэдди ухмыльнулся, явив миру недожеванный крекер, и покатил Дилана. Тот резко открыл глаза и посмотрел на Чака, но так быстро, что Чак не понял, действительно ли видел в его глазах мольбу о пощаде. Скрипучий смех Скотти сопровождал каждый поворот колесиков.

Может, что-то предпринять? Бейсман немного его разгрузил, пригласив на встречу с новоприбывшими, и Чак был рад, что это был Бейсман, а не Зои. Ему не понравилось, как Скотти смотрел на стажерку. Как будто она была Фокси Фионой, а он – Джей-Джеем Джалопи. Чак не боялся Скотти (художник-мультипликатор, мягко говоря, был слабоумным), но поэтому, похоже, тот и таскал с собой Пэдди.

Рэмси Дилана припарковали сантиметрах в десяти от камеры 2, прямо в поле зрения Чака. Это не должно было его волновать, но волновало. Зазудело так, словно на догорающую спичку выплеснули ведро бензина. Массивная фигура Пэдди за спиной Дилана только усугубила ситуацию. Чак приказал себе не нервничать, прищурился, фокусируясь, и Дилан и Пэдди стали размытыми пятнами на фоне. Посмотрел в объектив и откашлялся. Начал:

– Подгнило что-то в Бельгийском королевстве…

Эка он быстро облажался. Как в прежние времена, захотел блеснуть и спутал цитату. Очередной конфуз. Чак запаниковал, и огонь этой паники мог унять только ChuckSux69.

Пэдди весело фыркнул, положил тяжелые лапы на спину Дилана и начал массировать плечи вице-президента. Чак мог легко представить себе ситуацию, где этот жест был бы проявлением доброты. Бейсман предположил, что Пэдди был дилером Скотти, но… Вдруг это физиотерапевт Рэмси Дилана, пришедший 24 октября, чтобы сделать тому массаж?

Приятная иллюзия, однако, быстро угасла. Пэдди наклонился к уху Дилана и, что-то невнятно пробормотав, произнес три первых и последних слова, которые слышали от него в этих стенах:

– Сосни-и-трахни.

На двенадцатый день работы ведущим Чак утратил волшебную манеру речи. У него пропал голос. Попросту выдохся. Внезапно наступившую тишину заполнили отдаленные стуки упырей по двери лестничной клетки. Пэдди взвизгнул как крыса, и отпустил тормоз инвалидной коляски. Дилан отчаянно затряс головой, насколько позволяло состояние. Каждый оборот колес отдавался в мозгу Чака простыми словами: сосни, трахни, сосни, трахни.

– Прекрати, – сказал Чак. Его лицо горело от зуда.

Глаза Пэдди весело светились в полумраке.

– Личико, – заговорил в наушнике Ли. – Что происходит?

Чак ткнул в сторону компании за камерой 2.

– Может, вы и привели сюда мистера Дилана, но он вам не принадлежит, он обычный человек. Что бы вы с ним ни делали, я хочу, чтобы вы прекратили. Пожалуйста. Прошу по-хорошему.

Пэдди все так же пялился на него. Ли все так же задавал вопросы. По студии разнесся громкий сигнал тревоги. Чак услышал, как распахнулись двери. Послышались приглушенные голоса, чьи-то быстрые шаги. Фигура, окутанная красным светом, выскользнула из темноты, и Чак взмолился, чтобы это был Натан Бейсман, его продюсер, промоутер, защитник. Но свет софитов на сцене выхватил растрепанные волосы и фланелевые рубашки.

Скотти Рольф приподнялся на цыпочки и прошептал что-то Пэдди на ухо. Пэдди задумался, кивнул и скрылся в темноте за камерами: кто-то приглушил освещение в студии до прежнего уровня. Скотти взобрался на возвышение и сел в кресло ведущего. Чак уставился на него. Как и упыри, Скотти выглядел как человек, но не был им. Голубые вены просвечивали под покрытой слизью белой кожей. Огромные затуманенные глаза бегали, словно следя за полетом шмеля. Верхняя губа была ярко-красной от крови, капавшей из носа.

Застыв от шока, Чак не делал ничего. А Скотти тем временем взял микрофон и прикрепил к самой верхней фланелевой рубашке. Расправил страницы пыльного сценария, зачесал назад крашеные блондинистые волосы и отлепил губы от гниющих зубов.

– Здравствуйте, я Скотти Рольф. – Голос потек как плавленый сыр, пародируя все, что когда-то олицетворял Чак Корсо. – Добро пожаловать на «Добрый вечер, Америка», вашу любимую программу, рассказывающую о конце света, каким мы его знаем. Ко мне присоединился Чак Корсо, манекен из магазина, оживленный сатанинским ритуалом. Поздоровайся с народом, Чак.

