– Это «Большая Джи», – прохрипел Луис в телефон, подмигивая Шарлин опухшим фиолетовым веком.

Она улыбнулась в ответ, но это далось ей с болью. Решимость Луиса сохранить чувство юмора была его подарком за все радости «поспешного брака», и Шарлин не могла не принять этот подарок. Последняя попытка была забавной. Правда. Из-за нехватки дизельного топлива в генераторе Луис был вынужден редко заряжать свой драгоценный и бесполезный телефон, но все еще оставалось немного заряда, и он пролистывал контакты, чтобы сделать несколько шуточных прощальных звонков. Это был поступок человека, умирающего от рака. Шарлин видела такие фильмы раньше.

– Я ценю это, Джей Ти, – сказал он. – Это правда. «Большая Джи» у меня в крови.

Шарлин нахмурилась при этой мрачной отсылке к маме Акоцеллы, а Луис с усилием изобразил возмущение. Ей не понравилось его лицо: оно было серым и словно восковым, из-за этого Луис походил на одного из тех трупов, которых они иногда видели в морге, с перекошенным в смертельной гримасе лицом. Но Шарлин закатила глаза, изображая, как ей смешно. Как и хотел Луис.

– Хватит обо мне, Джей Ти, всем нам когда-то придется уйти, – сказал Луис. – Как дела, старина? Звучишь немного… плоско.

Он взглянул на Шарлин, приподняв облезлую бровь. Шарлин не сразу поняла шутку: Линдоф сообщил, что их бывший босс Джефферсон Тэлбот выбросился с шестьдесят четвертого этажа отеля «Трамп Интернэшнл». Слишком уж черный юмор, но в такие «слишком уж черные» времена ей было нужно именно это. Шарлин фыркнула, издав поросячий визг, что тоже показалось ей забавным, и она рассмеялась. Если где-то и был Бог – и у него было больше власти, чем у пластмассового Иисуса на стене Мэй Рутковски, – ему бы не помешало благословить Луиса Акоцеллу.

– Джей Ти, приятель, мне надо… да, да, знаю, я опаздываю на работу… да, ладно, опаздываю уже на десять дней, но у меня было… ну, если дашь мне закончить… пробки были сущим кошмаром, а потом мне понадобилось кое-что переделать в доме… послушай, мне правда пора. До скорой встречи, Джей Ти. Пока-пока.

Луис завершил звонок. Шарлин улыбнулась, но его слова отозвались эхом.

Мне правда пора.

Так и было. Они оба это знали. «Большая Джи» держала мертвой хваткой. Затуманенное зрение почти обратилось в слепоту. Теперь Луис называл Шарлин «самым красивым блондинистым пятном, какое когда-либо видел». Когда его мучили боль и лихорадка, стоны становились невыносимыми. Но, казалось, Луис беспокоился только о ней. Ему было жаль, что Шарлин придется справляться и выживать в этом мире в одиночку. Помнила ли она, как заряжать револьвер? Луис осмотрел места, где, как он думал, вероятнее всего можно было запастись боеприпасами. На всякий случай, если цивилизация неожиданно вернется, он нацарапал неразборчивое завещание, оставляя Шарлин все, хотя если вернется и Роза, то с ней придется поделиться. Помнит ли Шарлин, как заряжать револьвер? Спрашивал ли он уже об этом?

Луис ткнул пальцем в погасший экран.

Единственным, чего не хватало Шарлин с тех пор, как пришлось ограничивать потребление дизеля, было постоянное присутствие Чака Корсо. Они с Луисом подшучивали над Корсо, пока не начали – вместе с оставшимся населением, как предположила Шарлин – воспринимать его как героя, единственного человека, который сплачивает Америку при помощи клея ПВА и матросских узлов. Без новостей WWN в мысли Шарлин закралась горечь. С того момента, как укусили Луиса, их брак стал очень резко развиваться, и вот наконец они пришли к тому моменту, когда Шарлин пришлось перестать быть женой и стать нянькой.

Пытаешься расспросить Луиса, как сделать покомфортнее, – в ответ только сбивчивые, противоречивые ответы. Заставляешь есть – только затем, чтобы убирать за ним, после того как его вырвет; неблагодарное дело. Ну и чувствуешь себя никчемным дерьмом: Шарлин уронила Луиса во время очередного похода в туалет, потому что он снова обделался, в этот раз по полной программе. Она снова была его динером, только теперь помогала не других вскрывать, а самому Луису дожить последние дни.

– Алло, – сказал Луис, – а Маноло дома? О, это и есть Маноло? Ману, старина, это брат твой. Как дела в Сосновом штате? Наводнен мертвецами? Ой, и не говори. Что ж, спасибо, что спросил, но, боюсь, новости не самые хорошие. Я слег с «Большой Джи». В больницу? Мне не нужна больница. Немного маминого посоле поможет, правда же?

