Дверь выломали голыми руками. Раньше Личико видел подобные крушения только в исполнении зомби, которым было все равно, даже если им ломали пальцы или кромсали ладони. Первые удары наносили твердыми предметами – например, доской с надписью «ВЯЛЕНАЯ ГОВЯДИНА», оторванной от ящика, на котором стояли Линдоф и Нисимура. Бешенство быстро охватило толпу. Может, склад боеприпасов и был кирпичным, но дверь-то у него была деревянная. Волне безумия поддалось очень много людей, и все полетело к чертям.

Личико сбили с ног. В суматохе он заметил Нисимуру, который лежал на земле рядом с останками ящика, держась за окровавленный лоб. Губы Нисимуры шевелились, но разобрать хотя бы слово было невозможно: похоже, его контузило.

На Кирпичный склад боеприпасов напирали человек сорок-пятьдесят, и нескольким удалось протиснуться в сломанную дверь. Совсем один он не справится, ведь так? Но Личико представил, что Натан Бейсман сказал бы Чаку Корсо: рискни всем, включи «Канал 8» и стань тем, кем притворялся ChuckSux69, – РАССКАЗЧИКОМ ПРАВДЫ.

Личико ринулся в самую гущу, оттесняя людей от двери. Некоторые развернулись, оскалив зубы, готовые нанести удар, но их ярость утихла, когда они увидели Личико. Он несся дальше, пока не врезался в кирпичную стену, разбив локти и колени. Он был совсем недалеко от бывшей двери. Люди хлынули внутрь. Со второго этажа донеслись крики. Телесуфлера тут не было, но первые две недели после 23 октября доказали, что Личико может вещать, даже когда его буквально прижимают спиной к стене. Он схватил за грудки следующего человека, пытавшегося войти внутрь.

– Думайте, что творите! Это касается не только людей внутри! Это касается всех нас! Подумайте, что вы творите со всеми нами!

Мужчина взмахнул руками и нырнул внутрь. Личико схватил за запястье женщину.

– Карл был прав! Мы должны стать лучше! Мы должны стать лучше прямо сейчас!

Она скривилась, увидев изуродованное лицо, и пнула его в голень. Личико вскрикнул, отпуская ее, и женщина ввалилась внутрь. Следующим был старик, который хватался за обломки двери руками, тощими, словно он помирал от голода. Личико схватил его сзади за воротник пальто.

– Мы обязаны помнить! Охота на ведьм, толпы линчевателей и превентивное правосудие…

– Пусти меня! – прорычал мужчина.

– Вы хотите, чтобы мы вот так вошли в новую эпоху?

Мужчина врезал ему кулаком в нос. Голова Личика ударилась о кирпичную кладку. Всполохи тьмы, вспышки боли, сперва на затылке, затем в центре лица. Он словно вновь оказался в Неспешнограде, в моменте, когда Нисимура потянулся за пистолетом в кобуре и задел мизинцем его щеку. Это было как пощечина, внезапное, сокрушительное напоминание об истине, о которой они все якобы забыли: Личико был отвратителен, и никто, кроме зомби, не хотел находиться рядом с этой изувеченной образиной. Одно ухо, половина носа, шрамы под глазами и безгубый рот. Кровь, хлещущая из ноздрей Личика, в ночи казалась черной, и это было даже логично: у чудовища вроде него не могло быть красной крови.

– Пусти меня, урод хренов! – выплюнул старик. – Таким гребаным уродам, как ты, лучше бы вообще эвтаназию провести! – И он засеменил внутрь как крыса, просовывая усатое лицо в дыру в двери. Следом забирались другие. Руки старика скользнули по изуродованному лицу Личика, и он сполз по стене на холодную землю. Он снова был Чаком Корсо: самолюбивым красавчиком с шикарной прической, в одежде от «Армани», с шестом, где могли танцевать модели.

