Личико жадно поглощал книги по истории из Новой библиотеки, но на самые странные размышления его по-прежнему наталкивала заключительная рубрика «Курьезы» в конце каждого выпуска новостей по WWN. Однажды там был освещен случай одного учителя средней школы в Палм-Спрингс. Тот придумал «утопию» для самых способных старшеклассников: «эко-лагерь», где им предстояло прожить две недели. Корреспондент WWN пошутил, что эта затея вполне может перерасти в очередной Стэнфордский тюремный эксперимент и пополнить каталог самых причудливых исторических представлений об утопии. Единственное, что Личику запомнилось из утопий, – это Кокейн, средневековый сказочный край с винными реками, блинными деревьями, конфетными дождями и летающими над головой жареными гусями. Чтобы добраться туда, нужно было пройти пять километров по рисовому пудингу или что-то вроде того.

Ничего схожего с приземистыми, практичными двухсотлетними постройками из кирпича, камня и дерева в Форт-Йорке, верно? Да даже на чертов «эко-лагерь» местная обстановка тянула с трудом – учитывая, что четыреста душ здешнего населения торопились вытоптать последнюю траву. Личико прижал кулаки к ноющей пояснице и смотрел, как Нисимура, словно зомби, бредет обратно к форту. Он вдруг забеспокоился, что тот обернется и, прекрасно зная, что Личико не лжет никогда, спросит, по-прежнему ли он верит, что Мутная Заводь устоит и переживет все потрясения. Прямо сейчас Личику пришлось бы ответить, что он не уверен.

Когда Нисимура появился в начале Одиннадцатого года, Личико быстро проникся суровым военно-морским шармом этого человека. «Как берешься ее окучивать – сразу понимаешь, что грядка тут у нас непростая», – сказал Нисимура однажды, как раз тогда, когда натурально тянул из земли требующий прополки куст сорго[8]. И он был прав. Люди еще не слишком отвыкли от общества потребления, от жажды накопительства. Личико с трудом расставался с имуществом – например, со славным двухместным диванчиком, куда более нужном в общем хозяйстве форта, или с идеально сохранившимся разделочным ножом, какой очень пригодился бы повару.

Внешность Личика делала его неподходящим для «окучивательских» целей Нисимуры, но сноровка ведущего давала ему возможность проявить себя, и он помог убедить жителей Мутной Заводи поставить приемлемое настоящее на кон в пользу идеалистического будущего. На первом этапе преобладал классический эгалитаризм в стиле коммуны. Если вы трудились, то получали все бесплатно. Совет хранителей работал короткие, в месяц длиной, сроки, реагируя на идеи, заполняя трудовые листы и контролируя повседневные решения. Нисимура сказал, что Совет был задуман в противовес военной иерархии.

– Быть членом Совета – тот еще отстой, наверное, – заметил он.

Опять-таки, правда: Личико мог из первых рук сообщить, что работа Совета была похожа на погоню за цыплятами – только обычными, кудахчущими, а не зомбированными нынешними. Кто-то находит множество консервированных супов, считающихся деликатесами, и угадайте, кому достается веселенькая работа – распределять эту пайку максимально честно? Одно из водяных колес, питающих машины форта, ломается в три часа ночи, и угадайте, кому нужно понять как можно быстрее, кто способен его починить, найти этого человека и уговорить поработать? Вставая слишком поздно или слишком рано, зевая и потягиваясь, Личико чувствовал себя таким же отупевшим и тормознутым, как любой зомби.

В чем Нисимура был прав, так в том, что сбрасывать оковы эгоцентризма оказалось почти что приятно. Люди из WWN частенько называли себя «слугами гражданского общества», почему-то умалчивая о шести-семизначных зарплатах за свой «бескорыстный труд». Личико вспомнил, как один оппозиционер в интервью каналу жаловался: мол, президент Буш после 11 сентября упустил шанс, выпадающий раз в поколение, подтолкнуть американцев к добровольной и единой работе на благо общества, практически к коммунизму; мол, лучше шанса с поры Второй мировой войны не выпадало. И вот прошло несколько десятилетий – и Личико понял: а парень-то в чем-то прав был. Самоотверженность и готовность поступиться собственным ненаглядным «я» могли спасти мир.