Луис улыбнулся Шарлин. Она не ответила. Догадалась, что его тело только что свело судорогой боли. Пот градом катился по его лицу, а от света телефона Луис казался еще бледнее. Шарлин также видела его решимость. После уже нескольких липовых телефонных звонков прекратить этот раньше времени означало бы раскрыть всю нелепость происходящего. Луис с усилием растянул губы в кривой усмешке. Сенсорный экран экрана подсвечивал его зубы, которые уже начали темнеть.

– Утекло много воды, Ману. Согласен, надо бы встретиться. Я бы предложил тебе прокатиться по стране до меня, но слышал, что шоссе какое-то время будет напрочь забито. Я? О, я не в том состоянии, чтобы путешествовать. Боюсь, что «Большая Джи» довольно сильно развилась. Старые ноги мои больше не бегают. Мне даже трудно бодрствовать дольше, чем…

Его голос сорвался. Шарлин затаила дыхание. Луис охнул – то ли от волнения, то ли от боли, – и его красно-желтые глаза наполнились слезами. Он поднес дрожащую руку ко лбу, пряча перекошенное лицо.

– Ты ведь помнишь, Ману? Как мы раньше смотрели подпольные фильмы ужасов, которые доставал старший брат Рафи, и я потом не спал всю ночь, боясь, что если засну, то монстр доберется до меня. Вот и сейчас так, брат. Каждый раз, засыпая, я думаю… Неужели это в последний раз? Неужели я в последний раз думаю о маме, папе, тебе и… и мне страшно, Ману. – Луис засмеялся. – Когда-то я забирался к тебе в постель, помнишь? Ты говорил: «Здесь нет никаких монстров, малой, иди отсюда, чтобы я мог поспать». И тогда я успокаивался. Хочу сейчас так же. Все, чего я хочу. Прогони монстров, Ману. Ты единственный, кто когда-либо мог это сделать.

Луис громко всхлипнул, и Шарлин увидела, как свет его телефона погас: батарейка разрядилась – возможно, уже навсегда, – оставив после себя черный экран, который, как скажет любая женщина, можно использовать как зеркало, когда красишься. На этом черном экране Луис увидел последнюю новость, которую передал его телефон. Собственное лицо, почти что мертвое. Он снова всхлипнул, но Шарлин ничего не могла поделать. Луис заснул, а через некоторое время она спустилась и легла спать на диване: вдруг он умрет ночью, повернется и укусит ее?

Теперь она уже знала, что все кончено.

Почти каждую ночь хватало пары скрипов пружин кровати или протяжных стонов, и Шарлин сразу же просыпалась. Сегодня ночью она спала спокойно, и утром, когда проснулась, никаких звуков не было. Она некоторое время размышляла, осознавая происходящее. 4 ноября. Настал день, который Шарлин никогда не забудет. Она провела утреннюю проверку заколоченных дверей и окон, поставила вариться кофе, взяла револьвер и направилась наверх.

Луис был жив. Но снова изменился. Его тело утонуло в кровати, как в могильной земле. Он стал белым как мел. И что самое зловещее, Луис застыл. Шарлин читала об этом, когда училась: наступает момент, когда боль пациента становится всепоглощающей.

Когда Шарлин села на кровать рядом с ним, двигались только его глаза. Луис смотрел на нее.

– Шар-лин, – прохрипел он, – покажи мне револьвер.

Она должна была быть опустошена, но и об этом тоже читала: как себя чувствуют измученные близкие ближе к концу, какую благодарность испытывают вперемешку со стыдом. Она подняла ствол, чтобы Луис мог его увидеть. Луис моргнул: не было сил на кивок.

– Когда покончишь со мной, – сказал он, – прибереги одну пулю для себя. На всякий случай.

– Мне надо… То есть если придется… целиться… в сердце или…

– Динер мой. Ты же это знаешь.

Шарлин рассмеялась.

– Да. Полагаю, знаю.

– Расскажи мне, – вздохнул Луис. – Как в старые добрые времена.

Шарлин шмыгнула носом; ее глаза, все еще припухшие после сна, опухли еще больше.

– Если целиться в грудь, – сказала она, – пуля может отскочить от ребра.

– И?

– Это может закончиться пневмотораксом. Гемотораксом. Квадриплегией.

– И что же тогда делать?

– В голову, – мягко сказала Шарлин. – Не в висок: так можно не задеть мозг, повредить глазные яблоки и просто ослепить. И не через подбородок тоже. Рука может дернуться, и в итоге можно просто отстрелить себе лицо. Нужно засунуть ствол себе в рот и прицелиться ниже – туда, где череп соединяется с позвоночником.

– Но не в случае с упырями, верно?

