Крошечная «прощальная комната» была обставлена в спартанском духе. Мебель оттуда вынесли еще до того, как Гофман приехала в Форт-Йорк, но она прекрасно представляла, что тут могло быть раньше. Дешевые письменные столы из ДСП с выдвижными ящиками, металлические стеллажи, шаткий приставной столик со сломанным принтером. Она много лет работала в РДДУ примерно в такой же обстановке.

Теперь остались только табурет, столик и стоматологическое кресло. Последнее людям не очень нравилось, хотя самые страшные атрибуты вроде дренажных трубок, плевательницы, лампы и поворотного рычага демонтировали. Осталось только собственно кресло с регулируемым сиденьем, способное вместить человека любого роста. Благодаря обивке из гладкой искусственной кожи его было легко протирать. Вот чего тут раньше не было, так это ремней безопасности. И ящика, в котором хранился пневмопистолет.

К счастью, когда привезли Шарлин, в хосписе были ее старые друзья Ленни Харт и Сет Левенштейн. Ленни Харт, не переставая извиняться, освободил запястья и лодыжки Шарлин от связывающих их стяжек, а затем пристегнул ремни безопасности. Сет Левенштейн вынул пневмопистолет и теребил его в руках, как четки. Гофман подумала, что сравнение с четками весьма уместно. Пневмопистолет был самым священным предметом в Форт-Йорке, оружием, способным одним выстрелом убить кого угодно, в том числе и зомби.

Смешать состав, который уменьшил бы боль в последние минуты перед смертью, мог любой. Но Мэрион Касл была настоящим экспертом. Шарлин Рутковски без каких-либо указаний открыла рот и стала жевать кору ивы – это принесло небольшое облегчение. Затем наклонила голову, чтобы Мэрион нанесла ментол и капсаицин на виски и грудь, – это заглушило боль и принесло ощущение холода. Еще ей предлагали эфир, но Гофман заранее знала, что Шарлин откажется. Она и впрямь отрицательно покачала головой.

«Комната могла бы быть лучше», – с сожалением отметила Гофман. Подумала, что неплохо было бы осветить комнату лампами с регулируемой яркостью. Лувви Лафайетт, шумная девушка, но неплохая ассистентка, в какой-то момент хотела вписать в интервью вопрос о музыке – чтобы каждый сказал, под какую музыку хотел бы уйти. Шарлин Рутковски расплакалась, услышав эту идею, и сквозь слезы рассказала, как включила музыку из фильма «Тихий человек», когда умирал Луис. Эта идея вдохновила Гофман на создание фотоальбома. В архиве библиотеки можно было бы хранить папки с любимыми фотографиями жителей Форт-Йорка: так умирающим будет на чем сосредоточиться в последние минуты.

Карлу Нисимуре так понравилась эта идея, что он подарил Гофман единственную семейную фотографию, которая у него была. Фотография была бледной и потертой, как будто он пятнадцать лет поглаживал ее большим пальцем. Беря ее в руки, Гофман чувствовала себя странно. Это ведь была просто идея. Но Карл Нисимура настоял, чтобы она сохранила снимок. Ведь Гофман без труда принесет его в «прощальную комнату», если Нисимура будет на грани смерти, верно? И она решила, что обязательно принесет. Карлу Нисимуре она помогала с удовольствием – не то что когда-то начальству в РДДУ.

За четыре года в Форт-Йорке Гофман – не без помощи Лувви Лафайетт – узнала о себе достаточно много нового и поняла, что умеет отвлекаться от происходящего. В данном случае – от смерти Шарлин Рутковски. Гофман пожалела, что так мало сказала и сделала. Шарлин Рутковски умирала не при мягком свете, а под яркими масляными лампами. Смотрела не на фотографию своего любимого Луиса Акоцеллы, а на пустые стены. Вместо зажигательной баллады Брюса Спрингстина – гробовая тишина. И теперь Гофман должна была как-то это восполнить. То есть делать то, в чем никогда не была сильна, – говорить.

– Шарлин Рутковски, – начала она.

Шарлин повернула голову. Ее светлые волосы очень сильно выделялись на посеревшей коже. Глаза, как у всех укушенных, заволокла кремово-желтая пелена, но пока еще это были ее глаза, и в них упрямо светилась жизнь. Шарлин пыталась улыбнуться бледно-фиолетовыми губами. Гофман не могла ответить на улыбку: она так и не научилась улыбаться.

– Ты не обязана ничего говорить, – прохрипела Шарлин Рутковски.

– Я скажу…

– Ты куда менее болтлива, чем я. Бывает. Это даже хорошо.

– Я буду скучать по тебе.

Шарлин Рутковски заплакала, и длинные соленые дорожки пролегли на грязном лице. Грудная клетка изогнулась, ремни безопасности заскрипели. Пальцы скрючились. На ногтях все еще виднелись красные пятна лака, который Шарлин нанесла несколько недель назад. Она судорожно вздохнула, словно пытаясь одним всхлипом выплакать все слезы. Ленни Харт отвернулся. Сет Левенштейн закрыл лицо руками и тоже заплакал. Мэрион Касл приложила руки ко рту, словно шепча благословение. А может, и шепча? Под медицинской маской она могла скрывать что угодно.