Нисимура проскользнул в амбразуру слева от «Циркуляра». Личико наблюдал, как жители окружили его, словно орда зомби. Дальше Личико почти ничего не видел; солнце уже село, и он едва заметил, как Грир крадучись направилась на юг, к заливу. Ее лук казался прямым, без изгиба, на фоне согнутой спины. Личико не знал, что делать. Пойти за Грир, убедиться, что с ней все в порядке? Остаться здесь и ждать, пока Шарлин закончит свой путь земной? Или отправиться за Нисимурой и стать «верным помощником шерифа», каким он всегда был? На самом деле выбора не было. Если результаты завтрашнего голосования окажутся под угрозой, его обязанность – говорить правду тем, кто может попросить об этом. Личико спустился по лестнице хосписа, и ему показалось, что лодыжки слегка хрустят: бряк-кряк.

Личико поздоровался с часовым, вымыл руки и прислонился к пушке, радуясь, что тусклый мерцающий свет факелов форта скрывает его лицо. Люди, находившиеся за этими каменными стенами, сходили с ума от беспокойства; запах их страха напоминал запах зомби, выползших с поля боя генерала Сполдинг. Возможно, Мьюз поступил мудро, уйдя после явления Линдофа.

Нисимура однажды сказал, что мир суров, а утопия – хрупка.

Личико оперся на пушку почти всем весом. Хотел, чтобы эта допотопная чугунная дура сняла тяжесть с его души. Он вспомнил долгую ночную беседу, которую провел с Нисимурой и Шарлин после того, как приехал сюда четыре года назад. Это было его лучшее воспоминание после рокового октября. Возможно, это в принципе его лучшее воспоминание – и точка. Когда еще в своей жизни, полной безразличных моделей и пренебрежительных коллег, Личико чувствовал себя по-настоящему уместно в чьем-либо обществе?

Они втроем побывали в столовой Форт-Йорка, построенной в 1815 году – по крайней мере, так гласил плакат, – и уборка тарелок со столов превратилась в поистине волшебный междусобойчик. Нисимура, ведущий себя неформальнее и нормальнее некуда, упершись локтями в стол, излагал идеи, разработанные им в Мексике, Соединенных Штатах и Канаде.

– А вот вы двое, – спросил он, – религиозные люди?

– Мои предки – убежденные карикатурные католики, – откликнулась Шарлин с пола, где умудрилась уютно устроиться. – Такие, с четками. Забавные дела: вера крепнет, когда ей не уделяешь полжизни. Может, это и богохульство… но разве не правда?

Личико задул целый ряд свечей, прежде чем пересесть поближе. Он был еще новичком в ту пору и стремился уберечь этих людей от зрелища своего лица.

– Раньше я никогда особо не задумывался об этом. – Он пожал плечами. – Никогда ни о чем особо не задумывался, собственно.

– Мои предки были синтоистами или буддистами, – сказал Нисимура. – Сам я никогда не исповедовал ничего из этого. И то, что я повидал в «Олимпии», не вызвало у меня особой симпатии к христианству. Но именно такой энтузиазм нам и нужен. Нам надо, чтобы люди уверовали.

– Я бы не обольщалась, – сказала Шарлин. – Все, во что люди верили, пошло прахом.

– А во что они реально верили больше всего? – поинтересовался Нисимура.

Шарлин вздохнула.

– Я лично знала парня, верящего в мощь гаджетов.

– Я его понимаю, – заметил Личико. – Я болтался в интернете сутками напролет. Сейчас и сам не понимаю, что меня там привлекало. Нам все время говорили, что наши гаджеты против нас же и обращены. Воруют наши данные и продают их. Но я все равно продолжал верить.

– Маленькие ядерные бомбы… и их мы таскали при себе все время. Иные – даже в душ без них не ходили. – Нисимура кивнул. – Вся проблема с так называемыми интеллектуальными устройствами заключалась в том, что их можно было персонализировать. Следить за тем, кто тебе нужен. Видеть и слышать только то, что тебе нравится. Это как постоянно пялиться в этакое ручное зеркальце. Конечно, мы были одержимы гаджетами. Теперь вся хитрость в том, чтобы заменить это зеркало окном. Мы больше не должны видеть самих себя, нужно узреть друг друга.

