Взрывчатку, за которую ратовал Ричард Линдоф, уже состряпали. Грир знала достаточно, чтобы понимать, что подобные вещи не делаются за час. Большинство взрывных устройств основано на порохе, для его изготовления требуются уголь, сера и селитра (изготовление последней сопряжено с большими трудностями, включая вымачивание навоза в известковой воде и всякую другую дрянь). В ретроспективе стало понятно, что в Форт-Йорке было неизбежно создание второго вида взрывчатки, основанного на нитроглицерине. И где же можно было найти главный компонент нитроглицерина?

Конечно же, на заводе по производству мыла.

Грир горько рассмеялась, словно схлопотав пощечину. Руки жителей Мутной Заводи были такими чистыми! Теперь же они замарали их такой грязью! Слушая, как взрослые рассказывают детям о самодельной взрывчатке, Грир поняла, что ее изготовили задолго до появления Линдофа. Может, Линдоф совсем и не был важен. Может, смерть Линдофа от ее стрелы не имела никакого значения. Может, эта ночь наступила бы в любом случае.

Они с Личиком так и лежали на краю Куин-стрит практически в обнимку. Какое-то время ему приходилось удерживать Грир. Она хотела найти Мьюза, увести его с линии огня. Но как только началась бойня, Личико закрыл ей глаза, и она больше ничего не видела. Он не пытался оттащить ее, и Грир была ему за это благодарна. Им пришлось присутствовать при бойне. При расплате. У них тоже руки нечисты.

На них мало кто обращал внимание. А тем, кто обращал, было все равно. Да, люди Нисимуры, ну и что? Это уже неважно. Стрелки, похоже, верили, что это начало новой жизни. Грир была уверена в обратном: это начало долгого, медленного и уродливого конца. Она еще сильнее прижалась щекой к Личику. Она чувствовала каждый бугорок, каждую впадинку, каждый шрам.

Бензин в Форт-Йорке выдавался по нормам, но, глядя на то, что творилось в Неспешнограде, никто никогда бы так не подумал. Зомби, «мякотки», трава, деревья, здания. Пожаров уже было штук двенадцать, пламя достигало высоты двух этажей. В огонь бросали зомби, некоторые из которых еще дергались, а некоторые стонали. Сухая, тонкая как бумага плоть быстро сгорала. Мягкая влажная требуха превращалась в черные лужицы, шипевшие, как жир. У подножия каждого костра лежали обгорелые кости, переплетенные, как пальцы.

Стащившие из Восточного Блокгауза алкоголь не преминули пустить его в дело. Запах выпивки почти перебивал вонь мертвечины. Люди обливали алкоголем лицо и грудь. Раздавались радостные возгласы и пение. Мужчина слизывал виски с лица женщины, а она смеялась и клокотала. Другой мужчина опустился на колени рядом с мальчиком, давая ему отхлебнуть из ржавой пивной банки. Двое детей пнули голову зомби, как футбольный мяч, и обрадовались, когда она попала в огонь. Дюжина молодых мужчин и женщин разделась догола и водила хоровод вокруг костра, напевая старые хиты. Люди вспотели, измучились, оголодали. Грир видела секс: мужчины с женщинами, люди с зомби – или, по крайней мере, с частями тел зомби. Это была невероятно дикая оргия после пяти лет благопристойной жизни.

– Животные, – надышавшись дыма, хрипло сказал Личико.

Грир не сводила глаз с этого разгула, все еще надеясь, что увидит на фоне пламени хромающую худощавую фигуру с гитарой за спиной и собакой рядом. Или услышит тихие, полные надежды аккорды песни, которой суждено было стать пророческой. Неподалеку раздался выстрел, и она подпрыгнула.

– Настоящие животные, – продолжал Личико. – Клянусь, я видел их за задними рядами толпы. Жирафы, медведи, еноты. Сейчас не вижу. Наверное, я спятил.

Спятил – не значит лгал. Встреча Грир и Мьюза на грязном перекрестке была безумием. Их путешествие по Америке было безумием. Узнать, что он живет среди зомби, было безумием.

– Ты не спятил, – ответила она, каким-то образом выдавив звук из пересохшего, ноющего горла. – Ты потрясающий.

И вот он наконец появился. Король-Мьюз, он же Кинг-Конг, он же КК для друзей. «Хьюитт», изготовленный на заказ «Гибсон» цвета слоновой кости 1978 года выпуска с корпусом из красного дерева, исчез, но ремешок все еще болтался на шее Мьюза, волочась по тротуару. Грир узнала бы его из тысячи: по длинным рукам и ногам, по слегка впалой груди, по жидкой бородке, по очертаниям губ. Мьюза несли двое: один держал за тощие плечи, другой – за босые ноги. Сердце Грир взорвалось как нитроглицерин из Миссури. Они несли Мьюза как мешок с мусором.

Грир вскочила, вырываясь из объятий Личика. У Мьюза явно затуманился разум: своей неровной походкой он напоминал то ли зомби, то ли кого-то голодного и больного. Возможно, он до сих пор был жив, возможно, его можно было вытащить из этого кошмара, но те, кто его нес, слишком опьянели то ли от выпивки, то ли от власти, чтобы видеть в нем человека, а не очередного никчемного упыря.

Грир словно очутилась в старой боевой хронике (а почему бы и нет?). Это была Вторая гражданская война. Грир будто находилась вне тела, управляя им, как воздушным змеем, которого уносит ветром. Но она не успевала. Ноги устали и были изранены. Ей нужно было чудо, настоящее чудо из прошлого: Фади Лоло и его велик не очень быстрые, но справиться бы помогли. Грир слышала скрип синего велосипеда под задницей и глупое хлопанье развевающегося шарфа Фади. Этого хватило. Она ускорилась, вспомнив последние слова Фади: «Мне следовало остаться с моим народом. Езжай быстро».

Она выкрикнула имя Мьюза, зная, что если он услышит, то, как всегда, повернет голову и усмехнется: мол, старая добрая Грир, героиня, Волк, преследующий своего Зайца. Мужчины поймут свою ошибку и поставят Мьюза на ноги, и, когда Грир врежется бы в него, его руки лягут на ее плечи, умело, как всегда.

Грир ошиблась, забыв, кто она такая. Это снова было важно. Она была чернокожей. С оружием. Не стоило удивляться, почувствовав пулю в боку. Неспешноград превратился в пятна и сполохи, от выстрела. Грир пошатнулась, но продолжала идти. Мьюз был в нескольких шагах от нее. Грир тоже умела удивлять, она очень быстро двигалась.

Когда вторая пуля попала ей в горло, Грир едва заметила это. В одном из пожаров сработал заложенный динамит, и раздался оглушительный, ослепительный взрыв, который проделал дыру в самой реальности, и сквозь новую рану мира Грир увидела мир Мьюза – мир изумления, мир глубинной жизни, жизни людей, животных, растений, всего остального. Личико за ее спиной кричал совершенно зря. Нечего тут кричать. Он скоро поймет.

Третья пуля вошла ей в череп, и последним, что увидела Грир Морган, был Король-Мьюз. Она рухнула на него, вырвала своим весом из рук мужчин и повалила на землю. Его тело было теплым, хотя и не таким теплым, как голос при встрече, во время песни: «Возьмите мои черные кости, их жар остудите в реке». Грир было уютно там, с ним, как и сотни раз, когда она прижимала Мьюза к себе для поцелуя. И хотя ее глаза наливались кровью, глаза Мьюза были мягкими, добрыми и ждущими. И не белыми. Совсем не белыми.