Влажные глаза Шарлин Рутковски распахнулись. Слезы повисли на ее ресницах, как капли дождя на паутине.

– Скажу кое-что, – выдохнула она. – Очень быстро.

– У нас все под контролем, – сказала Гофман.

Шарлин Рутковски отмахнулась (ну, как могла со связанными запястьями).

– Кое-какие мысли. Обдумать не было времени. Лошади. Мы пытались давать им беличье мясо, но это не помогло. Почему именно лошади? Что, если лошади на одной стороне с людьми? Глупая мысль. Недоделанная теория. Расскажите ее кому-нибудь. Или нет. Вот.

– Ладно.

– Мы никогда не доберемся до Всемирного семенохранилища в Швеции. Не надо притворяться. Другой отличный вариант – Биржа семян в Айове. Надо отправить туда делегатов. Скажите, что я голосовала за это.

– Скажем.

– Теперь самое важное. Ричард Линдоф. Я разговаривала с ним двадцать третьего октября. Знаю, звучит дико, но так и было. Время так быстро летит, что просто с ног сшибает. Так вот. Линдофу на нас наплевать. На всех нас. Он действует сам по себе. Его нужно остановить. Любой ценой. Любой ценой. Скажите Нисимуре, чтобы он сделал то, что должен.

– Хорошо.

– И последнее. Этта Гофман? Ты бережешь «Архив». Харт, Левенштейн, Касл – вы помогаете. Без этого нам крышка. Без этого все повторится. Может быть, в следующий раз это будут не зомби. Но какая-нибудь необычная хрень по-любому будет. Какой-нибудь другой вид саркофагида. Луис назвал свою зомби-инфекцию «Большая Джи». Думаю, теперь точнее будет «Большая Зэт». Луис. О, Луис. – Ее смех прозвучал как ледяной скрежет. – Он тоже до последней секунды раздавал мне приказы.

Пальцы Шарлин Рутковски взметнулись вверх. Ее спина выгнулась дугой. Мэрион Касл попыталась нанести еще бальзама с ментолом, но голова Шарлин тряслась. Мэрион кивнула Ленни Харту, и он закрепил самую неприятную деталь: толстый кожаный ремень вокруг нижней половины лица с маленькими отверстиями для дыхания и речи – пока люди еще могут дышать и говорить. Ремень надежно фиксировал голову пациента, что облегчало задачу Сету Левенштейну, когда приходило время использовать пневмопистолет.

Слово «намордник» не произносили вслух, но Гофман понимала, что, по сути, человек на койке мало чем отличается от дикого зверя. Гофман почувствовала, как из пор сочится горячая жидкость и заливает глаза. Она утерла лицо и отвела взгляд. Сплошь голые стены. На что она предпочла бы смотреть в свои последние минуты? На кадр из какого-то из любимых сериалов? На рекламную листовку с фото маленькой уютной квартирки в Вашингтоне, по которой она все еще скучала? На фото Новой библиотеки, упорядоченность которой вдохновляет? Да нет. Как только Гофман об этом как следует задумалась, ответ стал очевиден.

Карл Нисимура предупреждал, что привязываться к вещам губительно, но… оттого с еще большим пылом жители Мутной Заводи обзаводились безделушками или фотографиями, отражающими то, какими они хотели бы стать. Гофман не была скопидомом и хранила все в поясной сумке, которую повсюду носила с собой. Были там и те фото, которые она склеила на 4187 день в 5:18 утра, когда покидала офис РДДУ вместе с Шарлин Рутковски. Слева – Энни Теллер в стильной футбольной форме, с довольной улыбкой на лице. Справа – Тауна Мэйдью в постели, еще сонная, в лицо лезет трехцветная кошка.

Каждую ночь перед сном Гофман смотрела на эти снимки. В ее архиве было более тысячи личных историй, и там обнаруживались странные параллели и неожиданные совпадения. При чаде свечей Гофман подолгу размышляла над ними в Новой библиотеке уже после того, как отпускала ассистентку Лувви Лафайетт. В двенадцати разных интервью упоминались очень похожие зомби. Зомби без одежды, промерзшая до сверкающего инея, с которой Карл Нисимура ненароком столкнулся в Таосе. Зомби, которую Шарлин Рутковски заметила после взрыва в Гаймоне, штат Оклахома, и которая освободилась из фургона с зомби-женщинами. Зомби, которая отжала лук у Грир Морган и даже выстрелила из него во время пожара в Сент-Круа. Зомби с металлическими протезами вместо ног и топориками на запястьях, которую Личико видел вылезающей из грязи.

Согласно обескураживающим показаниям Личика, у зомби была табличка с именем «ЭННИ ТЕЛЛЕР». Гофман была готова поверить в невероятное совпадение. Но не была готова поверить в то, что Энни Теллер умерла. Зомби-солдат была в одежде, принадлежавшей Энни Теллер, вот и все. Но кое-что заставляло ее усомниться. Все двенадцать интервьюируемых говорили, что зомби с металлическими протезами вместо ног направлялась на запад. Всегда строго на запад.