Чак наблюдал, как по сияющему лицу Скотти катится пот. Он словно был очень далеко отсюда, за сотни километров от стола ведущего. В животе началась резь, словно из проглоченного семени вырос колючий куст.

– Ну, – сказал Скотти, – может, Чаку и нечего сказать, но он все равно не так уж и плох для человека из пластика, я прав? Прежде чем мы перейдем к описанию последних судорог умирающей страны, я хочу воспользоваться моментом и сказать, какая честь быть здесь, в редакции новостей WWN. Просто охренеть. Я ваш фанат. Серьезно. Твое шоу очень веселое, Чак. Просто уморительное. Это ж комедия, да? Погоди. Комедия же?

Отсюда, из-за стола, Чаку было не видно, но в студии творился сущий кавардак. Беготня, ругань, падения, глухие удары, визг, треск. Не в силах понять, что происходит, Чак не мог оторваться от резкого голоса Скотти, хотя тот и напоминал растущее у него в животе колючее ощущение, в свою очередь слишком уж похожее на зуд, терзающий лицо.

Чак распознал эту новую эмоцию с легким удивлением. Честолюбие ему было знакомо. Радость, удивление, отвращение к себе, грусть – тоже. Тщеславие Чак знал лучше, чем все остальное, вместе взятое. Но это был гнев, а вместе с ним пришло осознание того, что Чак завоевал доверие нации к себе и своему каналу. Больше, чем доверие, – веру в то, что помощь и сочувствие все еще существуют. Он не позволит этому сопляку уничтожить его.

– Отойди от стола, – сказал Чак.

Скотти проигнорировал его.

– Срочные новости: мы обречены! С другой стороны, мы были обречены с тех пор, как начали выбрасывать из наших «Шевроле» небиоразлагаемые упаковки из «Макдоналдса». Или с тех пор, как стали кормить детей в ресторанах вьетнамской кухни. Или с тех пор, как поработили африканцев, которые просто занимались своими делами. Так или иначе, как аукнется, так и откликнется, верно?

Из глубины студии донесся резкий скрежет тяжелого предмета, который катили по бетонному полу. Не то сорок, не то пятьдесят стонов, многоголосых, как звуки органа в кафедральном соборе, раздались с поразительной четкостью, все одновременно.

– Личико, берегись! – крикнул Бейсман из темноты. – Пэдди отодвинул эту хрень от…

– Толкай! Толкай! – крикнула Зои.

– О, черт! О, черт, черт! – крикнул Фесслер.

Гнев наполнил Чака, осветил его, как тыквенный фонарь. Скотти Рольф лишал людей милосердия и веры, и опрокинуть его было ничем не хуже, чем расцарапать пылающее лицо.

– Ты говоришь все это, – сказал Чак, – потому что хочешь поумничать. Но это просто… позерство. Позерство – вот что нас погубит.

Скотти дотронулся до несуществующего наушника.

– Что? Погодите. Срочные новости: люди уже лет двадцать не смотрят по телику новости, Чак! Хочешь предъявить за отношение к делу? Люди смотрят срач, чувак. Вот и все. А ты один из типичных обывателей Америки, поздравляю!

– Ты и люди вроде тебя. – Чак еще не закончил. – Вы просто комментаторы. Вот и все: ты комментируешь. Заставляешь таких же, как ты, комментировать в ответ. Говоришь людям с другим мнением, что они тупые, но не можешь сказать ничего оригинального. Ничего искреннего. Ничего, что могло бы кому-то помочь. Ты ничего не пытаешься сделать. И никогда не пытался. Ты нам не нужен.

– О, еще как нужен, мистер Манекен! – Скотти широко развел руками. – Когда мир сходит с ума, единственное лекарство – это безумие! Теперь весь мир – это «Вечеринка Джей-Джея»! Мы все – раздолбанные драндулеты, которые думают, что они лобстеры на ужин! Так что отрывайтесь на полную! Бухайте! Курите! Нюхайте! Живите, вшивые божества! Живите!

– Держи… – Бейсман задыхался. – Достань… черт, нет, следи за…

– Я не могу! – вопила Зои в ужасе. – Падает! Они приближаются!

– Черт, черт, черт. – Фесслер бежал со всех ног. – Черт, черт, черт, черт, черт…

Рядом с Чаком бушевала баталия, бумаги и ноутбук разлетелись по студии. В поле зрения появился Пэдди, и Скотти вскочил, зааплодировал, увидев, что тот тащит упыря. Да не просто упыря, проникшего-таки в студию, а…

Пэдди швырнул на стул рядом с собой Рошель Гласс.

