Кто-то умирает. Кто-то другой учится жить. Честный обмен и лучший способ, которым Грир могла бы построить свою новую жизнь. Это были худшие времена, как в первой главе той знаменитой книги, которую Грир не могла вспомнить. Однако она помнила и вторую половину этой фразы.

Несмотря на невероятные трудности, у нее завязался роман. Здесь, в холодном захолустье задрипанного Миссури. Хотя к охоте Грир относилась хорошо, ей никогда не нравились походы. Жилище Морганов было не очень удобным, но за те девять дней, что она провела с Мьюзом, они уже поспали на сене в сарае, на подстилках из сухих сосновых иголок, в утлой лодке и на самой земле, просыпаясь мокрыми от росы. Роса и запахи травы, коры и друг друга. И Грир это нравилось. Очень нравилось.

– Я подумал, что лучшее место для укрытия – снаружи. – Мьюз был пьян, но у него была хорошая чуйка. Те, кто оказался заперт в трейлерах в «Последнем прибежище», или в средней школе Балка, или, как описал Мьюз, в каждом предприятии в Канзас-Сити, скорее всего, были обречены. Упырей было больше. Что еще хуже, Они были терпеливы. Если Они не смогут взломать дом, то дождутся, пока у вас не закончится еда и вы не рванетесь на свободу, сами став пищей.

Уйдя глубже в земли с длинной, ровной пашней и пустыми, поросшими травой полями, Грир и Мьюз почуяли беду. Они никогда не видели, чтобы упыри собирались в группы больше пяти. Чаще всего видели одного или двух на расстоянии полукилометра и заканчивали свои дела – копались в мусоре, перекусывали, собирали вещи, целовались, – прежде чем убраться подальше от опасности.

Иногда, поспешно уходя, они хихикали. Словно полицейский застукал их целующимися в парке. Это наводило Грир на мысль, что она, возможно, влюбилась. Когда она впервые подумала об этом – они только-только сблизились, – то отмахнулась от этой мысли. Пожилые супружеские пары в «Саннибруке» верили, что муж или жена нужны им для выживания, потому что кто еще знает, как вовремя оплачивать счета или правильно готовить кофе? Перенесите это чувство опоры и надежности в реальные ситуации, когда речь идет о жизни и смерти, и да, это, вероятно, будет похоже на любовь.

Грир знала все это, но все же удивлялась. Она никогда не влюблялась, даже близко нет. И предпочитала, чтобы все именно так и оставалось. Была страсть: бедный Касим и другие парни до него. Было то, что папа называл дружелюбием: парни, от которых Грир получала удовольствие, потому что они были интересными и вдохновляли ее быть интересной в ответ. Мьюз был «полным набором» и даже больше. Ходячий сборник историй, который любил слушать ее. Грир не думала, что у нее вообще есть истории, но Мьюз жаждал их, как будто заключение ее матери под стражу и темные дни в «Саннибруке» напоминали ему о ком-то.

Вскоре она узнала, что так и есть. Уилл и Дарлин Лукас, супружеская пара с тяжелой судьбой. Мьюз очень уважал их, настолько, что морщился, когда говорил о Лукасах, явно опасаясь, какая участь их постигла. Насколько Грир могла судить, Лукасы были единственными, кто любил самого Мьюза, а не выгоду, которую можно из него извлечь. Навыки и таланты Мьюза больше ни хрена не значили. Фермеры, плотники – теперь они были героями, хотя Грир подозревала, что обаяние Мьюза все еще может пригодиться.

Он был обезоруживающе откровенен в своем обаянии. Любил многих женщин, как сам выразился, и оплакивал их как часть своего прежнего мира. Грир обнаружила, что не возражает против того, чтобы быть последней в списке, а не объектом воздыхания. Выделяться в новом мире значило искушать смерть. Все, что Грир было нужно, – это чувство, с которым она проснулась 24 октября. Желание. Теперь у нее было желание, и очень большое; у Мьюза желание тоже было.

