Миллионы нервных окончаний пронзает разряд, словно ты коснулась языком головки электрошокера. La petite mort, маленькая смерть, вспышка и забытье оргазма. Тело уносит такое невероятное наслаждение, что уже неважно, боль его вызвала или ласка. Ведь тело наконец перестает быть обузой, как обычно. Ничуть не менее беспокойный разум тоже отключается, и уходит все: страх, гнев, печаль, отвращение, стыд, уныние, негодование, зависть, презрение, беспомощность, отчаяние, страдание, вина. Их вырывает из тела, словно древний титан вырвал спинной мозг. Остается только некто тонкий, почти невидимый и невесомый, как перышко. Есть тело, а есть некая высокая идея женщины. Непонятно, была ли женщина, был ли мужчина, хороша ли идея. Но мясистые груды плоти, их пульсирующие органы, истекающие жидкостями, сопревшая кожа, сам процесс размножения… все это так неуклюже, мерзко, склизко…

Больше удовольствия, больше боли, одна маленькая смерть за другой… но не стоит забывать, что эти маленькие смерти создают жизнь – визжащего поросенка из горячей, податливой плоти, которого нужно качать и кормить. И все только для того, чтобы он мог оставить собственный след из радости и боли с якобы предельно понятным смыслом. На самом деле смысла в этом никакого, но Вселенная невероятно огромна, так почему бы не сфокусироваться на одном мире и не посмотреть, построят ли муравьи в нем что-нибудь, кроме холмов? Послужат ли пчелы кому-нибудь, кроме маток? Предпримут ли представители господствующего вида что-нибудь, кроме подавления и террора всех остальных?

Конечно, все это рано или поздно произойдет. А сейчас ты прикована к холодному столу, задница отбита, тело превратилось неизвестно во что, сердцу и легким капут, а ты удивлена, чего вообще беспокоилась: здесь ведь намного лучше. И ты тонешь, сотрясаемая электрическими импульсами. Ты думала, что здесь будет одиноко, но нет: ты взяла за руку того, кто преследовал тебя в ночных кошмарах.

– Потанцуем?

Ты понимаешь, что даже учиться здесь не нужно, это не то что родиться визжащим поросенком – тут у тебя сразу как будто есть все необходимые знания, потому что здесь сошлись в одной точке жизнь и смерть. И как же ты удивляешься, узнав, что эти два «государства» не стоило разделять никогда. Ты понимаешь, что на голубом шаре, по которому ты когда-то ползала, произошло не что иное, как визит высшей формы жизни. Зомби. Смертежизнь. Каждый зомби умер своей уникальной la petit mort, и теперь «ты», «ты» и «ты» – это просто еще один способ сказать «мы». И тебя, бывшую женщину, приглашают принять участие в этом начинании, и ты счастлива и благодарна. А потом кончик языка как будто соскальзывает с электрошокера, и что-то нарушается. Это неправильно… хотя нет, очень правильно. И представление о себе как о чем-то бесформенном снова меняется на физическую форму. Только посмотри, твоя грудь, твой живот, твои руки, твои бедра, твои ноги, твои ступни. Танца не будет, и это тебя расстраивает, но ты не позволяешь себе ни всхлипа. Ты могла бы разбить голубой шар вдребезги, но смиряешься с рецидивом. Те, чьей частью ты ненадолго стала, преподнесли тебе тот самый урок, что ты видела на табличке над дверью бывшего босса и бывшего любимого. «ЭТО МЕСТО, ГДЕ ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ», ну или «ЭТО МЕСТО, ГДЕ СМЕРТЬ РАДА ПОМОЧЬ ЖИЗНИ».

Здесь и сейчас мертвые с радостью пришли на помощь, и теперь ты должна жить ради обещания, что расскажешь им: если бы мы работали как единое целое, секреты нашего великолепного, изменчивого, захватывающего мира могли бы стать нашими. И ты, женщина, избрана, чтобы рассказать им, если сможешь вспомнить все, когда проснешься. Мир мог быть наш.

Шарлин Рутковски не умерла.

