Стенограмма личной истории № 215

Место: Новая библиотека Форт-Йорка

Субъект: Карл Нисимура

Интервьюер: Этта Гофман

Время: 4359 – 8:39

Примечания: нет.

В.

Во-первых, раз уж это официально, я хочу официально извиниться. Я должен был первым прийти и посидеть с вами. Я был так занят. Знаете, как это бывает. Но это не оправдание. Надеюсь, вы знаете, что здесь, в Форт-Йорке, не так много начинаний, которые я нахожу более стоящими и – лично для меня – более приятными, чем все, что вы делаете здесь, в Новой библиотеке. Изменим мы мир или нет, неизвестно. Но свидетельство нашей попытки должно остаться. Непременно.

В.

Возражаете? Я настаиваю. Здесь вы руководите, а я – подчиненный. У меня есть подозрение, что вы не считаете себя лидером, Гофман. Но кто такой лидер? Тот, кто своими поступками вдохновляет остальных следовать за ним. Когда я только-только появился здесь, население форта что-то около трех сотен человек насчитывало. Шел Десятый год, по-моему. Вы хоть представляете, сколько из этих трех сотен о вас слышали? Одна женщина на протяжении этих лет звонила вам несколько раз. Лиззи Бонапарт. Не знаю, в курсе ли вы, но она татуировщица. Знаете, какая у нее татуировка на левой руке?

В.

«У ВАС ВСЕ ХОРОШО? ПОЗВОНИТЕ». Сожалею маленько. Мы вроде как мародеры обычные были. Понимаю, вы хотели сохранить «Архив», чтобы его можно было потом найти. Но мы-то знали, что он нужен сейчас. Знали, что он станет живым и дышащим. Лиззи вытатуировала на руке ваш номер, а у нас все еще работал тот невероятный телефон. Стационарный, можете поверить? Звонки Шарлин… это был чит, можно сказать. Она съездила в Вашингтон «присвоить» вас – думаю, я подобрал правильное слово, – и это была просчитанная ошибка, совершенная ради высшего блага, как мы его видели. И когда вы согласились с ней уехать… скажу только, что был вне себя от радости.

В.

Это должна была быть Шарлин. Кому еще вы бы доверились? Мы решили, что она сможет преодолеть восемьсот километров до Вашингтона. Она приехала к нам из Сан-Диего, а это четыре тысячи километров. Шарлин даже меня обошла. От Пуэрто-Вальярты до Торонто три тысячи семьсот километров. Я люблю соперничать и все подсчитал.

В.

Я катапультировался из реактивного истребителя F-18. Пилот, первоклассная летчица Дженнифер Анжелис Паган… перед взлетом я ранил ее штыком – случайно, – и мы отклонились от курса, пока я спал. Она превратилась в зомби как раз перед тем, как мы долетели до материка. «Господи боже, прислушается ли ко мне хоть один чертов человек на этом судне?» [Смеется.] Ну я прислушался. Катапультировался, как Дженни и сказала. Думаю, все сделал по инструкции. Парашют раскрылся, и я даже немного его направил. Падая на воду, я все делал так, как меня учили на занятиях. Отдача была сбоку от стопы, сбоку от бедра, ниже плеча. Я ее распределял. Но, блин, даже так не рекомендую. Каждая косточка крошится в пыль, клянусь. Задыхаешься под водой, а тут еще этот желоб, как кусок мокрого цемента. Сейчас я бы так не смог. Пятнадцать лет спустя? Ни за что. Но я выжил, схватил оба сиденья и начал грести. Дженни говорила, что катапультируются оба сиденья одновременно, но мне это и в голову не пришло.

В.

Парашютный трос? Или колония кораллов? На ощупь это было слишком похоже на руку, чтобы быть рукой, если это имеет смысл. Меня затянуло под воду очень быстро. Я открываю глаза – а там она, Дженни Паган, придавленная своим летным костюмом и шлемом, но державшаяся молодцом, потому что ей больше не нужно было дышать. К тому времени она уже несколько раз спасала мне жизнь. Было похоже, что она пожалела об этом. Дженни обеими руками схватила меня за лодыжку, и я начал брыкаться, но у меня уже не оставалось сил. Со мной, казалось, покончено. Она все тянула и тянула меня вниз, прямо в облако собственной крови.