Их специальностью, если это можно так назвать, были рейды по пустым домам. В первом доме, на который они наткнулись, одноэтажном бунгало внутри разваливающейся фермы, Грир нашла бинокль. Поняв, какая это полезная штука, поспешила показать его Мьюзу. Она застала его роющимся в ящиках прикроватной тумбочки. Грир знала, что он ищет. Презервативы. По сравнению с другими парнями, которые дулись, как только слышали шуршание упаковки, это было потрясающе по-взрослому. Грир видела достаточно фильмов о конце света, чтобы понимать: забеременеть во время апокалипсиса – большая глупость.

На поиски презервативов ушло три дня. Казалось, что целая вечность, хотя могло уйти и три года. Грир надеялась, эта находка означает непрерывный трах, но нет. Всего четырнадцать презервативов. И все. Кто знает, когда они найдут еще, да и найдут ли вообще. Мьюз отмерял сексуальные заигрывания, как редкий напиток. Каждые три-четыре дня или когда случалось что-то особенное. Еще один признак ответственности, хотя Грир это не нравилось, и она не скрывала своего отношения.

– Эй, на чьей ты стороне в этой гражданской войне? – спросил Мьюз.

Игриво, но в то же время настороженно, будто бы Грир Морган была девушкой, с которой лучше держать ухо востро. Честно говоря, ей это льстило. Она ни разу не задумывалась, почему раньше перечила стольким учителям в Балке и никогда не отступалась от драк. Теперь стало кристально ясно: ей нравилось чувствовать себя опасной. Скучная и однообразная жизнь в Балке не позволяла утолить это чувство, но здесь Грир могла насладиться им сполна.

Это не означало, что Грир нравилось убивать упырей. Это нарушало их блаженство. Грир и Мьюз не ложились спать без установленной системы оповещения – обычно это была проволока по периметру, которую они разматывали каждую ночь и снова сматывали каждое утро. Трижды проволоку рвали. Это было чертовски страшно. В первый раз они были в сарае, а за спиной была только стена – грубая ошибка новичка, и слава богу, что им пришлось столкнуться только с одним упырем. Грир спала с мачете, и она раскроила череп упыря, как кокосовый орех. Осколки костей разлетались, как стружка.

В те ранние дни ее главным занятием было выживание. Это означало одно – лук.

Охотясь с папой, Грир в основном использовала ружье, но Фредди Морган пользовался и луком. Не составным, каким-нибудь из этих огромных, высокотехнологичных приспособлений, оснащенных осями, блоками и стабилизаторами. Нет, у него был простой английский длинный лук, в котором было что-то сказочное, но для попадания в цель требовалась практика. Грир выстрелила раз или два, но без особого успеха.

Однако теперь у нее было в избытке свободного времени. Так что она тренировалась. По несколько часов, каждый день. Ждала, пока они не наткнутся на какую-нибудь постройку или, по мере накопления опыта, на дерево или телефонный столб. Камнем выцарапывала мишень. С расстояния в пять шагов выпускала шесть стрел, находила их и выпускала снова. Тишина природы, которой Грир более всего наслаждалась, когда охотилась с папой, все еще ощущалась, только теперь в ней появился дополнительный элемент самосовершенствования. Достигая своей цели, Грир отходила от мишени уже на десять шагов, затем на пятнадцать.

Тетива хлестала ее по предплечью до крови, пока Грир не нашла кожаный ремень, не вырезала дополнительное отверстие и не затянула ремень вокруг уязвимой части тела. Мышцы спины опухли так, что кожа, казалось, вот-вот лопнет.

– Трапециевидная мышца, – сказал Мьюз, массируя большими пальцами ее воспаленную плоть. – Широчайшая мышца спины, – сказал он, опускаясь ниже. – Наружная косая мышца, – продолжил он, опускаясь еще ниже, дразня Грир поглаживаниями. Не для всех любовных игр нужен презерватив. Грир легла, прижавшись ноющей спиной к холодной земле, и нежно положила руки на растрепанные волосы Мьюза. У нее болели даже ладони.