Она ощутила вкус. Что-то похожее на грязь и керосин, немного цветочное, чуть сладковатое. Затем она ощутила густой, маслянистый запах. Наконец, почувствовала руку, зажавшую рот, пальцы, впившиеся в щеки. Шарлин пошевелила челюстями. Высунула язык и исследовала маленькие дырочки, просверленные в кожаном фиксаторе. Да, рот он закрывал. Сквозь слипшиеся ресницы, не желающие открываться, Шарлин увидела свои скованные запястья и лодыжки. Все было как в тумане, но вот она почувствовала, что к правому виску прижали тупым концом холодное железо.

Пневмопистолет. Шарлин сама прикладывала его к десяткам висков. Она была в «прощальной комнате». Она умирала. И вот теперь пришла очередная смерть – так быстро, так стремительно.

– Стой!

На нее тяжело грохнулось чье-то извивающееся тело. Этта Гофман. Шарлин почувствовала, как у них обеих перехватило дыхание. Она была уверена, что никогда в жизни меланхоличная библиотекарша не делала ничего так резко. Удивительно, что у нее не хрустнули сухожилия. И все же вот она Гофман, распростершаяся в стоматологическом кресле, не боящаяся подхватить из слюны Шарлин инфекцию. Она так сильно ударила по пневмопистолету левой рукой, что трижды попала Шарлин по уху, и этого более чем хватило, чтобы развеять эффект ивовой коры, ментола и перца чили.

– Ох. – Это было первое слово Шарлин после воскрешения.

Гофман усадила Шарлин в кресле. Гофман побледнела, лоб покрылся испариной, и она наклонилась так низко, что Шарлин могла бы укусить ее, если бы захотела. Но не стала.

– Все у тебя хорошо, – сказала Гофман. – Все у тебя хорошо.

– Все хорошо. – Голос Шарлин дрожал. – Этта, тише.

– Черт возьми. – Харт тяжело дышал.

– Посмотри на ее глаза, – благоговейно прошептал Левенштейн.

– Они не… – начала Мэрион. – Не…

– Они ясные, – сказал Левенштейн. – Абсолютно ясные.

– Черт возьми, – повторил Харт.

Тело обычно истекает кровью, а Шарлин истекала памятью. Морг Сан-Диего. Голова Джона Доу поворачивается – и это наименьшая странность вечера. Его глаза цвета кислого молока смотрят сначала на Луиса, затем на нее. «Мадре де Диос», – сказал тогда Луис. А Шарлин почти потеряла дар речи.

И вот теперь она такой Джон Доу.

Гофман сползла с Шарлин, рухнула на пол, вскарабкалась обратно и так резко рванула ящик стола, что коробка из-под пневмопистолета, стоявшая на нем, соскользнула с края. Разум Шарлин сейчас ярко горел, каждое воспоминание было невероятно отчетливым, как распускающийся плод, готовый, чтобы его сорвали. Она увидела, как Левенштейн прижал пневмопистолет к груди, безотчетно прицелившись себе в подбородок, и ясно услышала, как музыку, свой последний разговор с Луисом. Прямо в середину головы. Прямо в мозг.

– Левенштейн. – Ее язык не поспевал за мозгом. – Осторожнее, лады?

Он взглянул на пневмопистолет, вздрогнул и отодвинул его от себя.

Ящик стола задребезжал. Гофман повернулась. В ее руках были все необходимые библиотекарю инструменты: бумага и карандаш. В течение четырех лет Шарлин с гордостью наблюдала, как Гофман избавляется от своей одержимости порядком. Но она все еще обожала рутину. Она схватила табурет, стоявший в комнате, уселась на него и стала писать на коленях. Ее работой были личные истории, и Шарлин даже не глядя знала, что ни на одной странице в «Архиве» нет записей о чем-либо подобном.

– Что произошло? – спросила старая добрая Гофман.

Шарлин попыталась собраться с мыслями. Память зияла дырами. Самое приятное – ощущения, сенсорика. Будь это возможно, она бы передала именно эти воспоминания. Или это ей почудилось? Казалось, бо́льшая часть того, что Шарлин пережила, отделена от ее сознания тонким слоем тины. Нужно только просунуть под тину палец, а то и целую ладонь, если хватит смелости, и тогда получится вспомнить.

– Я скажу тебе, чего не происходило. Ее не кусали. Кто сказал, что ее укусили? – Левенштейн поморщился. – Я чуть не прострелил Шарлин башку!

– Ее укусили, – сказала Мэрион.

