Грир никогда не разделяла энтузиазм истинных приверженцев по отношению к Мутной Заводи и удивилась своим чувствам при виде горящего Форт-Йорка. Она задыхалась. Кашляла до тех пор, пока не стало казаться, что легкие болтаются где-то в животе.

У стоявшего рядом Личика все было не многим лучше. Он вцепился в Грир, чтобы удержаться в вертикальном положении, и в итоге она чуть не упала. Ей пришлось прижаться к нему, и вдвоем они смогли стоять ровно. Первое, что Грир вспомнила, – белое пламя, расплавившее навес на заправочной станции в Балке, штат Миссури, и то, как вместо решения проблемы там закусились две толпы. Вот и здесь так же: склад боеприпасов, может, и был кирпичным, но это не означало, что само помещение и крыша недосягаемы для огня.

Загорелись и офицерские казармы, это вообще было печально. Они были родиной многих революционных идей в форте, и, хотя Грир обычно закатывала глаза во время мозговых штурмов, как когда-то закатывала глаза в клубе «Саннибрук», она все же подспудно понимала, что верила во все это. Иначе зачем она отдала этому три с половиной года своей жизни, отдала всю свою энергию, все свое мужество, все свои стрелы? Конечно, ради Мьюза, но лишь отчасти.

Деревья были охвачены пламенем. Участки травы тоже. Самое неприятное, что сад потерял «с» и стал адом: некоторые растения шипели и трещали, превращаясь в скелеты из пепла. Одна женщина загорелась и закричала, пока люди сбивали с нее пламя. А может, они избивали ее, желая поживиться добром, которое она прибрала к рукам.

Личико повернулся, и Грир посмотрела на него. На фоне пламени, охватившего склад боеприпасов, вырисовывались силуэты бегающих людей, снующих туда-сюда по Восточному Блокгаузу с консервными банками с супом, рисом, фасолью и, самое главное, с алкоголем в руках.

Грир положила Личику на плечо руку – и почувствовала слезы, ледяные на фоне дикого жара ее обнаженной ладони. Она понимала, почему он плачет. Толпа совершала то же преступление, что и Блокгаузная Четверка, которую она только что радостно казнила.

После того как Мэрион Касл и Этта Гофман отнесли Шарлин Рутковски на носилках в «прощальную комнату», Грир удрала из хосписа. Она не смогла вынести странного спокойствия Личика и раздражающего сочувствия Нисимуры. Шарлин укусили исключительно потому, что Грир погналась за Мьюзом. На повороте в Батерст она резко повернула направо и добралась до парка «Маленькая Норвегия», новой границы озера Онтарио. Она сидела на скамейке возле крематория для «мякоток» и держала в руках свой лук, словно труп любимого человека. Папы? Мамы? Конана? Или Шарлин?

В глубине души она любила Шарлин. А кто не любил? Но Мьюз все-таки был важнее. К тому же он чертов Заяц! Никакой зомби-пес Уилли его не защитит. Ему нужен Волк.

Но Мьюз порой высирал такой идиотизм. Только больной человек стал бы колоть себе мерзкую смесь из телесных жидкостей Шеф, желая послужить созданию вакцины. «Мы должны воссоединить тело и душу, если хотим, чтобы у нас был шанс», – сказал он. Блин, это звучало как полная чушь. Но вот сидит она тут, смотрит на холодный серый залив – и кто знает… Мьюз еще сказал, что форт – это ступенька на лестнице, ведущей в никуда, и, судя по отдаленным завываниям, он, скорее всего, был прав.

Рев толпы Линдофа все приближался. Грир отнеслась к этому философски. Она закинула ноги на скамейку и вдохнула пряный аромат корицы, исходящий от пепла. Задалась вопросом, возымеет ли пепел от зомби тот же эффект, что инъекция Мьюза. Стань Грир зомби, она могла бы без чувства вины и страха войти в Неспешноград, найти Мьюза и любить его дальше, как любила пятнадцать лет.

Она так глубоко погрузилась в эту странную, приятную грезу, что не обращала внимания на всхлипы, пока они не перешли в крик. Она натянула тетиву лука и щелкнула по предплечью. Это подействовало: Грир вскочила на ноги и прислушалась к ветру, как делала, путешествуя по восточной части Америки. Шум доносился из парка Коронации, и он был достаточно резким, чтобы стало ясно: зомби ни при чем.

То, что в старом Торонто было бы короткой прогулкой в три квартала, сейчас осложнялось размытым заливом. Грир пришлось вернуться к берегу озера и срезать путь по тропе Мартина Гудмана. Вынужденно она признала, что это придало сил – снова ползать, охотиться, прятаться в зарослях и пробираться каменистыми тропинками. Но она шла слишком медленно и, выйдя из-за зарослей, обнаружила всего двадцать человек. Двадцать четыре, если считать отрубленные головы.

За Второе Средневековье Грир повидала сотни, если не тысячи, голов на пиках. Но никогда еще они не были такими свежими. Их глазные яблоки все еще блестели. Рукоятки бит, видневшиеся сквозь открытые рты, все еще были в крови. Головы были настолько деформированы, что Грир, возможно, и не узнала бы их, если бы не догадалась: Стюарт, Рид, Мэнди и Федерико, первые жертвы очередной темной эпохи.