Одна из шести стрел в цель – плохо. Три из шести – не помогут им почувствовать себя в безопасности в экстренной ситуации. Пять из шести – вот это уже что-то. Всего через неделю после начала новой кочевой жизни Грир пробивала почти центр мишени метров с тринадцати. Был ли это фантастический прогресс? Грир не знала, но ей было приятно. Она скорее предпочла бы теперь стрелять из лука с пятнадцати метров, чем бить мачете.

Мьюз оценил меры для повышения безопасности. Сказал, что оценил. Но правду ли сказал? Его насмешливые аплодисменты в честь успехов в стрельбе забавляли, усердная заточка наконечников стрел приносила пользу, а массаж распаленных мышц ввергал в экстаз. Но тьма, которая застилала его глаза, когда Грир практиковалась, уже один раз показывалась, когда она разрубила голову упыря. Мьюзу, похоже, не нравилось, когда она убивала.

Она спасала их задницы, а у него хватало наглости дуться из-за этого? Мьюз использовал ее охотничий нож, чтобы вырезать кружок из тракторной шины и закрыть резонаторное отверстие гитары, что позволяло ему играть тише, чем обычно. И играл, как только выдавалась свободная минутка. Старые песни, кроме одной, тайной новой «песни протеста», которую назвал «Уходи». Работал над ней день за днем, стремясь к непостижимому совершенству. Это был его значимый вклад в их жизнь?

Грир упрекнула себя. Мужская сила, крепкий дух – вот вклад ее спутника. Возможно, она слишком рьяно убивала тех, кто когда-то был человеком.

В остальном они были счастливы, но это недовольство Мьюза бесило Грир. Еще немного, и эмоции вырвутся наружу. Она поняла это на их десятый день вместе. Они держались слишком далеко от дорог, чтобы знать, где находятся, но Грир предположила, что в сорока километрах к северу от Канзас-Сити.

Лучшим найденным местом пока было коричнево-желтое одеяло ноябрьских фермерских угодий. Они обнаружили пикап, наполовину заполненный продуктами, которые прежний водитель не смог довезти: закончился бензин. Грир с Мьюзом с удовольствием нахватали деликатесов из этого рога изобилия: ветчину, печеные бобы, персики, хлопья и даже соус для пасты, который они добавляли в приготовленные спагетти.

У этого райского уголка было одно слабое место – длинный, пологий подъем на запад. У Грир и Мьюза не получилось бы достаточно быстро среагировать, если бы упыри преодолели его. А Они могли: на северной оконечности холма находилась ферма, и упыри, собравшиеся там по какому-то наитию, расхаживали по ней, натыкаясь на заборы, бункеры для зерна и силосные башни. Бо́льшую часть каждого дня Грир и Мьюз сидели на ветхих садовых стульях под деревьями у подножия холма, и Мьюз, словно орнитолог, наблюдал за Ними. Он редко соглашался на ее предложения спутницы подежурить. Держал бинокль так же бережно, как свою гитару. И как обнимал ее, Грир.

– Что ж, это что-то новенькое, – сказал Мьюз, отрегулировав фокусировку.

– Если бы мы нашли второй бинокль, – сказала она, – то могли бы дежурить по очереди.

– Я не против, – сказал он.

– Да, но, знаешь… – Грир передернула плечами: терпеть не могла нежности. – Я немного соскучилась по тебе, а у тебя к лицу чуть ли не приклеен пластиковый протез.

– У нас тут пара беглецов, наверное, в метрах сорока-пятидесяти. Видишь, вон, рядом с фермой? Похоже, они погнались за лошадью. Похоже… Не уверен, что правильно понимаю.

Грир вздохнула. Видимо, им снова пора. Она вытянула ноги, чтобы коснуться тачки, в которой они перевозили еду, снаряжение и, конечно же, гитару по имени Хьюитт. Три дня назад они сменили велик Фади Лоло на тачку. У Грир немного защемило сердце, когда они его оставили. Она скучала по ветру в лицо от велосипеда. Им бы добыть второй и уехать куда-нибудь. В Калифорнию, Мексику, Канаду.