– Только не зомби, точно нет!

– Я специалист в этом вопросе, – отрезала Мэрион.

– Уже нет, видимо, – прорычал Левенштейн.

– Это наша общая сфера! – Мэрион указала на Шарлин. – Тебя кусал зомби или нет?

Шарлин убрала палец, которым водила по тине в своей памяти. Моргнула, увидев, как на нее выжидающе смотрят восемь глаз. Кусали ли ее? Она вспомнила виноватое лицо Шеф, когда та сомкнула челюсти на ее пальцах. Или «виноватое» – неправильное слово? Возможно, это было проявление сочувствия. Возможно, Шеф знала, что не выносит Шарлин смертный приговор, а выдает свидетельство о рождении.

– Она не в себе, – сказал Харт. – Не понимает, что вы говорите.

– Никто здесь не понимает, что говорит! – воскликнул Левенштейн.

– Что ты видела? – настаивала Гофман.

– Этта, пожалуйста! – вскрикнула Мэрион.

Лицо Шарлин исказилось от боли. Она поняла, что морщится. Она так много перечувствовала, находясь в смерти… но едва снова погрузилась в эти ощущения, как все хлынуло с новой силой. Глубокий океан покоя и бесконечность безграничной любви – как бы слащаво это все ни звучало. Шарлин, мамина «бомба из Бронкса», стала мягче, а потому громкие голоса и другие звуки, усиленные акустикой «прощальной комнаты», заставляли ее вздрагивать, как маленькую. Зомби пытались уничтожить именно эти эмоции. И Шарлин пугало, что они разгораются с такой силой и скоростью.

– Прошу. – Голос был приглушен фиксатором; ей передалась общая атмосфера напряженности. – Может кто-нибудь снять с меня эту чертову штуку?

Шарлин услышала лязг пневмопистолета, упавшего на пол, и почувствовала руки Левенштейна на своей голове. Ее волосы запутались в ремешке, и Шарлин вскрикнула, но не от боли, а от ярости, брызгая слюной. Через несколько секунд намордник исчез, и в комнату хлынули другие запахи и ощущения – запах человеческого пота и по-особенному острый страх. Шарлин пошевелила мышцами онемевшего лица, надеясь, что это покалывающее ощущение – смерть, медленно возвращающаяся в ее тело.

– Не могу это объяснить, – выдохнула она. – Простите, не могу. – Шарлин виновато посмотрела на Мэрион, понимая, что не оправдала ее ожиданий. Челюсть Мэрион отвисла, как медицинская маска, болтающаяся на ухе.

– Харт, – сказала она. – Сними эти ремни.

С полминуты единственными звуками в комнате были тихий звон и хлопки, с которыми Харт отстегивал ремни. Когда затихли и эти звуки, Шарлин услышала скрип карандаша Гофман. В отличие от остальных, библиотекарша была в полном порядке.

– Что ты узнала?

Шарлин почувствовала облегчение. Гофман еще может спасти их всех.

– У тебя хорошо получается, Этта, – сказала она. – Ты задаешь правильные вопросы.

Гофман, как обычно, плевать было на похвалу. Шарлин улыбнулась. Гофман, считай, все та же. Библиотекарша нетерпеливо приподняла брови. Ну как тут было не расплыться в улыбке? Здесь стояли четыре лучших живых существа на Земле, и это настоящая удача, что честь описать невыразимое великолепие смерти выпала на долю такой немногословной женщины, как Этта.

– Шарлин? – настаивала Гофман.

Шарлин обхватила себя руками. Это оказалось приятно. Она провела руками по шее, щекам, волосам. Ей было плевать, что все смотрят. Обхватила грудь, живот, бедра. Плевать. Вниз по бедрам, к промежности. На несколько секунд она будто стала целой вселенной, и это было чудесно. Не менее чудесно было владеть этим телом. Самое главное – таким хрупким. Одному такому телу ни хрена не победить. Но оно может вдохновить другие тела на достижение общей цели. Вот что Шарлин хотела им сказать.

– Ты же была?.. – растерянно спросил Левенштейн.

– Не может быть, – прошептала Мэрион.

– Последней? – закончил Харт. – Шарлин, ты была… последней?

– Первой. – Взгляд Гофман не оставлял никаких сомнений. – Она стала первой.