Q.

Вы бы поверили, скажи я вам, что это сделала акула? Приплыла, учуяв кровь, думаю. Впилась ей прямо в талию. Как только кровь рассеялась, я увидел других акул. И дал деру. Забавно, как хищники способны придать жертве такую скорость. Акулы не погнались за мной, их слишком занимала Дженни. По собственным ощущениям, я поставил тогда рекорд в скоростном заплыве, не снившийся и олимпийскому чемпиону. А потом, как выкарабкался на берег, просто на песке лежал несколько часов кряду. Отдыхал. Видели когда-нибудь мусор, выброшенный приливом на берег? Комки водорослей, ракушки, обломки всякие. Так вот, в какой-то момент к суше стало прибивать зомби. Я не знаю, что стало с кораблем. Может, он затонул. Может, имело место массовое самоубийство. Так или иначе, за волной шла волна, и вскоре весь берег завалило ходячими трупами. Позеленевшими и раздутыми. Они до того пропитались водой, что не могли стоять. Но ползли ко мне по песку, будто крабы. Гофман, если мне когда-то и грозило окончательно утратить веру в себя и в мир – то лишь в тот момент. Я чуть не дал им убить себя.

В.

Понимаю, что вы беспокоитесь. Безмерно ценю это. Но, готов об заклад биться, ваша летопись еще лет десять будет посвящена одной Северной Америке. Жаль, что я не могу рассказать вам больше о Мексике. Разве что про Калифорнийский залив. Дуранго, Синалоа, Сонора. Бедные городки с домиками веселенькой расцветки. Я не знаю, что сделало или чего не сделало мексиканское правительство, но, похоже, партизанские отряды взяли дело в свои руки. Они везде сеяли только смерть. Дети, младенцы, старики… Ночами я просыпался только от двух типов звуков. Первый – звуки, издаваемые зомби. А зомби было много – на склонах гор целые кавалькады сбивались. Второй – разумеется, выстрелы. Очередями и одиночные. Как на войне. Да, леди, это была война – а я зарекся в таких делах участвовать.

В.

Год. Или несколько лет. Как много? Да если бы я знал. По сравнению с «Олимпией» все давалось просто. Это история для другого раза, но говорю вам: это был сущий ад. Похоже было на… бумажную волокиту. Как что-то, через что я должен был пройти, собрав все силы в кулак. Я проходил целые кварталы. Целые города. Не всегда пешком. Иногда меня подвозили. Все всегда гнали строго на север. Верили, что в Америке, как встарь, дела получше обстоят. Но я не знал их языка, а это все равно что рычать как зомби. Всякий раз, когда кого-то нужно было выгнать, выгоняли меня. Я не сопротивлялся. Время для битв прошло. Даже тогда, в те годы, когда жил в Мексике, я думал об этом. Зомби – они такие медлительные, такие глупые. Если бы живые перестали воевать друг с другом, все было бы проще. Мы бы обрели просветление…

В.

Да, у меня была цель. Дети Такао. Моей покойной сестры. Шумная и веселая компашка: Ацуко, Чио, Дайки, Неола и Беа, то есть Беатрис. Она жутко не любила это сокращение, но все равно все звали ее Беа. И Ларри, и я, мы оба всегда забывали. Ларри мой друг, мы с ним с детства не разлей вода. Помогал мне воспитывать эту ораву: я-то часто в море. Ужасно добрый был мужик, таких редко встретишь. Я постоянно подкидывал ему деньги – это меньшее, что я мог сделать, черт возьми, – но он от них отказывался. Своих детей у Ларри не было, он бесплодным уродился. Но детей любил.

В.

Вообще, иногда мне становилось так жарко и так дико хотелось пить, что я попросту не мог удержать в голове столько имен. И тогда звал их просто по первым буквам. ТАЧ-ДНБ-Л. С этой аббревиатурой в уме я и пересек границу близ Эль-Пасо. Вечный мигрант. Да вся моя семья, как вы уже поняли, была из мигрантов. На границе если в кого и стреляли, то только в зомби. В тех, кто выходил вообще за всякие границы.

В.

