Путь им осветило второе разграбление Форт-Йорка. Интенсивность пламени факелов указывала, что толпа направляется по Ниагарской улице, в восточную часть Неспешнограда. Грир, лучше кого бы то ни было знавшая эту местность, помчалась на север по Страхан-стрит, чтобы оттуда попасть на Куин-стрит, затаившись в двух кварталах к западу от места скопления толпы. Что потом? Личико понятия не имел. Если Нисимура не смог предотвратить падение Мутной Заводи, руководствуясь здравым смыслом, то что могли сделать он и Грир? У них не было никакого оружия, кроме лука. Они были никем.

В Новой библиотеке Личико читал много исторической литературы и потому еще на что-то надеялся. Самые великие люди когда-то были никем.

Грир бежала на полквартала впереди. Пожар в Форт-Йорке превратило стрелы в ее колчане в свечи, и казалось, что на каждой из них горит пламя. Личико побежал быстрее, его судорожные вздохи перекрывали рев тех, кто стоял на Ниагарской улице, и отдаленное ржание трех сотен лошадей Мутной Заводи, загнанных в угол огнем. Он даже не слышал топота ботинок Грир, пока она внезапно не остановилась. Она стояла на Куин-стрит, слегка удивленная. Вытянула руки, словно подбирая с земли невидимое платье. Благоговейно, медленно повернула голову влево, затем вправо. Зачем? Неспешноград есть Неспешноград. Неспешноград никогда не меняется.

Личико услышал это раньше, чем увидел, – устойчивый тембр, многогранный, как у любого хора, от меццо-сопрано до контральто (он никогда не разбирался в этих итальянских словечках), от баритона до баса, то выше, то ниже, будто снег, падающий, чтобы снова взмыть в небо. За этим изменчивым гулом слышались мягкие, неровные удары, словно мозолистые пальцы били в потрепанные временем барабаны. Лицо остановился, схватил Грир за руку – а звуки уже ничем не отличались от стука костей, крови и мяса. Это был он; он был им; они были нами. Они всегда были нами.

Неспешноград заполонили сотни зомби. Это Личико запомнил с того раза, как застрелили Шеф: из каждого окна и дверного проема на них неожиданно глянули светящиеся белые глаза. Опустевшие цветочные лавки, кофейни, обувные магазины, бутики, букинистические лавки, кафе-мороженые, закусочные, кафе и бесчисленные квартиры. Триста зомби? Четыреста? Пятьсот? Личико не знал.

Множество шаркающих ног в кандалах; множество болтающихся рук и кусков плоти на них; множество выпотрошенных тел, сквозь дыры в которых виднелись лица других зомби; множество голов, свисающих со множества измученных шей… Но сейчас все эти головы были подняты – Личико поклялся бы всем, что осталось, что головы подняты, костлявые подбородки повернуты к луне, к огню, к тому, что добралось до молочно-белых глаз зомби и наконец растревожило мертвяков.

Когда подошла толпа, это напоминало пожар. Теперь были не только факелы, но и накопленное за пять лет огнестрельное оружие. Виднелись вспышки, раздавались выстрелы. Вот почему Грир повернула голову: стадо зомби было слева от нее, толпа – справа. Они должны были встретиться примерно напротив того места, где стояли Грир и Личико. У них были места в первом ряду с видом на последнюю схватку, которой все или боялись, или ждали, или надеялись избежать.

Во главе зомби стоял Король-Мьюз, рядом с ним волочила серый язык по тротуару немецкая овчарка-зомби. Мьюз был тощим и грязным, но все равно притягивал взгляд. Хромота могла означать, что Мьюз ослаб, но, раз зомби его не кусали, это наводило на мысль о другой возможной причине. И Личико понял, что ему все равно. Ему захотелось подбежать к Мьюзу, пожать ему руку, сказать, как приятно снова его увидеть, как классно было бы еще раз послушать его песни.