Мэрион ухватилась за дверную ручку, чтобы не упасть, и ручка задребезжала. Мэрион сорвала с себя маску, и та упала на забрызганный кровью пол, как какая-нибудь устаревшая инструкция. Мэрион прижала свободную руку к одной глазнице, затем к другой.

– Не стоит торопиться, – пробормотала она. – Это может быть случайностью.

– Это не случайность, – сказала Шарлин. – Я чувствую.

– Мы должны рассказать людям, – настаивал Харт.

– Я чувствую это в крови, – сказала Шарлин.

– Начнется столпотворение, – сказала Мэрион. – Нам нужно подтверждение.

– Какое? – закричал Харт. – Предлагаешь пойти и убить кого-нибудь?

– Разве вы не чувствуете? – спросила Шарлин. – В воздухе?

– Крыса. – Левенштейн щелкнул пальцами. – Найдем крысу и убьем ее. Если она не воскреснет…

– Хорошо, – кивнула Мэрион, – хорошо. Где мы… – Она рассмеялась. – Тот самый единственный момент в жизни, когда хотелось бы иметь крысу.

– В заливе, – сказал Левенштейн. – На развалинах пирса. Там всегда есть крысы.

Он встал. Шарлин услышала, как прогрохотал по полу ненужный пневмопистолет. Возможно, он больше никогда не пригодится. Проходя мимо ножки стоматологического кресла, Левенштейн сжал лодыжку Шарлин, и по ее телу пробежал разряд – хотя по-настоящему чувственного, как она понимала это слово, здесь не было ничего. Но это было чувственно сейчас, потому что теперь все ощущалось быстрее, ярче, глубже. Она ахнула и невольно рассмеялась.

– Берите обувь против крыс! – Мэрион встала у двери. – Некоторые крысы могут оказаться зомби! Харт, иди с Левенштейном, не позволяй ему отправиться одному. И будьте осторожны!

Харт кивнул, набрал в легкие побольше воздуха, расплылся в довольной улыбке и подмигнул Шарлин. Это было почти так же приятно, как прикосновение. Она еще крепче обхватила себя руками, впиваясь ногтями в ребра, вытягивая ноги, поджимая пальцы ног. Мэрион отошла от двери, и Харт с Левенштейном выбежали из «прощальной комнаты», как восьмилетние дети на летних каникулах.

Мэрион оперлась о спинку кресла. Шарлин среагировала не задумываясь – обхватила Мэрион руками. Мэрион прижалась к плечу Шарлин, они обнялись и стали гладить друг друга по головам – и тогда узнали, что слезы у них одинаково горячие. Шарлин протянула Гофман руку, зная, что библиотекарша посмотрит на нее как Чужой на Эллен Рипли, но Гофман пожала ей руку – никаких отказов, как говорили девочки в Паркчестере, – и три женщины сейчас стояли и держались за руки. Одна молчала, две смеялись и плакали. Ведь все было кончено, все было кончено, все было кончено.

– Больше никаких зомби? – прошептала Мэрион. – Больше никаких «мякоток»?

– Больше никаких «скорлупок», – прошептала Шарлин.

– Больше никаких «кружев».

– Больше никакого «талька».

Шарлин вытерла слезы Мэрион, а Мэрион – слезы Шарлин.

– Я рада, что ты выдворила мальчиков, – засмеялась Шарлин.

– Охотиться на тварей, – хихикнула Мэрион. – Это все, на что они способны.

Они обе повернули головы в сторону главного зала хосписа, как будто ожидая услышать двух идиотов, распускающих слухи раньше времени. Но услышали небывало громкий рокот толпы. Еще никогда это не звучало настолько страшно. Харт и Левенштейн, должно быть, в спешке оставили входную дверь хосписа открытой. До стоматологического кресла донесся более отчетливый тихий звук, похожий на лай затравленной собаки.

Это были не те два голоса, которые Шарлин слышала перед смертью. Это были десятки голосов, рев товарного поезда. Шарлин начала вставать, еле отлипая, с уютной хлопковой пеленки. Она услышала множество людей. Они объединились, как она и хотела, вот только цели у объединения были дурные. Мэрион крепко обняла ее. Раздался треск крошащегося дерева, и Шарлин вцепилась в нее в ответ.