Я много чего слышал, но чему верить? Мне говорили, что какие-то две чокнутые сестры-богачки на востоке делают из зомби солдат. Слышал о Волке и Зайце со Среднего Запада: мол, это такие современные Робин Гуд и брат Тук. Слышал о секте «Патриотов», взрывающей целые города. И если из всех этих персонажей легенд мне кто-то и попадался живьем, то только одна женщина-зомби, выглядящая так, будто прошла через ад. Вся изуродованная, полуобгоревшая, с металлическими протезами вместо ног. Но все равно – ходячая. Не сдающаяся. Я столкнулся с ней в Таосе. Обходил упавший подъемник, и тут появилась она, рассекая снег своими ходунками. Я не искал битв, но защищаться еще мог. Она подошла прямо ко мне. С левой стороны тела от ее одежды ничего не осталось, голая кожа блестела, вся покрытая инеем. Женщина частично обледенела. Это было на самом деле красиво, и, Гофман, не знаю, кажусь ли сейчас нормальным, но ничего столь красивого я не видел уже очень давно.

В.

Да, скоро вся страна станет прекрасной. Возможно, вы помните, как ученые говорили, что изменение климата обречет нас на гибель? Последствия наших ошибок оказались необратимы. Нашим внукам придется носить кислородные баллоны. Но никто никогда не рассчитывал на скорое вымирание человечества, верно? Тем не менее все именно так и случилось. Природа сделала глубокий вдох. Листья повсюду трепещут от удовольствия. Мы умерли, чтобы планета могла нормально жить. Я верю в это. Может быть, женщина-зомби в Таосе поняла, что я верю в это. Она оставила меня в покое. И я ее тоже оставил.

Q.

Я нашел занесенный снегом мотоцикл с коляской, полной бензина, и сел на него, и, скажу вам, я чуть не разбился по дороге раз десять. А все почему? Уж слишком пристально по сторонам глазел. Всюду так много зелени. Так много жизни. Я знал, что шансы невелики, но все же продолжал надеяться: пускай Т. и не увидит это, АЧ-ДНБ-Л все еще могут быть живы. Может, все еще ждут меня где-то среди этого великолепия. Невозможно увидеть это – и не измениться. Не осознать, как же мы все изгадили.

В.

[Долгая пауза.] Нашел-таки. Да… нашел.

В.

До них добрались зомби. Вопреки всем заграждениям, что понастроил там Ларри. Я не виню его за то, что он сделал. Ларри был очень хорошим человеком. Уверен, никто из детей Такао рядом с ним не страдал, вплоть до самого конца. И единственное, за что я себя виню… На могиле Такао я поклялся, что буду с ними, что бы ни случилось. Так вот, я провалил это обещание. Оказался просто треплом. И гореть мне за это в аду.

В.

К тому времени я уже был другим человеком, можно сказать. Я понял: мы все – лишь часть чего-то большего. Вам приходилось видеть, Гофман, как группа зомби работает сообща, не произнося при этом ни слова? Они прекрасно знают, что являются лишь частями целого. Может, когда машины отключатся, а белый шум стихнет… может, тогда и мы начнем слышать то, что доступно ушам зомби, собак, крыс и даже деревьев.

В.

Что я там делал? Ну, бродил по дому, рассматривал фотографии моих дальних родственников. Конечно, я задумался о последней оказии, когда мир чуть не покончил с собой. О тяжелом военном наследии. И тут мне в голову пришла мысль… не самая банальная, надеюсь. Не поймите меня как-то превратно…

В.

Я – японо-американец. Во мне сплелись два радикально отличающихся начала. Я одновременно и Авая Сэнкичи, и Пол Тиббетс[6]. Но я и все те, в ком смешались столь разные крови, стали для той войны еще одним из решений… единственно возможных решений. Что, если это означает, что в моих генах заложены качества, позволяющие объединить обе половины этой войны? Глупая идея. Блажь, несомненно. Но это заставило меня поехать в Торонто. Я уже давно слышал много интересного о Торонто.

В.