То, что осталось от двери, выбил кто-то изнутри, и толпа взревела «ура!». Свирепо ухмыляясь, люди выволокли наружу избитую Блокгаузную Четверку. Носы были приплюснуты или скошены, выбитые зубы прилипли к окровавленным щекам и шеям. Один держал руку как-то странно, из-под кожи торчала кость.

Первым был Стюарт Шардлоу, единственная надежда Мутной Заводи на любительское радио. Он пожертвовал в Новую библиотеку свою потрясающую коллекцию водительских прав. Красивый, светловолосый – типичный американец, способный цитировать статистику бейсбола прошлых лет, как псалмы. Вместо кроваво-красной кардинальской шапочки, в которой он появлялся везде, сейчас его голова была залита настоящей кровью. Второй – Рид Холлис. Он бесил Нисимуру, но нравился Личику: тот видел, как сильно Рид мечтал о жизни домоседа, причем не ради халявы, а чтобы проводить как можно больше времени с гражданской женой и двумя приемными дочерьми. Третьей была Мэнди Маундсон, единственная женщина в Четверке и, конечно же, единственная, с кого содрали одежду выше пояса. Она прославилась в Мутной Заводи как профессиональный парикмахер-визажист. Ее заливистый смех был слышен за несколько кварталов и отчасти походил на рыдания Мэнди теперь. Последним шел Федерико Риера, тихий, отважный человек, который терпеливо, постепенно сверял новые библиотечные тексты с имеющимися данными, чтобы регистрировать новые виды растений и животных, – задача, к которой он нескоро вернется, учитывая сложный перелом.

Личику показалось, что он слышит, как Линдоф выкрикивает приказы, но голос тонул в шуме. Краешком сознания Личико отметил, как быстро Линдоф перестал иметь значение. Он был как динамит, не более, и после взрыва от него остался только запах серы. Никто не скандировал имена Шьяма и Ён-Суна – это просто поводы. Многие бежали, но сейчас здесь толпились люди – в свете факелов полосатые, как тигры, – и от них исходили визжащие, ядовитые облака горючей ненависти. Толпа стала процессией, и процессия двинулась на юг, вдоль каменной стены, к амбразурам «Циркуляра». Они облизали губы. Потерли промежности. Они очень сильно этого хотели и слишком долго держали целибат.

Чья-то рука схватила Личико за голову и потянула вверх. Он отстранился.

– Пусти! – закричал он, ничем не отличаясь от старика, совсем ничем.

– Личико. – Голос был спокоен.

– Не смотри на меня!

– Личико. – Как можно быть таким спокойным?

Он отвел от лица руку, обнажая вялую белую плоть, и сглотнул слюну. Перед ним на траве на коленях стояла женщина. Личико отвернулся, чтобы не встречаться с ней взглядом, но она тоже повернула голову, и этой настойчивости хватило, чтобы сломить его дух. Он скривил лицо, отчего оно стало еще уродливее, и оглянулся.

На Этте Гофман все еще были ботинки, рюкзак и поясная сумка из Неспешнограда. Она выглядела такой же невозмутимой, как и всегда, хотя видела перед собой урода. Возможно, дело в том, что она недавно видела нечто худшее – смерть единственной подруги. Словно читая его мысли, Гофман покачала головой.

– Она не умерла.

– Что? Кто?

– Шарлин.

– Этта, мне жаль. Мне жаль, но она умрет. Просто иногда процесс идет подольше.

– Нет. Она нормальная.

– Это кошмар, Этта. Они вломились, вытащили их, они сумасшедшие…

– Шарлин воскресла. Она пришла в себя.

Из-за будничного тона слова Гофман полились в него пронизывающим дождем. То, что она говорила, было просто и в то же время невероятно. Личико был уверен, что остановиться и задуматься его не заставило бы больше ничто. Может, Личико и имел репутацию РАССКАЗЧИКА ПРАВДЫ, но Гофман была на шаг впереди, она по своей природе была неспособна искажать факты, преувеличивать или гиперболизировать. Если она сказала, что Шарлин Рутковски пережила укус зомби, то…

Лицо его вытянулось, он привалился спиной к Кирпичному складу боеприпасов.