Но просить было не нужно. Гитара Мьюза, все та же, с потертым ремешком, висела у него на плече. Серые пальцы медленно, но уверенно сыграли мелодию из четырех тактов, простую, но притягательную, печальную, но вдохновляющую, задумчивую, но бодрящую, мелодию, которая раз в поколение становилась гимном протеста, своего рода огнем. Личико показалось, что он спятил, но стонущие зомби, похоже, повторяли основной аккорд мелодии, будучи более едины, чем когда-либо была едина эта толпа.

Личико озарило.

– Это не нападение, – сказал он.

– «Уходи!» – выдохнула Грир, прижимая руку к лицу, закрывая рот, приплюснув нос и наполовину прикрыв широко раскрытые глаза.

Личико подумал о значке Шеф: «БУНТУЙ». Должно быть, это совпадение, но почему бы не поверить в невозможное? Почему бы не поверить сейчас, когда все закончилось? Возможно, это был последний толчок, в котором они все нуждались.

В воздухе витал запах сажи. Новая библиотека, личные истории. Личико потратил сотни часов на их чтение, и в памяти всплыла строчка из личной истории Шарлин Рутковски. «Я оставила их, – сказала она. – Что может быть проще? И какой шаг требует больше сил, чем этот?»

Не то действуя по приказу, не то просто повинуясь врожденному инстинкту хищника, вооруженная толпа выстроилась в линию, перекрывая Куин-стрит. Они держали оружие наготове, но не стреляли. Эти люди, жаждущие крови, сами пролили ее немало. Они хотели избавиться от боли, даже если для этого приходилось стрелять и надеяться, что боль передастся кому-то другому.

Вирусы так не работают – болезнь, переданная одному человеку, остается в другом, и в итоге заражены оказываются все. Когда зомби были уже в одном квартале от толпы, Личико опустился на колени и потянул Грир за собой. Подумал: толпе, наверное, кажется, что вершится нечто беспрецедентное. Но нет. Марши одинаковые: увидел один – увидел все. И зомби без плоти выглядят примерно одинаково. Изможденность придала им одинаковый цвет. Старейшие зомби, «мякотки», вообще не имели полноценного тела, но все же были тут; ребра «мякоток» запутались в ногах остальных зомби, черепа «мякоток» застряли в их ребрах. Самое невероятное, что там была и Шеф. Рядом с Королем-Мьюзом шел зомби, волокущий эту примечательную старушку.

Мертвые тела пришли. Живые души ждали в засаде.

– Тело и душа снова вместе, – прошептала Грир.

Линия фронта зомби прошла так близко, что Личико мог бы оторвать клочок заплесневелой кожи. Он чувствовал тепло, исходящее от личинок, которые ползали по телам, как вялая белая кровь. Факелы, которые несла толпа, не могли вечно пылать так ярко, потому что пожары, даже такие, как в Форт-Йорке, рано или поздно угасали. А вот всех личинок никогда не раздавишь. Некоторые из них вылупятся и станут мухами, а их потомки будут ждать твоей смерти. Ждать тебя – именно тебя. И не факт, что это ужас. Может быть, это чудо.

Личико увидел, как опустились факелы, винтовки и револьверы.

Музыка, душераздирающая мелодия на четыре четверти, продолжала звучать.

По щекам Личика потекли слезы.

– Ты сделал это, милый, – рыдала Грир. – Ты сделал это.

Почти сделал, если бы не одно «но». Перкуссия, которую услышал Личико, когда Грир остановилась, походила на сухой хруст костей! Бряк-кряк! Фирменный звук бывалых зомби. Разве что здесь он звучал ритмично, сотни раз, пока не слился с мелодией и не стал напоминать стук дождя. Зомби были в пятнадцати метрах от толпы, когда одна из тысяч костей зомби переломилась пополам. Бряк-кряк!