Триста человек, живущих вместе и не перегрызших друг другу глотки? Это само по себе примечательно. Да, у них есть зомби-рабы и головы на пиках. Но это люди с другими установками. Итак, я поднялся на Гардинер-Экспрессуей, сплошь устеленную ярко-зеленой травой, и оттуда, с высоты, глядя на Форт-Йорк, увидел, насколько хорошо он защищен. Вы же знаете, что форт раньше стоял у кромки воды? Вот почему раньше его все называли «Форт-у-Заводи». А мы, в свою очередь, дали ему прозвище «Мутная Заводь». Не одна сотня лет ушла на то, чтобы вода отступила. Но к Десятому году от рокового октября естественные границы восстановились. Очень скоро форт снова станет прибрежной территорией, и его действительно можно будет назвать фортификационным сооружением. Чтобы атаковать его, агрессорам, кто бы они ни были, придется подплывать к нему на лодках.

В.

Знаю, знаю. Такую установку нелегко сломать. Защита – это все, о чем мы думали на флоте, и все, о чем я думал, когда попал сюда, хотя к тому времени уже каждый день видел «мякоток» на обочинах дороги. Что меня поразило, так это урожай. На Гаррисон-Коммон. На участках по всему Батерсту. Это, должно быть, особенное место. Когда я подошел и поздоровался, люди отнеслись ко мне радушно. Люди были добрыми. Вы мало путешествовали, поэтому я пытаюсь донести до вас и до всех, кто прочтет это в будущем, сколь невероятной редкостью это казалось. Я разрыдался. Позже, когда я задумался об истории форта, обо всем том, что он означал символически, все это приобрело огромный смысл.

В.

Офицеры Военно-морского флота, как правило, знают свою военную историю. Разграбление Йорка. 27 апреля 1813 года. США вторгаются в Канаду. Вот что крутится у меня в голове, пока я осматриваю это место. Америка вторглась в Канаду. Если бы они победили, не было бы даже Канады. Зачем США понадобились все эти дополнительные земли? Потому что, естественно, они были у британцев. США приплывают на своих лодках, а там всего несколько сотен британских солдат регулярной армии, немного ополченцев, горстка миссиссогов и оджибве[7]. США, конечно же, говорит: любой британец, кто будет замечен сражающимся бок о бок с одним из этих индейских дикарей, будет казнен. В итоге Форт-Йорк оказался подожжен. Год спустя британцы отомстили и подожгли Белый дом. Угадайте, что изменилось на границе США и Канады после подписания Гентского мирного договора? Ничего! Двадцать тысяч жертв, а по итогу – ничего. Бесполезность – вот что для меня олицетворяет Форт-Йорк. До войны 1812 года большинство жителей Верхней Канады были американцами. Мы сражались сами с собой, понимаете? И вот грянуло 23 октября, и ситуация повторяется. Все как встарь. Мы по-прежнему бьемся против своих же. Такова история всего человечества, и она должна закончиться, Гофман. Именно это мы здесь и должны попытаться устроить.

В.

Что возвращает нас к проблеме склада боеприпасов. Давайте не будем его бояться. Давайте расскажем обо всем потомкам. Склад – защищенное здание без окон, построенное в 1815 году для хранения пороха. Когда я прибыл в форт, там было полно зомби. Те поля, увиденные мной, – на них работали зомби, толкая плуги и бороны. Для них раскладывали мясо перед плугами – человеческое мясо, прошедшее через попытки консервирования. Отвратительно во многих отношениях, верно? У зомби бренчали кандалы на лодыжках, чтобы их можно было контролировать. Местные жители называли их одомашненными. Они не были одомашнены. Они были порабощены.

В.

Мы могли бы. Но мы могли бы также обратить внимание на то, насколько восприимчивы были эти люди к альтернативной точке зрения. Я явился к ним с полной котомкой идей – и никто не стал затыкать мне рот. Никто не захотел меня вытолкать взашей. Все стремились стать лучше. Многих, а может, и всех, сказанное мной привело в восторг. А я всего-то им и сказал, что первым делом надо освободить зомби. Не выйдет построить новый мир на ошибках старого. Таков был предмет нашего первого голосования, предмет Указа номер один. Вышло не единогласное решение, но – принятое большинством голосов. Мы отвели этих зомби в Стэнли-парк и начали снимать с них цепи, и тогда они…

В.

Простите. У вас есть… спасибо.

В.