– О, черт, точно. Верно. Ну да, тогда в череп. Прямо в середину головы. Прямо в мозг. О, Луис. О, черт. Вот дерьмо. Я не хочу.

– Возможно, тебе и не придется. Надеюсь, не придется.

– Я имею в виду все вокруг. Тебя, нас. У нас было так мало времени. Я старалась все ускорить, но старалась недостаточно, да?

– Это было очень классно. Теперь подойди к туалетному столику. Возьми скотч. И перевяжи мне лодыжки и запястья.

– Нет, Акоцелла, нет.

– У тебя не останется пули, если ты их все потратишь на меня.

Он был прав. Конечно, он был прав. Даже во время перерождения Джона Доу Луис Акоцелла был безупречным профессионалом, загрузив свою запись в ССДС, когда любой другой бы ее скрыл. Он заслуживал, чтобы выбрали судебно-медицинским экспертом его, а не Джея Ти. Заслуживал многое из того, чего так и не получил. Не дав себе слишком крепко задуматься об этом, Шарлин схватила скотч и стянула простыню с Луиса. Она не видела его тело уже несколько дней. Это был практически скелет, пижама прилипла к ногам и рукам.

«Это уже не он», – твердила Шарлин себе, сматывая ему скотчем лодыжки и запястья.

– Хорошо, – сказал Луис. – А теперь послушай. Я не хочу беспорядка.

– Ты и так уже в беспорядке, глупенький.

Его губы слегка дернулись вверх.

– Спустись. Возьми пару мешков для мусора. Вложи их друг в друга, чтобы было плотнее. А потом я хочу, чтобы ты…

– Нет, Акоцелла. Господи…

– …надела их мне на голову и примотала к шее скотчем.

– Я не собираюсь тебя душить!

– А ты и не будешь. Сделаешь дыру, чтобы я мог дышать. Но когда я вернусь, ты мешки на меня уже не сможешь надеть. А я не хочу, чтобы ты это видела. Эту муть. Не хочу, чтобы ты запомнила меня таким.

– Ты никогда не будешь таким, как Они, никогда.

– Знаешь, я тут подумал. Мои мысли путаются… Упыри – это же не несовершенные люди. Они совершенные люди, понимаешь, о чем я говорю? Все, что делали люди, – убивали врагов, как те, что окружили нашу машину, ну, в поисках латиноамериканцев. Упыри ведь такие же. Но Им плевать на цвет кожи, Они берут всех. Наконец-то равенство. Не так уж плохо, правда?

Когда Шарлин спустилась, она будто увидела себя со стороны. Отстранение от шока – еще одна вещь, о которой она читала во время учебы. Также присутствовал и элемент театральности. Проводишь всю жизнь, наблюдая, слушая и читая истории, в которых освещаются основные ритуалы. Сцена похода к алтарю, сцена в родильном зале, сцена плача на похоронах. А это была сцена у смертного одра, и Шарлин почувствовала, что расправляет плечи и придает лицу нужное выражение печальной стойкости. Вот и пришло ее время выйти на сцену.

Шарлин запустила генератор. Топлива оставалось удручающе мало, но что теперь не удручало? Она взяла из кухни сверхпрочные черные мешки для мусора, но вместо того, чтобы подняться на второй этаж, спустилась в подвал. Несколько дней назад (или несколько десятилетий назад, в зависимости от того, как она это оценивала), копаясь в праздничных украшениях, Шарлин наткнулась на коробки, на которых выцветшей ручкой была помечена дата: тогда Луису было чуть за двадцать. Знакомство с юным Луисом могло бы позволить ему жить вечно, и Шарлин разорвала клейкую ленту, но обнаружила внутри не фотографии и вещицы, о которых мечтала, а книги.

Заплесневелые тома знакомили с мальчиком, чья пытливость ума взяла верх над десятичасовым рабочим днем. Сложнейшая латиноамериканская литература, древнеанглийская поэзия, европейская кинокритика, немецкая философия. На каждой обложке была подпись владельца, вычурная и размашистая, свойственная людям до тридцати, полагающим, что когда-нибудь их автографы будут ценны: Луис Хорхе Акоцелла.

Шарлин собрала стопку самых зачитанных книг, положила сверху мешки для мусора и отнесла все это наверх, в спальню, где обнаружила Луиса без сознания. Она сразу же принялась раскладывать мешки. Когда Луис очнулся, она как раз вырезала отверстие для рта.

– У тебя пять пуль, – сказал он, – больше четырех не используй. Будет громко. И это Их привлечет. Стреляй через подушку. Это может приглушить шум. Не знаю.