– Не получится, – со вздохом протянула Шарлин.

– Ну и настрой, Рутковски, – пожурил ее Нисимура.

– Всем будет казаться, что как вид мы регрессируем. Даже мне иногда так кажется.

– Вы, Карл, говорите о том, чтобы вдохновлять людей идеями в той же мере, в какой прежде их вдохновляла религия, – заметил Личико. – Только проблема в том, что религия полагалась на чудеса. Мы истратили все, что у нас было. В библейские времена люди подумали бы, что наша жизнь до рокового октября была полна чудес. Слепцы могли прозреть. Калеки – снова на ноги встать…

– А тут еще и мертвые оживать начали, – с усмешкой добавила Шарлин.

– И все, для чего мы жили при этом, – вредить друг другу, – подвел черту Личико.

– Именно это и вселяет в меня надежду, – возразил Нисимура. – Одно я знаю точно: в те времена мы не были счастливы. Не были довольны собой. Сейчас все изменилось в том плане, что мы снова можем увидеть мир красивым и неиспорченным. Я и впрямь верю, что мы сможем наладить в нем безопасный быт, если будем придерживаться философии животного царства, беря только то, что нам по-настоящему нужно.

– Сколько здесь людей? – спросил Личико.

– Этта Гофман проводит перепись населения, – сказала Шарлин. – Наверное, порядка пяти или шести сотен. Так, навскидку.

– С таким количеством план осуществим, – произнес Личико. – Такому количеству можно сказать: «Не расщепляйте атом», «Не производите напалм», «Не изобретайте социальные сети», – и они, возможно, послушаются. Но если поднять отметку до тысячи? До двух тысяч?..

– Я где-то читала, что потребуется десять тысяч голов населения банально для того, чтобы избежать кровосмешения, – добавила Шарлин.

– Libido dominandi, – сказал Нисимура. – Тяга к господству. «Власть – это страсть», если говорить чуть более поэтизированно. Кто долго трется в среде моряков, волей-неволей выучивает эту крылатую фразочку.

– Ох, латынь. – Шарлин скривилась. – Если мне предоставят выбор, я предпочту зомби-апокалипсис медицинскому колледжу.

– Где-то в Коннектикуте я осматривал старый торговый центр и увидел обращенную на меня камеру видеонаблюдения, – сказал Личико. – Через несколько минут увидел еще одну. Когда я начал искать эти штуки целенаправленно, то понял: они повсюду. Таких камер тысячи. Иные до сих пор работают – питаются от ветряков, от солнечных батарей. Все, на что они смотрят, – это другие камеры. Электричество жжется, а дома – никого. Вот оно, наше наследие. Мир, чьей частью мы не являемся. Это пройденный путь, и сворачивать на него снова – так себе идея. – Он пожал плечами. – Так что, полагаю, я с вами, Карл. У вас хороший план.

– Мужики разработали план. – Шарлин закатила глаза. – Уверена, все закончится хорошо. Что может пойти не так?

Но до конца того вечера все трое были полны надежд на чистый холст. Они восторженно плодили идеи, с чем-то соглашались, что-то отметали – неизменно смеясь в процессе. В какой-то момент Шарлин приобняла Личико сзади, выкрикнув: «Вот он, амбициозный мужик!»

Личико погладил ее по локтю, выказывая расположение, а когда Шарлин отстранилась – привалился к стене, чтобы унять дикое сердцебиение. За одиннадцать лет никто еще не проявлял к нему доброты или нежности. Его решимость помочь превратить Форт-Йорк в рай удвоилась. Все показалось возможным.

В этот головокружительный вечер были заложены основы двух принципиальных столпов форта: Арсенала и хосписа. Появились философия и курс развития. С помощью Шарлин и Личика грандиозные идеи Нисимуры распространялись быстрее, чем мем ПОТРЯСЕНО. Личику это казалось естественным. Зомби вымирали. Форт рос. В коллекции винтажных журналов Новой библиотеки Личико нашел пожелтевшую рекламу загородной застройки 1950-х годов. Он вырвал ее и прикрепил к двери своей комнаты.