– Куда бы ты поехал, – спросила она, – если бы мог поехать куда угодно?

– Они прекратили есть. Мне кажется, Они смотрят на нас. – Мьюз опустил бинокль, чтобы взглянуть на Грир. – Имеешь в виду место моей мечты?

– Ну да.

Его улыбка не переставала ее будоражить. Сливочные контуры его губ, слегка изогнутые клыки, волнистая борода.

– «Кэпитал Рекордс», без сомнения.

– Это что, магазин грампластинок?

– Это студия звукозаписи в Голливуде, ты видела ее в кино. Помнишь такое большое круглое здание, похожее на стопку пластинок на блюде? Гигантская игла наверху, мигающая красным? – Он начал было поднимать бинокль, но передумал. – Ага, вот и Они. Нужно собираться.

– Хочешь записать несколько песен? Я имела в виду фантазии не того масштаба.

Мьюз усмехнулся.

– Полная оркестровая версия «Уходи»? Да, я мог бы этим заняться. Но нет, я думаю о том, что у «Кэпитал Рекордс» есть такие эхо-комнаты. Они называются Вайн-стрит, восемь залов, в форме трапеции, без параллельных линий, понимаешь? В каждом зале особая реверберация. Туда ставят вокалистов. Синатра, Нэт Кинг Коул, «Бич Бойз» – все они там побывали. Черт, да даже «Бисти Бойз». На выходе получаешь пятисекундную задержку и затихание, похожее на послевкусие шоколадного сиропа, будто поешь в соборе Святого Патрика. Люди скажут, что теперь это можно делать с фильтрами, но это не то, если слух есть.

Мьюз встал и потянулся. Теперь Грир могла видеть упырей, стоявших метрах в сорока пяти. В сороковые Их сделали бы героями комедии: один невысокий и толстый, другой высокий и худой. На обоих были комбинезоны. Оба были кроваво-красные от подбородка и ниже. Они явно съели кого-то волосатого: к Ним повсюду прилипли густые, длинные пряди черных волос.

– Хорошо, «Кэпитал Рекордс», – сказала Грир. – Наши предсмертные крики в хорошем качестве.

– «Вайн-стрит» находится в десяти метрах под землей. Стены из десятисантиметрового бетона. И потолок толщиной в тридцать сантиметров, никакие упыри туда не доберутся. Я к тому, что если собираешься укрыться, то лучше это сделать в месте с некоторой историей, разве нет?

– Думаешь, ты первый, кто додумался до этого? Вся студия наверняка набита битком.

Он встал, сложил свой стул и протянул Грир руку, чтобы помочь подняться.

– Можешь себе представить, кто там сейчас? Самые знаковые исполнители мира, все вместе? Они ни за что не откажутся поджемить. Как сказали «Райчес бразерс»: «Если и есть рок-н-ролльный рай, то, знаешь, у них чертовски крутая группа». Я говорю о музыке последних дней. Этакое новое евангелие.

Мьюз сложил стул Грир и погрузил оба стула в тачку. Упыри были уже в тридцати метрах, ободранная плоть покачивалась при каждом шатком шаге вниз по склону, и теперь Грир могла слышать Их басовитый рев, напоминающий гул автомагистрали.

– Похоже, нам Они сниться будут, – вздохнул Мьюз.

– А пока что – бинокль, – проворчала Грир. – Второй бинокль.

– Если найдем – он твой. Это не проблема.

– А ведешь ты себя так, словно проблема.

– Да нет же! Кто-то должен дежурить, пока ты упражняешься в стрельбе. Я только начал привыкать к этому.

Вот оно, скрытое неодобрение.

– Это какая-то мужская фишка?

– Чего? Ладно тебе.

– Я на обороне. Это нечто унизительное?