Было похоже на выстрел. И этого хватило. Они только этого и ждали. Кто-то из толпы выстрелил. Голова зомби взорвалась. Когда кости черепа с грохотом посыпались на пол, это напомнило звук взрыва снарядов. И толпа выпустила сотни пуль одновременно.

Грир закричала. Личико обхватил ее голову рукой.

Зомби рвали на части. Вдавливали лица, стреляли в упор в затылки, вытягивали языки, которые все еще что-то облизывали, сквозь ошметки мозга. Челюсти разлетались не по одному зубу, а кусками, напоминая извивающихся змей, отражая свет факелов и улетая куда-то подобно светлячкам. Мясистые конечности отваливались и падали, цепи на лодыжках звенели, как кастаньеты. Ломались позвоночники, и по асфальту будто начинали скользить костяные змеи. Во все стороны летели клочья серых мышц, как будто огромные руки вспарывали внутренности зомби в поисках жемчуга. Автоматы так расстреливали тела, что те рвались, выбрасывая наружу кучу требухи. Дробовики простреливали желудки, кишки одних зомби наматывались на других, как сети, заставляя рухнуть на землю. Люди приближались и все стреляли и стреляли, кроша черепа в пыль. Те, у кого оружие было тупое, размалывали мозги в лужицы слизи, а те, у кого были только ботинки, давили глазные яблоки и пинали ошметки плоти. Куин-стрит превратилась в мясорубку, а Неспешноград – в бойню. В сточных канавах, так аккуратно расчищенных зомби, пульсировала густая волокнистая масса: наполовину застывшая кровь, наполовину разжиженные ткани.

– Там ничего не происходит, – шепнул Личико на ухо Грир, и это была его первая ложь за последние пятнадцать лет.

Только когда было уничтожено уже очень много зомби, Личико увидел животных. Они выползли из переулочков за спинами стоящих в самых дальних рядах толпы. Это были не зомби-собаки, не зомби-крысы и даже не зомби-курицы, а живые животные всех мастей. Медведи и пумы. Рыси и росомахи. Лисы и койоты. Звери помельче, млекопитающие, рептилии и насекомые, подобно бурой воде, «обтекали» лапы, когти и копыта более крупных животных. Над всеми возвышался жираф, которого Личико видел на ходке буквально этим утром: его пухлый рот был сжат так же сурово.

Личико рыдал, и вдруг ему что-то почудилось. Он списал это на выстрелы, на звон гильз, на хруст костей и треск разрываемой плоти, но это была не слуховая галлюцинация. Когда выстрелы прекратились, он различил голоса. Голоса зомби. Грир тоже их слышала, интересно? Может, их слышала вся толпа, и люди стреляли, чтобы заглушить эти голоса? Или только он, подмечающий все детали профессиональный журналист?

Зомби называли себя «ты». Ты был семьей Куперов, ты умирал в заплесневелом подвале, мечтая о том, чтобы умереть в любви. Ты был человеком по имени Роджер, задававшимся вопросом, значат ли что-нибудь идеалы, за которые ты умер. Ты был группой друзей по имени Сара, Джон и Билл, погибших на пустынном тропическом острове, и даже сейчас задавался вопросом, как бы спасти других. И так далее, и так далее, сплошные сожаления, сплошная тоска, потому что так не должно было быть. Мы все могли быть так счастливы.

Личико зарылся своим пепельным лицом в пепельные волосы Грир и почувствовал в ее поту и слезах запах тех частей тела, из-за которых она однажды станет развалиной, но из развалин вырастет новая жизнь. Он заставил себя улыбнуться и невольно поцеловал ее в макушку безгубым ртом. Поцелуй заставил его почувствовать себя лучше, пусть и совсем чуть-чуть. Внутри никто из нас не зол, нам нечего бояться, не о чем сожалеть. В наших телах есть частицы всего. Пусть мир возьмет эти частицы и втихую полечит сам себя.