Грир убила Линдофа и теперь лишь сожалела, что не сделала этого раньше. Она увидела, что Личико пошатнулся, пытаясь встать. Поддержала его. Он что-то пробормотал, рассказал ей, что Шарлин не умерла, указал на форт, и только тогда Грир поняла, что еще слишком рано для рассвета.

Вот что происходит на самом деле – огненный катаклизм. Утопия рушится – и не из-за жажды справедливости, как могли бы утверждать люди Линдофа, а из-за жажды обладать тем, что никогда не сделает тебя счастливым. Достаточно увидеть, как они голыми руками долбят стены. Как собрались у северных амбразур, тыча факелами в сторону Неспешнограда. Дальше, дальше, дальше, пока не останется вообще ничего.

Личико стонал, глядя, как грабят Восточный Блокгауз. Но взгляд Грир был направлен выше и дальше, на противоположную сторону улицы. Это был самый большой пожар, какой только видели глаза человека. Дым напоминал гребни волн в шторм. Каждый язычок пламени был частичкой общества, пожертвованной ради небытия. Взметнувшиеся искры, как поняла Грир, были взлетевшими в небо пачками бумаги. Книги, журналы, сотни папок. Новая библиотека сгорела дотла.

Этта Гофман, стоявшая посреди Батерста, смотрела на пламя, и ее застывшая поза резко контрастировала с беснующимися языками пламени. На голову, плечи, ноги и эту дурацкую поясную сумку Гофман сыпались комья бумаги. Она держалась спокойно, как будто видела все это раньше. Или, по крайней мере, читала об этом.

Пятнадцать лет неустанной работы канули в Лету. «Архив сказок Гофман о новой эпохе» перестал существовать. Его воспроизведению и распространению так и не суждено было состояться. Когда-то Грир насмехалась над проектом, теперь же переживала его потерю, как потерю важного органа. «Mi corazón, – шептала она, – mi corazón». Всему, что они пережили, теперь суждено было раствориться в веках, не достигнув умов людей.

Словно и не было миллионов смертей.

Словно и не были разбросаны по земле миллиарды костей.

Словно ничего этого никогда не происходило.

Солнечные часы – лучшее тому доказательство. Циферблат превратили в месиво, гномон сломали. Теперь существовал только настоящий момент, и в нем Грир бежала. Личико тянул ее по дорожке, сквозь пылающий сад. Длинные красно-оранжевые языки пламени над их головами переплелись, напоминая свадебную арку, как будто Грир и Личико только что поженились.

Они оказались в западной части форта. То, что на 1815-й день при основании назвали Кирпичным складом боеприпасов, осадила такая толпа, будто его строили из кошмарной мешанины человеческих конечностей. Сейчас это здание звалось Арсеналом, и внутрь рвалась орда. Некоторые стучали по стенам молотками и монтировками, но большинство использовало символ этой ночи – свои окровавленные руки, – расшатывая и так разрушенные блоки. В стене было пробито небольшое отверстие, и в нем застряла женщина, которая кричала, чтобы ее вытащили, но мужчины заталкивали ее еще глубже. Грир могла поклясться, что чует запах боеприпасов, которые вот-вот взорвутся. Возможно, дело было в пожарах поблизости, но…

Личико оттащил ее от дорожки к Арсеналу. Он вел их туда, где когда-то был гарнизон, а теперь выход. Грир была очень ему благодарна, но не собиралась убегать. Сегодня вечером в Неспешнограде у всех были дела, в том числе и у нее.

Грир высвободила руки. На ее лице отразилась боль.

– Ты не сможешь их переубедить, – сказал он. – Они не будут слушать…

Вдруг Личико перевел взгляд направо. Грир за ним. Рядом с колодцем прыгали двое ошеломленных разрушениями детей и распевали неактуальную уже песенку: «Зомби, зомби, не кусай». Как сообщала табличка, для безопасности (глубина колодца была около семи метров) на 1802-й день сверху построили беседку в современном стиле, а вот ведро повесили как в старину, на цепи.

Кроме того, была еще одна угроза. Дети бесновались, сбрасывая в колодец обломки стен Арсенала, и это по большому счету был очень малый вред… но Личико-то всегда был внимательным. Он отошел от Грир, подошел к колодцу. Она поспешила за ним. Дети зааплодировали, радуясь появлению новых товарищей по играм. Грир оттолкнула одного локтем, наплевав на его возраст. Она знала, что мальчик вырастет таким же негодяем, как и остальные, еще до того, как заглянула в колодец.

На глубине шести метров лежал Карл Нисимура, которого практически не было видно. За свои тридцать два года Грир повидала самые страшные бойни, но любой знал, когда поза у трупа неестественная. Вывихнутая правая рука была прижата его же спиной. Левая нога неправильно сгибалась в колене. Шея, покрытая кровавыми полосами, выгнулась слишком сильно. Рот, налитый кровью, распахнулся, как будто Нисимура умирал от жажды. Грир была уверена, что он мертв, но все равно выкрикнула его имя.