Может, это будет наш план на случай непредвиденных обстоятельств? Если мир пойдет под откос, мы встретимся на берегах прекрасного Ла-Бреа!

Гофман пыталась смириться с тем, что никогда не узнает конца истории Энни Теллер и Тауны Мэйдью. Это было непросто. Два раза в жизни она не смогла досмотреть сериал и все еще мучилась от этого. Чтобы отвлечься, она сосредоточилась на правде, почти такой же вдохновляющей, как и фотографии. Жизнь в тесном окружении других людей заставляла Гофман переживать не хуже любого сериала. Если ей повезет, сериал «Мутная Заводь» никогда не покинет эфир, а повторы всегда будут доступны в «Архиве».

Даже сейчас над печатным станком работали две женщины. Одна использовала отремонтированный измельчитель древесины для изготовления бумаги и смешивания чернил. Другая ковала металлические заготовки, из которых планировала вырезать буквы и знаки препинания. Первым проектом типографии должен был стать «Архив сказок Гофман о новой эпохе». После запуска в массовое производство его распространят среди всех людей, каких только смогут найти.

Было бы здорово. Гофман оставила бы наследие. Теперь это все, что у нее осталось, потому что Шарлин Рутковски ее покидала. Кровеносные сосуды в пожелтевших глазах Шарлин были как натянутые нити. Из отверстий намордника сочилась бледная слизь. Тело изгибалось так, будто Шарлин пыталась найти наименее болезненную позу. В конце могло стать еще хуже. Гофман наклонилась. Она не любила прикасаться к людям, но знала, что им иногда нравятся чужие прикосновения. Она старалась делать все правильно, не тыкать пальцем. Положила ладонь на плечо Шарлин Рутковски и почувствовала тепло ее тела даже через кофту.

– Помнишь, как мы познакомились? – спросила Гофман.

Глаза Шарлин Рутковски с бездонными черными зрачками практически вылезли из орбит. Слезы превратились в дрожащее желе, она кивнула и прохрипела сквозь пену изо рта, как при бешенстве:

– Созвоны по телефону.

– Нет, – Гофман покачала головой, – я про личное знакомство. Как ты вломилась в мой дом.

Шарлин Рутковски расхохоталась так, что с кожаного ремня, удерживающего голову, брызнули капли красной слюны. Мэрион Касл поверх медицинской маски бросила на Гофман предостерегающий взгляд. Ленни Харт, стоявший у подножия стула, натягивал резиновые перчатки. Сет Левенштейн, стоявший за креслом, вытер вспотевшие ладони и снова взялся за пневмопистолет. Где-то за пределами хосписа двое мужчин, перекрикивая друг друга, обсуждали Блокгаузную Четверку. Хотя с тем же успехом там мог быть любой безнадежный спор. То, что на самом деле имело значение, происходило здесь.

– Твоя одежда, – продолжала Шарлин Рутковски. – Скрепки и скотч. Чашка с дохлыми жуками.

– Пальчики оближешь, – сказала Гофман. Она считала, что это неплохая шутка, а значит, совет, который Шарлин Рутковски дала ей в Неспешнограде, сработал: Гофман научилась искусству лжи во спасение.

Смех Шарлин Рутковски перешел в протяжный вой. Гофман не мудрствуя лукаво крепче сжала плечо подруги.

– Ты была красоткой, – сказала она. – Даже в хоккейном шлеме.

На то, что Шарлин Рутковски распирает от смеха, указывали только надутые щеки под кожаным намордником. Отвечала она с трудом, голос был хриплым и прерывистым от боли.

– Я уже тогда была вся в шрамах. Волосы короче некуда. Но спасибо… спасибо тебе. Мне… должно быть… пох… рену… Но на… пороге… смерти… я все равно… рассуж… даю… была ли… красивой. Треш. Но была. Рада… что была. Я была самой, блин, горячей штучкой, пережившей апокалипсис.

– Чертовски верно, – прошептал Ленни Харт.

– И остаешься такой, крошка, – всхлипнул Сет Левенштейн.

В каждую пору Шарлин Рутковски въелся вонючий пот. Волосы слиплись от жира. Кожа из серой ушла в зелень. Но Шарлин сияла, и с ней «прощальной комнате» не нужны были модное освещение, свежая покраска или фотографии. Она была светом всего мира. Первая стенограмма личной истории Шарлин Рутковски хранилась в архиве Новой библиотеки и могла пригодиться, но знать об этой женщине нужно было только одно. Гофман как-то читала о бокоре, укравшем душу гаитянина-нзамби. Никто и никогда не украл бы душу у Шарлин Рутковски. Это точно знали все, кто был сейчас в комнате.

– Я люблю вас, ребята. Действительно чертовски люблю. Я люблю тебя, Луис. Я люблю тебя…

– Снуп, – перебила Гофман и приобняла Шарлин Рутковски уже не одной рукой, а обеими. Казалось, этого объятия они ждали еще с момента первого телефонного звонка миллион лет назад. Так она проводила подругу в последний путь.

– Бейся так… Поэтесса… словно… ты уже…