Его глаза были закрыты, веки казались жирно-черными на фоне одутловатого лица. Шарлин наклонилась к Луису как можно небрежнее, не желая, чтобы этот поцелуй на прощание чем-то отличался от других, которые она дарила ему. Его губы были ледяными. Кожа вокруг них горела огнем. Шарлин отодвинулась, слизнула горячий пот Луиса со своих губ и в последний раз взглянула на его красивое, доброе лицо, прежде чем позволить ему скрыться под черными мешками.

Она примотала мешки скотчем к его пижамной рубашке. Смотрела, как пластик вокруг отверстия для рта втягивается и выдувается от его слабого дыхания.

– Хочешь музыку? – спросила она.

Луис кивнул, мешок зашуршал. Шарлин подошла к DVD-плееру и включила «Тихого человека». Как только зазвучала весело-грустная партитура Виктора Янга, она присела на край кровати, касаясь коленом мужчины, связанного и с мешком на голове, ожидающего казни. Так и было, но, в отличие от большинства палачей, Шарлин любила свою жертву так, что не могла выразить словами. К ногам Луиса она положила четыре книги и один револьвер.

– Я собираюсь почитать тебе, – сказала Шарлин, – что-нибудь из того, что ты читал, когда был маленьким. Ты не против?

Голова кивнула. Отверстие в мусорном мешке втянулось внутрь, а затем выдулось обратно. Шарлин выбрала толстый том стихов и начала листать указатель. Не дойдя до Б, она с удивлением увидела стихотворение, посвященное их общей профессии – вскрытию трупов.

Это стихотворение – «Аутопсия в форме элегии» – было опубликовано в 1972 году кардиологом по имени Джон Стоун. Шарлин прочла его про себя и поняла, что в нем говорится о «Большой Джи» или о чем-то похожем. Вслух она читала тихо, потому что ее возлюбленный, пациент, любимый человек отдалялся, теряя связь с реальностью.

Шарлин знала и эту часть сцены: она закрыла лицо руками и зарыдала.

– Динер мой, – раздался скрипучий голос Луиса, пластик зашуршал.

Шарлин кивнула, надеясь, что он это почувствует.

– Ты это знаешь, – сказал он, – и постарайся запомнить. Детство – это не мгновение. Старость – это не мгновение. Может быть, и смерть тоже. Это процесс. Некоторые кластеры костной ткани продолжают развиваться. Некоторые скопления клеток тоже. Прямо как созвездия на небе. Я несу чепуху. Я хочу домой. Отходы обмена веществ. Ферментативный распад. Саркофагиды. Мясные мухи. Гниение. Почва. Новая жизнь. Я хочу домой, Шарлин. Я хочу домой.

Она не поняла, что Луис имеет в виду. Домом могла быть Мексика. Домом могла быть Роза. Шарлин перелистывала страницы книги и продолжала читать, путаясь в предложениях, пропуская целые строфы, хотя это не имело значения. Все, на чем она могла сосредоточиться, – это на том, как раздувается и опадает мусорный мешок, как поднимается и опускается грудь Луиса и как всего двенадцать дней назад она держала в руках сердце Джона Доу и задавалась вопросом, бережет ли кто-нибудь в мире – или что-нибудь – ее собственное. Если то, о чем бредил Луис, было правдой, то руки, которые обнимали Шарлин, принадлежали не Существу, а Существам, готовым наполнить ее новой жизнью, когда она созреет. Это было грустнее всего: упыри как средство исправления, миллионы грибовидных облаков пришли, чтобы исправить все, что пошло не так.

– Ты вернешься домой, – пообещала она.

– Я хочу…

– Я сказала, ты вернешься домой.

– Я хочу…

– Перестань хотеть, Акоцелла. Ты отправишься домой, даже если мне придется тащить тебя туда.

Последовала долгая-предолгая пауза, во время которой Луис Акоцелла, возможно, и умер, но Шарлин никогда не будет в этом уверена. Где-то в час дня, когда Виктор Янг снова запел «Я отвезу тебя домой, Кэтлин», из-под мусорного мешка наконец донесся еще один звук:

– М-м-м-м-м. – Тот самый уклончивый звук, которым Луис так часто сводил ее с ума.

Шарлин хихикнула, встала, еще немного посмеялась, но, когда подняла револьвер, будто говоря: «Потанцуем?» – из ее глаз брызнули слезы. Сотни горячих слезинок текли по щекам и, уже холодные, струились по груди. В конце концов Шарлин решила, что будет уместно сделать дружелюбный, фамильярный и игривый жест, который Луису так нравился, – показать средний палец. Она приложила револьвер к подушке, которая, как было велено, лежала на лбу Луиса. Мешок сморщился, как лоб в гримасе удивления. Шарлин потребуется всего одна попытка, чтобы сделать то, что Луис ей сказал. Может, Шарлин и была посредственной женой, но она была, черт возьми, лучшим динером, который когда-либо был у Луиса Акоцеллы.