Эксперимент по улучшению качества жизни!

Так назывался тот проект далекого прошлого.

Эксперимент провалился?

Личико вошел в форт. Факелы горели, окрашивая толпу по обе стороны от него в оранжевый цвет. Прежде эти люди обнимались, здоровались за руку, катали на закорках своих и соседских детей, не проводя каких-то границ. И вот губительный Рубикон разделил их. Зрелище шокировало – в такой степени, на какую Личико даже не рассчитывал.

Больше всего шумели люди у склада боеприпасов – камеры предварительного заключения Блокгаузной Четверки. Если где и требовалась прямота Личика, то только здесь. Он вышагивал по центральному тротуару, сохранившемуся с тех времен, когда форт был лишь исторической достопримечательностью. Мощеная дорожка разрезала сад пополам. Личико миновал Арсенал и солнечные часы, влился в ждущую толпу. Ричард Линдоф еще не появился, хотя перед складом был установлен большой ящик-постамент. Личико придвинулся поближе – и смог прочитать выцветшую надпись на ящике: ВЯЛЕНАЯ ГОВЯДИНА. А что, подходит. Форт-Йорк, как и любое другое известное поселение, мог бы стать оплотом вегетарианства, вот только призрачная тяга к мясу никуда не делась. А красным мясом Линдоф разбрасывался с самого приезда.

Личико потер ладони, согревая их и размышляя о том, что слышал о других сообществах от новичков в Форт-Йорке. В их отчетах описывались колонии, похожие на Мутную Заводь, но без устойчивых моральных основ. В целом новости были обнадеживающими – как и истории о крахе менее пристойных обществ.

Ближайшим соседом Форт-Йорка был Форт-Драм, бывшая военная учебная база на берегу озера Онтарио. До рокового октября там ежегодно проходили подготовку восемьдесят тысяч военнослужащих. Сегодня, судя по всему, это была тихая, обнесенная стеной деревня, населенная трудолюбивыми рабочими, пришедшими к схожим выводам о зомби и решившими оставить их в покое, а не уничтожать. Двое гостей из тех краев подтвердили одну особенность. Как и в Форт-Йорке, люди в Форт-Драме мечтали о мире, свободном от саморазрушительных импульсов, но планировали прийти к нему куда более жутким путем. Среди «отцов» Форт-Драма имелось три нейрохирурга, дотошно изучавших вентромедиальную префронтальную кору и островковую кору головного мозга. Те области, что отвечали за эгалитарное поведение и доброту. Так вот, эти три хирурга предположили: если искусственным путем усилить влияние этих областей на мозг, можно нейтрализовать антиобщественные побуждения.

Хотя было бы неплохо избавить мир от Линдофов насущных и будущих, одна лишь мысль о манипуляциях нейрохирургов-кустарей вгоняла Личико в дурноту. Что ж, пусть Форт-Драм идет своим путем. Пускай они думают, что дальновидны. А еще – пускай расстояние до них (минимум день езды верхом) никогда не сократится ни на миллиметр.

Толпа содрогнулась. Личико приподнялся на цыпочки и увидел группу из семи или восьми человек, входящих в форт через восточные ворота. Сомнений быть не могло: там был Линдоф. В походке тех, кто выполнял роль ненужных телохранителей, чувствовалась гордость, в то время как мужчина посередине шел медленно, что не совсем скрывало его хромоту. От звуков фанфар Личику стало не по себе.

Никто в Форт-Йорке не общался с Линдофом меньше, чем Личико. Причина была предельно проста. Линдоф находил Личико отталкивающим. Когда Линдоф мельком видел его, то неизменно отворачивался, и на его лице появлялась детская гримаса отвращения. Сперва Личико не держал на него зла за это. Реакция была искренней, и не было качества, какое он ценил бы больше.

Это оправдание прожило в уме Личика всего неделю.

Как и у других жителей Форт-Йорка, у Линдофа имелись разные жалобы. В отличие от других жителей Форт-Йорка, он не излагал их Совету хранителей. Он сквернословил и переходил на личности.