Его глаза запылали. Грир видела эти проблески во время секса или побега. Скулы Мьюза заострились, кадык заходил ходуном.

– А это женская фишка? Нарываться на ссору?

Упыри были уже в двадцати метрах, на расстоянии небольшой парковки, здесь уже пора было начать по-настоящему обращать на них внимание. Грир, однако, хотела, чтобы обратил внимание Мьюз. На упырей, на нее, на все, что она делает, и на то, какое дерьмо творится вокруг, пока он поет: «Уходи, уходи».

– Одно слово – артист, – сказала Грир. – «Если бы блюз был женщиной». Тебе кто-нибудь говорил, что это сексизм? К тому же каждый раз, когда я выпускаю стрелу, ты так смотришь…

– Ну смотрю.

– Как будто не хочешь, чтобы я стреляла! Я слышу это по гитаре. Музыка становится грустной и все такое.

– Не мне указывать тебе, что делать. – Его голос стал мягче.

– Зато надо иметь свое мнение! Я хочу сказать, мы же вместе, да?

Как мог ответ на этот вопрос до сих пор пугать Грир в мире, где уже нет школьных танцев, вкусных ужинов или признаний в любви в социальных сетях? И все же медленное моргание Мьюза с таким же успехом могло быть зубами двух упырей. Теперь Они были уже на расстоянии классной комнаты, достаточно близко, чтобы Грир могла разглядеть Их родинки, морщинки у глаз, то, насколько тщательно Они побрились перед смертью.

– Мы вместе, леди, – сказал Мьюз, – но мир перевернулся с ног на голову. То, что я раньше считал нормальным, теперь меня тревожит. Говоришь, надо иметь свое мнение. Ладно, хорошо. Но я еще с ним не определился. Некоторые вещи кажутся неправильными вот и все.

– Как может быть неправильным убийство упырей? Они уже мертвы, Кинг-Конг.

– Что такое смерть? Люди что, просто придумали смерть? Может, смерть – это ритуальное событие. Похороны, молитвы и все такое – это и есть смерть. А тут… Я просто чувствую, что, возможно, мы поступаем неправильно. Как будто это испытание свыше, и мы его проваливаем.

Грир указала на очевидное: упыри уже были на расстоянии одной машины. Их ботинки хлюпали от свежей крови, пряжки на комбинезонах лязгали при поднятии рук. Подошли, пока они с Мьюзом спорили. За кем останется последнее слово? Или они просто позволят упырям схватить их ледяными окровавленными руками за горло, продолжая ругаться? Грир взялась за ручки тачки.

– Ты ведь знаешь, что твоя карьера взлетела, потому что ты врезал какому-то подонку со стволом по башке, да? – крикнула Грир.

Тачка застряла, и это было страшно. Под тяжестью припасов она погрузилась в грязь. Колеса с чавканьем высвободились, и Грир развернула тачку, ставя между ними и упырями.

– Точно. – Мьюз встал у нее за спиной. – Но Уилл и Дарлин научили меня, как лучше.

Последнее слово, конечно же, осталось за Мьюзом: у него не было тачки, о которой стоило бы волноваться. А меж тем толстый упырь перевалился через ее край, опрокинув драгоценный кувшин с водой на землю. Опомниться Грир не успела; тощий упырь обогнул тачку. Благодаря длинным ногам на ровной местности он двигался намного быстрее. Упыри поражали. Грир попятилась, таща за собой тачку. Мьюз взял спортивную сумку, которая, вероятнее всего, упала бы, и перекинул через плечо.

Они бежали так, как давно не бегали. Через две минуты Мьюз перехватил тачку, и они продолжили бежать. В голове у Грир до сих пор бушевала буря. Мьюз был прав: она затеяла ссору. Что ее разозлило – злость скрывала стыд, если честно, – так это то, что Мьюз, возможно, стал хуже относиться к ней из-за того, что она убивала упырей, хотя Грир всегда старалась оградить его от самых мерзких моментов.