Значит, это правда, а значит, это наверняка все изменит. Должно.

– Нисимура. – Жалкий всхлип, совсем не для эфира. Личико прочистил горло, проглотил сгусток крови, а вместе с ним жалость и страх. – Карл!

Он схватил рюкзак Гофман и потащил ее за собой вверх по небольшому склону туда, где сидел ошеломленный Нисимура. Личико упал, занозив колени о разбитый ящик – еще одна травма, которую придется игнорировать, – и потряс вялые запястья друга, как будто дергал концы скакалки.

– Карл! Очнись! Посмотри на меня!

Нисимура, с красными от слез глазами, прищурился и посмотрел в лицо Гофман.

– Прости, – прошептал он.

Услышав это грустное слово от самого выносливого из жителей Форт-Йорка, Личико почувствовал, как все внутри вздувается, заставляя трещать кости, и это был лучший исход. Его бывший тренер Ксандер всегда говорил, что настоящая сила приходит к телу, когда оно восстанавливается после ран. Личико схватил Нисимуру за плечи.

– Ты был великолепен, Карл. Я тобой горжусь. – Это было правдой, и Личико почувствовал, что начинает возрождаться.

– Они не слушали… – сказал Нисимура.

– Карл, мне нужно, чтобы ты выслушал, что скажет Гофман.

– В этом нет смысла. Они никогда не…

– Мастер-главный старшина Карл Нисимура! – закричал Личико. – Ты сейчас же выслушаешь Гофман, или я отдам твою задницу под трибунал!

За всю карьеру Нисимура ни разу не видел человека, не боящегося нарушать военные приказы. Его глаза расширились и прояснились, взгляд заострился.

– Есть, – сказал он. – Готов слушать.

Пока Гофман говорила, Личико смотрел на Мутную Заводь. Она была почти пуста. С шоссе над головой и с высоток вокруг доносились пронзительные крики конвоя, который можно было различить по искрам, поднимающимся от зажженных факелов. Личико оглянулся на друзей, и Гофман снова отвернулась.

– Помогите мне встать. – Нисимура протянул им руки. – Мы должны сказать им. – Его подняли на ноги. – Пора бежать.

Они не крались по Куин-стрит, как обычно. Они бросились туда, где горели факелы, спеша по следам громящей все толпы. Личико растоптал растения в саду, а Нисимура отколол кусок от Народных солнечных часов. Гофман пришлось хуже всех. Она отставала, и в какой-то момент Личико услышал глухой удар. Оглянувшись, он увидел, что Гофман лежит на траве, споткнувшись о неосвещенный колодец рядом с Арсеналом. Она приподнялась на обеих руках, но ей явно было нехорошо.

– Нужно бежать! – крикнул Нисимура, стоя неподалеку.

Лицо Гофман скрыла тень. Его лицо тоже было скрыто, и, как бы ужасно он ни выглядел, Личико сожалел, что они не могут увидеть друг друга, ведь это, возможно, их последний шанс. В то же время он был воодушевлен. Библиотекарша вытащила его из зыбучих песков. Она не могла угнаться за мужчинами, но одним из ее достоинств был пофигизм на чужое пренебрежение. Личико прошептал: «Прощай», – и побежал за Нисимурой, который уже перелезал через нерабочее восьмикилограммовое орудие, установленное в юго-западном углу форта.

Это были улицы великого Форт-Йорка, бывшего Торонто на берегу озера. Изящная лента бульвара Форт-Йорк, яйцевидные башни кондоминиумов «Уотерпарк Сити», трамвайные пути на Флит-стрит, которые постоянно ремонтировали в надежде на возрождение, симпатичный маяк Куинз-Уорф с красной крышей, место встреч рабочих групп днем и влюбленных ночью. Личико догнал Нисимуру на бульваре Лейк-Шор. Вытоптанная трава прекрасно указывала путь дальше.