Если бы вы только могли это видеть. Если бы только телекамеры все это засняли. Как только несколько зомби были освобождены, они не стали преследовать нас. Они начали пытаться освободить других зомби. Пытались перегрызть цепи. Обламывая себе пальцы о кандалы. Я не знал, что с этим делать. Никто не знал. Но в одном мы были уверены. Мы, без сомнения, знали, что поступили правильно. Мы ушли оттуда, поднялись на высшую точку скоростного шоссе и смотрели, как зомби уходят прочь. Куда? Ну, в сторону Куин-стрит. В Неспешноград. Они сами выбрали это место. Наше второе решение, Указ номер два, заключалось в том, чтобы закрепить за ними эти земли.

В.

С самого первого дня я ясно дал понять, что я не лидер. На самом деле лидер – это худший вариант, какой у нас мог быть. Нам нужна была полная противоположность «Олимпии». Нам нужно было рассредоточить власть. Покончить с патриархатом. Распределить бремя на всех. Быть братьями и сестрами, а не лидерами и последователями. Стоит только начать – и земля обетованная уже не за горами. По крайней мере, попробовать точно стоило. Другого шанса начать с чистого листа нам не предоставят, скорее всего. Так и возник Совет хранителей.

В.

Да, Арсенал. Если вдуматься, это не такой уж и радикальный шаг. Тот факт, что нам было так страшно, стал доказательством того, что нужно было это сделать. Нам нужно было разорвать порочный круг. Арсенал – это оплата всех наших трудов. Хотя это не лучшая метафора – учитывая, что Третий указ запрещал использование денег.

В.

Все! Оружие было для нас всем. Средством добычи пропитания. Средством защиты от зомби. Средством защиты от соперников. При этом с помощью оружия еда отнималась у невинных. Под дулом свершилась уйма беззаконий. Убийства, изнасилования. «Носить с собой оружие», как мы все уяснили, отнюдь не значило «уметь обращаться с огнем». В конце-то концов огонь поглотил все, что мы любили. Да хотя бы на меня посмотрите: вся моя жизнь сгорела в этом пламени. Итак, мы собрали то, что, как считали, было самым ценным имуществом, и замуровали. В Арсенале – в том самом месте, где прежде содержались порабощенные зомби. Оно все еще там. До него можно добраться. Но на это уйдет время – и вам придется срывать печати на глазах у всех. Можно сказать, осквернять храм. Как думаете, Гофман, это хорошее сравнение? Или здесь я перегибаю палку?

В.

На этот счет я бы посоветовал спросить детей. Вы будете записывать детские свидетельства? Для молодого поколения Арсенал – это не какой-то адский котел. Это склеп. Если дети вырастут и будут относиться к оружию так же, как старшие поколения относились к средневековым орудиям пыток в музеях, ничто не заставит меня гордиться ими больше.

В.

Это лучший вопрос из всех. Потому что, если эта идея так и останется достоянием одного только нашего форта, – что толку от наших усилий? Я беру свои слова назад. Я же назвал Мутную Заводь особенным местом? Увы, нельзя на это надеяться. Более того, это вредная надежда. Стоит уповать на то, что это ни капельки не особенное место, что все начинающие сообщества движутся в одном направлении. Моей последней остановкой перед Баффало был Детройт. Дженни Паган была как раз оттуда родом. Так мы назвали наш план побега – операция «Биллс-Лайонс». Как два футбольных клуба… думаю, вы поняли. Я обещал Дженни, что отвезу ее домой, и, очевидно, наплел с три короба – как и в случае с Такао. Но все же я завернул туда, чтобы посмотреть, смогу ли найти кого-нибудь похожего на пуэрториканца. И там я действительно нашел родителей Дженни, Хорхе и Лорену. Они жили в спортзале средней школы. Вся моя военная выправка вмиг вернулась. Я встал прямо и отдал честь. И не двигался, пока они не отдали честь в ответ. Я сказал им, каким выдающимся моряком была их дочь и что стоит воздать ей последние почести. Я посочувствовал их горю. Они сказали: нет, не стоит оправданий, – а сами обнялись и стали плакать как дети. В какой-то момент ноги подвели их, и Хорхе и Лорена осели на пол. Они за что-то просили у меня прощения, и я подумал про себя: кем бы эти люди ни были прежде, за что бы ни просили прощения – они изменились. Мы все изменились. У нас все еще может быть шанс.