– Что планируешь делать? – спросила Мьюз.

Грир резко повернулась, чтобы отогнать дурные мысли. Но это показалось агрессивным, и Мьюз теперь выглядел как нашкодивший щенок. Ее гнев рассеялся. Она позволила себе замедлить шаг. Скрип тачки рядом тоже замедлился. Мьюз и Грир шли бок о бок по высокой траве, их тяжелое дыхание смешивалось с гулом ветра.

– Я хочу, – вздохнула она. – Хочу того, чего хочешь ты.

– Это не похоже на Грир Морган. – Он слегка ухмыльнулся. Грир ответила невесть откуда взявшейся улыбкой.

– Мне здесь нравится, – сказала она. – Нравится, но…

– Знаю. – Мьюз кивнул. – Как долго продержимся, чем кончится? У тебя есть семья. Я не могу просить тебя забыть их.

– Их больше нет.

– Ты неправа. – Он серьезно посмотрел на нее. – «Зимородок», верно?

– Что?

– Тюрьма «Зимородок», Айова. Ты сказала, что твоя мама там.

Вена Морган – позор семьи, отщепенец Балка. Прошло четыре года с их последней беседы с Грир. Вена была красивой, с пышными формами, надутыми губками и горящими глазами. Именно поэтому ее брали уборщицей в лучшие дома. Как выглядит Вена после четырех лет тюремных харчей? Хреновый вопрос, конечно.

– Она не может быть жива, – сказала Грир.

– Почему нет? Тюрьма, возможно, самое безопасное место на свете. Стены, чтобы упыри не прошли. Клетки, чтобы загонять Их туда. – Мьюз пожал плечами. – Это путь, по которому можно следовать, понимаешь? Свет маяка. Что-то такое.

Грир поймала себя на том, что кивает. У нее в груди словно заработал магнит. Она почувствовала неожиданное, детское желание обхватить колени матери своими маленькими ручонками. Мьюз был прав: Вена Морган, возможно, и никудышный человек, но забота о ней или надежда, что она будет заботиться о Грир… Это тоже топливо, которое поддерживало их с Мьюзом живыми, просто другого вида.

– А потом, – сказал Мьюз, – моя очередь. У меня тоже есть семья, даже если тебе это не нравится.

– Уилл и Дарлин.

– Я достаточно пропутешествовал, чтобы убедиться, что Род-Айленд – это находка.

Грир закивала.

– Мы туда проберемся.

– Там может не оказаться машин. Там даже может не быть дорог.

– Я сказала, мы туда проберемся.

Она остановилась. Повернулась, схватила Мьюза за лацканы кожаной куртки и притянула к себе на несколько сантиметров, немного приподнялась. От него пахло, как и всегда, высохшим потом, свежей грязью и сырой одеждой. Они не целовались, просто минуту побыли в пространстве друг друга: тепло ее губ, сухой пушок на его лице, паутина из четырех пар ресниц.

«Как будто это испытание свыше, – сказал Мьюз, – и мы его проваливаем».

Грир вспомнила отрывок из лекции, которую Фредди Морган прочитал Конану, после того как мальчик тыкал веткой в раненого оленя сразу после выстрела отца. «Бог создал животных, чтобы они судили нас за то, как мы к ним относимся», – сказал он, и Грир никогда не забудет, сколько в этой фразе было ненависти к миру. Она вздрогнула и уткнулась в шею Мьюза. Он позволил ей уткнуться туда прямо носом.

– Так что же ты увидел? – Ее голос был приглушен.

– А?

– В бинокль. Когда ты впервые увидел этих упырей, то сказал, что Они странные.

Мьюз приобнял ее, отпустил и повернулся так, чтобы солнце было справа от него. На север, в сторону Айовы.

– Точно. Да. Упыри же едят только людей, так?

– Ага. Они не гоняются за собаками, птицами или кем-то еще.

– Именно, – сказал он. – Наверное, я не то увидел. Мне показалось, что эти две твари ели лошадь.