Парк Коронации по площади был едва ли больше трех полей для софтбола, которые когда-то здесь были. Два из них теперь распаханы для посевов. Группа фанатов спорта, включая Стюарта Шардлоу, скосила последнее поле, сделав его мягким и выровняв почву граблями. Стюарта, Рида, Мэнди и Федерико заставили встать на колени, и с их лиц стекали слезы, слюна и кровь. Визжащие, глумящиеся, шипящие люди окружили их – все, кроме детей, которые просто радовались суматохе, толком не понимая, что творится.

На правом поле, опустив голову между колен, сидел в одиночестве мужчина. Нисимура подбежал, присел на корточки, Личико подбежал следом. Это был Сет Левенштейн, близкий друг Шарлин, и первой мыслью Личика было, что он пришел на берег озера, чтобы оплакать ее смерть. Если так, то у них потрясающие новости. Но нет: колени Левенштейна были раздвинуты, и он харкал кровью.

– Что случилось? – потребовал ответа Нисимура. – Ты в порядке?

– Мы пытались рассказать им о Шарлин, – пробормотал Левенштейн.

– Кто это «мы»? – спросил Личико.

– Я и Харт. Они не стали слушать.

Личико повернулся, осмотрелся как аутфилдер, ищущий мяч за пределами поля, и увидел в траве, менее чем в пятнадцати метрах от себя, еще одно неподвижное тело.

– Мы пытались остановить их, – простонал Левенштейн.

Если бы Харт был жив, Левенштейн бы хлопотал над ним. Нисимура вскочил на ноги, снова став молодым моряком, а не пятидесятивосьмилетним управленцем, и бросился к толпе людей, ярко-оранжевой в свете факелов. Их крики заглушали любые мольбы о пощаде. Личико устремился за ним. Между Левенштейном и Блокгаузной Четверкой было тридцать метров, и их можно было преодолеть за пару секунд. Личико удивился, как они умудрились потратить на это так много времени.

Он видел многое. Видел Ричарда Линдофа, сияющего на вершине сжимающегося круга; от его зубов отражался свет факелов. Видел длиннющие руки – потому что в них были бейсбольные биты. Экипировку, естественно, оставили рядом со ржавой защитной сеткой. Некоторые биты были отведены назад, как у заправских игроков, другие подняты, как дубинки пещерных людей. В искаженных пламенем лицах читалась готовность бить и крушить.

Личико видел первые удары: ракета в ребра Федерико, отбойный молоток в плечо Рида, торпеда в живот Мэнди, ровный, профессиональный удар в центр лица Стюарта. Ручьи крови лились так быстро, что в воздухе схлестывались с другими струями, и плазма плясала, словно колибри. Личико, который обычно засыпал под скучные спортивные репортажи, мгновенно осознал неизбежность появления бейсбольных бит во время последнего штурма Форт-Йорка: они такой же мощный символ Америки, как и любой другой.

Личико слышал, как под его ботинками дрожит земля, но землетрясения вроде бы не было. Люди неистово размахивали битами. А потом кто-то достал нож и вонзил в яремную вену Федерико. Хлынула артериальная кровь. У каждого в Мутной Заводи были ножи, и они всегда были под рукой. Мэнди ранили ножом в грудь, ее язык вывалился наружу, а из сердца хлынула черная кровь. Люди прыгали как молодежь на концерте. Как будто чудом было убийство, а не воскрешение Шарлин в ясном разуме. Стюарт, ослепший, с разбитым лицом, полз к первой базе, пока его не пырнули ножом в спину – должно быть, сотню раз – и пока шерстяное пальто, хлопковая рубашка, кожа и мышцы не превратились в густое пурпурное месиво. Рида несколько раз ударили ножом в лицо, остатки щек, подбородка, носа и ушей разлетелись в разные стороны, и ему суждено было стать похожим на Личико, если бы он остался жив. Но он умер.