Совет идиотов.

Кучка недоумков.

Сборище флюгеров – куда ветер дунет, туда и повернут!

Люди, достаточно сильные, чтобы пережить зомби-апокалипсис, должны были сразу понять: эти его выпады сродни распространению слухов в средней школе, чтобы скрутить кому-нибудь лишние «очки популярности». Грязный, топорный ход. На удивление, многих Линдоф привлекал. Не раз Личико замечал, как губы людей заново учатся кривиться в презрительных усмешках.

Личико держал эти наблюдения при себе; ему было неприятно становиться объектом такого открытого отвращения. Теперь он сильно пожалел об этом. Ему следовало сразу же подойти к Линдофу и заставить его взглянуть на свое изуродованное лицо, хотя бы для того, чтобы заставить его признать, через что прошли все в Мутной Заводи. Ведь ради чего все это затевалось, если люди хотят вернуться к интрижкам? К мелкой, недостойной титула «человек будущего» междоусобной грызне?

Как только у Линдофа появилась группа недовольных последователей, он начал раздувать мелкие инциденты до масштабов крупных скандалов. Через месяц после его прибытия к берегу причалила яхта, кишащая крысами-зомби, и два дня было потрачено на то, чтобы поджечь судно прямо на водах.

– Если бы в Форт-Йорке проводилась политика активного патрулирования береговой линии озера Онтарио и поджигания пустых лодок, – краснея, как помидор, рычал тогда Линдоф, – мы бы не тратили силы на ликвидацию таких угроз.

Если бы Линдоф высказал обоснованные опасения, в Мутной Заводи, как водится, обратили бы на них внимание. Проблемы здесь не игнорировались, а открыто обсуждались. Но в кляузах Линдофа смысла практически не было. Они плодили сами себя, плодились, чтобы плодиться, – и всех это немножко застало врасплох. Впервые за пять лет люди столкнулись с такой упорной и дикой критикой собственного образа жизни – и их уверенность в своей правоте пошатнулась.

«Может быть, эти чокнутые из Форт-Драма правы», – подумал Личико, представив себе троицу нейрохирургов, протыкающих лоботомическими иглами глазницы Линдофа. Он тут же одернул себя. Именно такие злобные мысли заставляли людей бунтовать против Совета хранителей – инфекция распространялась. Шарлин Рутковски однажды призналась Личику, что, возможно, знала нулевого пациента. Теперь появился новый нулевой пациент – Ричард Линдоф.

Личико не хотел приписывать Мьюзу банальные качества лишь потому, что тот был из людей искусства. Но Личико многое подмечал. В течение трех лет Мьюз оставался самым мягким, сострадательным и чутким из жителей форта. Личико, способный только рубить правду-матку, завидовал способности Мьюза укутать суровые факты в уютное покрывало метафор. Но на его глазах Мьюз становился тем более холодным и отстраненным, чем дальше простиралось влияние линдофских отступников.

Через семь дней после прибытия Ричарда Мьюз ушел из форта, как будто хотел защитить что-то чистое внутри себя. И вот Личико задавался вопросом: если голосование пройдет в пользу Линдофа, последуют ли жители западной части форта примеру Мьюза?

Люди зааплодировали, когда Ричард Линдоф обогнул Восточный Блокгауз и слегка похлопал по стене – возможно заверяя здание, что защитит его от будущих несправедливостей. Внутри Блокгауза хранились наиболее ценные, вкусные, устойчивые к порче и длительному хранению реликвии прошлых лет. Жители форта проделали солидную работу, обнаруживая и доставляя сюда, на сохранение, такие находки. Если они втихаря получали вознаграждение за поиски, кого это на самом деле волновало? Все остальное Совет выделял на дни рождения, свадьбы, поминки и другие памятные события и торжества. Супы «Кэмпбелл». Коробки с солью, кукурузным крахмалом, сухим молоком, желе. Банки с рисом, соевым соусом, кукурузным сиропом, экстрактом ванили, уксусом, медом, сушеными бобами. И конечно, алкоголь: пиво, вино и крепкие напитки – все это, как знал Личико, заставляло Нисимуру нервничать, но ни от чего из этого нельзя было отказаться, не проявив тирании.