Когда Чак видел ее в последний раз, она выглядела неважно: в рассеченном горле пузырилась кровь, глаза стали жемчужно-белыми, как слюна. Сейчас Гласс выглядела еще хуже. За две недели в состоянии трупа ее кожа начала шелушиться. Отвалившиеся пряди волос каким-то образом цеплялись за голову. Плоть позеленела, а крупные вены стали фиолетово-мраморными. Все это, возможно, удалось бы скрыть с помощью целого каравана визажистов, но они не смогли бы исправить величайший грех – лишний вес. Полости тела Гласс раздулись от трупных газов, и дизайнерский костюм разорвался в клочья.

Чак напрягся. В прошлый раз ему повезло отделаться всего лишь вырванным клоком волос. Но сейчас, как только Рошель Гласс шлепнулась на стул, ее тело перестало дергаться. Молочно-белые глаза расширились. Она выпрямилась, подняла руку со сломанными ногтями и неуклюже пригладила жалкие остатки волос. Скотти Рольф стоял справа от нее. У него отвисла челюсть от изумления, как и у Чака. Гласс помнила. Этот свет, эти камеры. Ее последним желанием было занять этот стол, и она наконец-то это сделала.

– Фла-аггх, – сказала она довольно дружелюбно. – Ма-а-ахххррггх. – Гласс наклонила голову для пущей выразительности, и из ее уха потекла черная жижа. – Сла-а-аммф.

Чака посетило видение, невероятно прекрасное. Он и Гласс – эта самая Гласс – работали вместе. В воображении Чак уступил экранное время Гласс, которая сейчас размазывала по сценарию черную жижу и бессвязно стонала.

А где-то во внешнем мире упыри, бродящие мимо телевизоров, остановились, привлеченные ее голосом. На кабельном телевидении и раньше случались прорывы. Барбара Уолтерс, первая женщина-ведущая с программой NBC Today. Макс Робинсон, первый черный ведущий с программой ABC World News. После смерти Рошель Гласс, возможно, совершит последний прорыв, соединив две половины расколотой страны, и Чак будет гордиться тем, что сидит рядом с ней.

Видение длилось всего секунду. Три упыря с белыми, как волны прибоя, глазами выплыли из тьмы студии, следом – дюжина других, с серыми, как морская пена, руками. Следом «брызнуло» слишком много упырей с лестничной клетки, чтобы Их можно было сосчитать. Наверное, Пэдди не собирался всерьез позволять упырям проникнуть в студию, но в этом прелесть прямого эфира.

Даже в густом полумраке Чак мог различить живых: они, в отличие от мертвых, двигались хаотично, непонятно что ища. Он увидел, как Тим Фесслер бросился на кухню, в тупик, где ему суждено было стать очередным крекером с арахисовым маслом. Зои Шиллас хромала – возможно, повредила ногу. Но Чак заметил, как блеснула связка ключей, а значит, Зои направлялась к лифту.

Скотти Рольф столкнул Пэдди со сцены. Рыхлый гигант приземлился перед камерой 3, его тюленья туша сбила с ног толпу упырей, которые радостно накинулись на него сверху. Скотти, почти обезумевший, забрался на стойку ведущего, чтобы лучше видеть. Он смотрел на Зои и выход из лифта. Его радар зафиксировал цель, и Скотти согнул колени, готовый проскочить мимо кучи упырей. «Топлива» в нем было полно – возможно, успеет.

Грудь Скотти взорвалась. Кости, мясо и кровь разлетелись во все стороны. Долей секунды позже все услышали выстрел. Стрелял Натан Бейсман, который, прихрамывая, выбрался из толпы упырей, сжимая дымящийся ствол Кваме. Скотти упал на колени, из груди, как из ополовиненного бочонка, хлынула кровь. Когда Скотти свалился со стола ведущего, Бейсман бросился в противоположную сторону и ударился о стол с такой силой, что загремела вся съемочная площадка. Его голова была прямо под Чаком, на переднем плане самого жуткого кадра, который когда-либо делала камера 2. Он стрелял, стрелял, стрелял, стрелял в упырей.

– Личико, продолжай! Не останавливайся!

– Они в студии, – доложил Чак прямо в камеру, мгновенно вернувшись к работе. Несмотря на дергающийся труп Скотти и нервирующее присутствие Гласс, он по-прежнему оставался верным помощником своего преданного продюсера. – Это наш последний эфир, леди и джентльмены, повторяю, наш последний эфир!

Бейсман продолжал стрелять. Бам-бам-бам-бам-бам-бам!

– Новость в том, – спокойно сказал Чак, – что мы скоро умрем.