Личико не знал, когда именно врезался в толпу. Знал только, что чувствует, как липкие, извивающиеся тела, снующие как новорожденные мыши, толкают его туда-сюда. Нисимура был неподалеку, они несколько раз сталкивались, пока какой-то гигант не сбил Нисимуру с ног и не унес прочь. Из смуты возле второй базы Личико видел, как трупы Блокгаузной Четверки закидывают камнями и мочатся на них. Ножи по-прежнему были в руках, и самое интересное еще только начиналось. Для этих четверых не было ни хосписа, ни «прощальной комнаты», ни пневмопистолета. Люди ходили, ждали, стряхивали кровь со своего оружия. Личико уткнулся подбородком в грязь, боясь, что, если сейчас встанет, это привлечет внимание людей с бейсбольными битами.

Все знали, что превращение в зомби – процесс приблизительный. Оно могло занять две минуты или двадцать, а в холодном климате и два часа. Личико не знал, сколько прошло времени, но, видимо, достаточно. При четырех кандидатах на оживление – более чем достаточно. Блокгаузная Четверка не шевелилась. Послышался ропот замешательства. Раздались возгласы недоверия. Пораженные люди вспомнили, как Харт и Левенштейн кричали что-то о Шарлин Рутковски. Это правда? Некоторые завизжали, когда до них дошло. Некоторые заплакали. Личико гадал, уместно ли сейчас чувствовать облегчение. Но, пережив Рошель Гласс и Натана Бейсмана, Скотти Рольфа и Рэмси Дилана, генералов Сполдинг и Копполу и, наконец, Ричарда Линдофа, он легко считывал сигналы к плохим новостям. Ни о какой безопасности не шло и речи.

– Мы справились! – воскликнул Линдоф. – Все мы!

Вздохи, всхлипы, ругательства, вопли, ропот.

– Нет, – сказал Личико, и ему в глаза прилетел холодный комок грязи.

– Так давайте закончим! Давайте покончим с этим! Это наш шанс!

Радостные возгласы, улюлюканье, крики, хлопки, подбадривания.

Мужчины вышли вперед, как им и положено, встали на колени и вонзили ножи в мертвую плоть. Они резали как хищники, которыми в глубине души и были. У одного из мужчин на руке была бейсбольная перчатка, и, когда ее полностью расстегнули, она стала идеальным мешком для отрубленной головы Стюарта. Трое других подобрали головы Рида, Мэнди и Федерико и высоко подняли их под безумные вопли других хищников, вновь жаждущих свежей крови.

Кто-то уже воткнул бейсбольные биты в утрамбованную землю.

Рукоятки бит были тупыми, но отрубленные головы с разорванными трапециевидными мышцами, сломанными трахеями и смещенными позвонками легко на них насаживались. Стюарт Шардлоу, Рид Холлис, Мэнди Маундсон и Федерико Риера превратились в окровавленные куски мяса, дымящиеся от жара, смотрящие ярко-красными глазами на мир, которому оказались не нужны ни при жизни, ни после смерти. Вот, наконец-то головы на пиках! Символ статуса, которого так хотел Линдоф! Он прошел между головами, и их высунутые языки прочертили тонкие кровавые линии на его рукавах.

Половина толпы уже ушла, торопясь дальше. Линдоф, однако, не выглядел так, будто особенно спешил. Он остановился прямо перед Личиком. Впервые не отшатнулся и не издал рвотные звуки. Широко улыбнулся. Языки пламени за спиной делали его точной копией Белы Лугоши.

– За Неспешноград! – крикнул он под дружные возгласы и овации. – Всем на…

Кровь и ошметки плоти взмыли в воздух. Металлический наконечник стрелы вонзился в грудь Линдофа. Он разинул рот, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы дернулись, а затем руки – и обычная, и маленькая – упали вдоль тела со звуком, словно на разделочную доску кинули отбивную. Линдоф упал как подрубленное дерево, и его накрыло облаком грязи. Ричард Линдоф умер, именно когда переродиться в зомби и поквитаться со всеми стало невозможным. Выглянув из-за рядов ошеломленной толпы и четырех отрубленных голов, Личико увидел Грир Морган с луком, все еще стоящую в позе охотницы.