Еще реже, чем алкоголь, в Форт-Йорке встречались наркотики, но Федерико, Рид, Стюарт и Мэнди накурились какой-то дури, прежде чем решили, что нельзя отказывать себе в полуночных перекусах. Они протолкались мимо семнадцатилетнего Шьяма Айера, дежурившего у Блокгауза, и начали захапывать еду. Шьям попытался остановить их. Они оказали сопротивление. Шьям закричал. Пятидесятидвухлетний Ён-Сун Тан, страдавший бессонницей, пришел ему на помощь. Безумная четверка победила и Шьяма, и Ён-Суна. У молодого человека были сломаны ребра, он потерял зуб и долгое время мочился кровью, в то время как пожилому мужчине сломали бедро и пять ребер. Последнее повлекло за собой легочную инфекцию, вполне способную привести к смерти.

На свою беду, Федерико, Рид, Стюарт и Мэнди скрылись, прихватив уйму коробок с лапшой быстрого приготовления, шестнадцать упаковок растворимого какао, четыре бутылки вина, два пакетика сахара, бутылку кленового сиропа и пригоршню бульонных кубиков.

Их, конечно, поймали и заперли прямо там, на складе. В Форт-Йорке, по замыслу, не было тюрьмы. Нисимура утверждал, что потеря общественного статуса была куда более эффективным наказанием. Но более озлобленные индивидуумы приняли решение еще до того, как большинство проснулось, и поэтому четверка вот уже шесть дней томилась в заключении. Им приносили еду и воду и разрешали сходить по нужде, надев кандалы, оставшиеся от порабощенных зомби. Но почему даже эта мера не оказала должного воздействия?

Линдоф злорадствовал: будь он здесь главным, эти цепи остались бы на виновниках навечно.

Завтрашнее голосование не касалось Блокгаузной Четверки. Предположительно, смысл был в том, чтобы вынести вотум недоверия Совету хранителей форта (такой вот эксперимент по улучшению качества жизни). Вотум позволил бы навсегда изгнать Федерико, Рида, Стюарта и Мэнди. Но любой, у кого есть глаза, мог увидеть истинную цель голосования. Весь смысл был в укреплении общественных позиций Ричарда Линдофа.

Он забрался на короб. Линдоф был далек от грациозности. Мужчине было под шестьдесят, и он был не в форме. Из-за короткой ноги и иссохшей руки вскарабкаться на постамент ему помогали четверо человек. Но Линдоф знал, как обращаться с толпой. Поднявшись на ноги, он победоносно поднял кулак над головой, демонстрируя свою борьбу за триумф. Его поприветствовал слаженный хор, и Личико испуганно содрогнулся. Он знал имена каждого из этих людей: так сказывалась на нем специфика репортерской работы. Но сейчас, когда азартные огоньки плясали у них в очах, когда свет то и дело скользил по чьему-то оскалу… сейчас Личико сомневался в том, что знает здесь хоть кого-то по-настоящему.

Толпа успокоилась только тогда, когда Линдоф сделал жест здоровой рукой, дав понять, что готов говорить. Когда шум утих, Личико снова почувствовал боль от потери Шарлин. Однажды, прогуливаясь с Личиком и заметив Линдофа сотоварищи, она пробормотала:

– Если бы только они знали о нем то, что знаю я.

Личико – как всегда, бесхитростный – спросил, что она имеет в виду.

Шарлин, однако, была честным человеком, придерживающимся давнего принципа Мутной Заводи: кто старое помянет, тому глаз вон.

– Люди, бывает, меняются, – сказала она. – Может, я зря меряю Линдофа старой меркой. С тех пор столько всего произошло… всякое бывает.

Но в голосе ее сквозило сомнение, и Личико пожалел, что не вытянул из нее тогда правду. Он вспомнил Шарлин такой, какой она была в ту волшебную ночь, – лежащей на полу в столовой, опьяненной надеждой, сияющей ярче всех свечей; ее покрытое шрамами лицо светилось весельем, а светлые волосы сверкали, будто лучи солнца.