– Грир, – мгновенно откликнулся Нисимура.

– Карл! Мы тебя вытащим.

– Они придут за тобой. – От его спокойного тона Грир похолодела. Конан сказал ей то же самое пятнадцать лет назад, перед тем как убить очередных бывших одноклассников: «Они придут за тобой».

– Если мы спустим ведро, ты сможешь за него ухватиться? – прокричал Личико.

– Они сбросят и вас, и мы все превратимся в груду конечностей. Перемешаемся, и нас будет Легион, – усмехнулся он. – Как тебе такое? Имя нам Легион.

– Твоя вторая рука, – настаивал Личико. – Она в порядке?

В темноте улыбка Нисимуры подчеркнула бледные очертания черепа. Он поднял левую руку к лунному свету. Все четыре пальца были сломаны.

– Одному из нас придется спуститься, – тихо сказала Грир. Личико потянул за цепь ведра, чтобы оценить его прочность.

– Големы, – задумчиво произнес Нисимура. – Грир, ты помнишь?

– Ты ранен! – крикнула она. – Постарайся не двигаться.

– Ты спросила: «Это из Толкиена, да?» А я ответил: «Речь немного о другом. Это необходимые нам монстры. И нам нужно, чтобы они проредили наши ряды».

– Цепь, может, и достаточно прочная, – прошептал Личико, – но это ведро… Оно разлетится на куски.

– Дженни сказала мне это перед смертью, потому что должна была. Теперь я говорю это тебе, Грир.

– Заткнись, мы пытаемся…

– Я говорю тебе это, потому что, похоже, нам снова понадобятся монстры.

Смех Нисимуры эхом разнесся по колодцу, напоминая танец неуклюжего призрака. Грир почувствовала этот звук, словно камертон, который его издавал, вонзился ей в ребра. Личико отпустил бесполезное ведро, его глаза, скрытые за мясистыми складками, увлажнились. Носовые пазухи Грир наполнились слезами. Она могла бы наполнить ими ведро, наполнить этот колодец и позволить Нисимуре выплыть самому.

– Узнай, как снова их вызвать, Грир. Ритуалы есть в старых книгах. Не все библиотеки можно сжечь.

Изначально они только и хотели, что конца зомби-апокалипсиса. Настоятельная необходимость вернуть мертвяков… Грир схватила цепь. Она обмотала бы цепь вокруг ноги, если бы пришлось, и перекинула Нисимуру через спину.

– Я спускаюсь! – закричала она.

– Нет! – завопил Личико, и в унисон с ним тихо сказал «нет» Нисимура.

Грир поставила ногу на край колодца, но Личико оттолкнул ее.

– Я спускаюсь! – прорычала она.

– Ты не можешь, – сказал он.

– Могу!

– Нет, ты не спустишься! Это приказ! – взревел Нисимура.

Грир споткнулась и упала на холодную землю. Дети заплясали вокруг нее. С их губ свисали струйки черной, как сажа, слюны. Розовые мышиные глазки сияли. Звериные ручонки сжимали осколки кирпича, которым они вырезали миру сердце.

Личико опустился рядом с Грир и оттолкнул детей в сторону. Но они удержали равновесие и продолжили распевать приторно-сладкими голосами:

Раздался дружный рев, почти радостный вопль, только без намека на радость. Грир подумал, что такой звук могла бы издавать стая гоминидов, совместными усилиями раздирающих ребра мамонта. Обрушился целый угол Арсенала. Как минимум одного человека стерло в порошок, и приглушенные крики Грир терялись на фоне ярости разрушителей. Люди хлынули в Арсенал, как муравьи. Они хватались за гладкие бока ружей, гладили длинные стволы и распаковывали патроны, чтобы хорошенько все зарядить.

Вооружившись, они встали и увидели в стали оружия отражение факелов. Факелы держали те, кто выкрикивал лозунги в защиту Неспешнограда. И оружие, и факелы подняли к небу, как поднимают руки двое разлученных влюбленных в толпе на вокзале. Оружие тосковало по славным временам, да и люди вспоминали о них с нежностью.

Голос Нисимуры доносился откуда-то снизу.

– Обо мне не беспокойтесь. Что они могут сделать? Посадить меня? За симпатию, ну да. За симпатию к врагу. Это пережили мои предки. Я японо-американец. Понимаете, о чем речь?

Грир так пристально посмотрела на Личико, что его шрамы, казалось, запылали огнем.

– Ладно, – прошептала она.

– Японо… американец, – прохрипел Нисимура.

– Ладно! – закричал Личико, и Грир обрадовалась. Если они хотят идти, им нужна ярость. Личико схватил Грир за руку, чтобы помочь ей подняться, но она уже вскочила и бросилась к амбразуре у Северных солдатских казарм на Страхан-авеню. Не самый быстрый путь в Неспешноград, но лучший способ справиться с толпой. Личико бежал сзади, и Грир снова почувствовала благодарность. Ведь она вела их в бой, а не убегала.

Сквозь шум Грир все еще слышала голос Карла Нисимуры: его последнее слово повторялось ритмично, как проклятие.

– Американец… американец… американец…