Гласс уставилась на него. Ее рот открывался и закрывался, подражая. Она склонила голову набок, повторяя его жест, облезлая бровь взметнулась на шелушащемся лбу. Чак судорожно вздохнул, решив воспринять движения Гласс как знак того, что делает все как надо. Если он быстро и правильно изложит свой последний сюжет, то, возможно, добьется величайшего успеха в жизни – неважно, живые это увидят или мертвые. Чак повысил голос, чтобы его услышали сквозь грохот разрывных пуль, треск мебели и голодные стоны.

– Мы больше не можем вам помочь. Теперь вы сами по себе, все вы. Вспомните, что вы видели здесь. Упыри… Они захватили все. Музеи, фабрики, электростанции, озера и реки, шоссе, дома. Но не теряйте надежды. Пожалуйста, не теряйте надежды. Возможно, это было нужно. Правительство, военные, средства массовой информации – все это прогнило. А если прогнило, не значит ли это, что все заранее принадлежало Им, гниющим?

Последним из предметов мебели пал, собственно, стол, когда упыри врезались в него слева и справа от сцены. На краске появилась трещина в виде молнии. Взвизгнули шурупы и гвозди. Упыри навалились с обеих сторон, и обе половины рухнули, как и весь мир. Сверху посыпались искры, и подсветка погасла, оставив только главный свет, чтобы осветить фирменное блюдо вечера – Чака Корсо. Упыри окружили его, беспорядочно хватая руками. Кроме Рошель Гласс, чьи пустые глаза по-прежнему были устремлены на столь же пустой телесуфлер. Ее омертвевший подбородок поднимался и опускался под свисающим черным языком.

Бейсман забрался на остатки стола, как раз туда, где раньше стоял ноутбук Чака. Он перестал стрелять. Взял пистолет в правую руку, а левой взял руку Чака, так что вместе их кулаки стали вдвое больше. Хотя пожилой мужчина был весь в поту и струпьях, он улыбнулся, наконец-то став мучеником, каким всегда мечтал стать.

– Мы сделали это, Личико, – сказал он.

Слезы Чака охладили зуд, охвативший лицо и всю голову. Он кивнул, хотя, по его мнению, именно Бейсман сотворил чудо с Чаком Корсо. Достаточно было взглянуть на Гласс, которая непринужденно болтала челюстями перед своими божествами, чтобы понять: трансформация Чака была более радикальной, чем превращение в упыря. Он хотел поблагодарить Бейсмана, но смог только кивнуть, когда на него надавили две стены разлагающейся плоти.

Бейсман подмигнул, приставил пистолет к виску и уставился в камеру 2.

– К черту Янски, – сказал он. – Запомните Бейсмана.

Голова продюсера взорвалась. В ярком студийном свете его череп превратился в красный воздушный шар, который разок качнулся и распался. Обезглавленное тело дернулось назад и упало на пол за спиной Гласс. Упыри застонали и наклонились за первыми порциями свежего мяса. Матовое стекло за столом разлетелось вдребезги, буквы WWN раскололись.

«Идея WWN тоже раскололась», – подумал Чак, когда его стул отбросили в сторону и он приземлился лицом на усыпанный стеклом пол. Скотти Рольф был прав в одном: единственному источнику правды больше нет места в этой Америке. Каждый будет владеть собственным крохотным кусочком правды, каждый осколок стекла будет отражать образ владельца – миллион истин, но ни одной правды. Интересные мысли, учитывая, что рядом – голодные слюнявые упыри.

Чак Корсо сражался. Само собой, сражался. Навалились упыри. Их было слишком много, Они путались и мешали друг другу. Но вот один высвободился и приземлился на Чака – высокая чернокожая женщина с посеревшим лицом, успокаивающе контрастирующим с белоснежными глазами. Чак заметил странную табличку с именем, прикрепленную к ее блузке. Он неожиданно узнал имя своей убийцы.

Энни Теллер схватилась обеими руками за голову Чака. И тут поджидал еще один сюрприз: женщина при падении оперлась на раскрытые ладони. Здоровенные осколки стекла торчали из ее ладоней, как лезвия.

Чак ничего не мог поделать. Он ощутил, как покалывает нижнюю губу, словно на морозе, когда ее отрезали. Видел, как отсекли кончик его носа. Как срезали обе брови. Наблюдал, как они колышутся у него перед глазами, словно гусеницы. Остального Чак не мог видеть, но почувствовал с совершенной ясностью. Рассеченный лоб. Отрезанное левое ухо. Липкое, тягучее ощущение, будто с его лица снимают кожуру, как с апельсина. Он рассмеялся свободным смехом, не стесненным губами и кожей. Чак уже много раз попадал под нож: блефаропластика, ритидэктомия, все эти прекрасные процедуры, – но эта подтяжка лица превзошла их все, раскрыла его истинную сущность и наконец заставила смириться с ненавистным прозвищем: Личико.