Боже мой, сказала бы Шарлин, если бы верила в Бога. Но она не была уверена, верит ли, даже сейчас, когда у нее кружилась голова и не было сил. Боже мой, хоспис был прекрасен с перспективы этих летящих – нет, парящих носилок. Отдельные части композиции, скорее всего, пугали бы, но в совокупности они вызывали не гнетущее отчаяние, а вдохновение. И во время учебы, и работая в морге с Луисом, Шарлинпровела в компании мертвецов бессчетное количество часов, но никогда не думала, что ее забота о них перерастет из телесной в, скажем прямо, духовную. Жизнь действительно знает, как удивить наивную девушку.

Все, что она могла видеть, – двух человек, держащих ее носилки. Мэрион Касл выглядела убитой горем, хотя и держалась стойко, как положено профессионалу. Шарлин учуяла под медицинской маской Мэрион эфирное масло грейпфрута, которое часто используют в хосписах для борьбы с дурным запахом смерти. Но на самом деле запах был не таким уж ужасным: после того как «мякотка» проходила самые вонючие стадии, ее «аромат» можно было принять в худшем случае за прогорклую корицу.

Потерянный взгляд Этты Гофман, возможно, даже сейчас могла понять только сама Шарлин. Вот эти сжатые челюсти и слегка пульсирующие виски означали, что Гофман с трудом держит себя в руках. Шарлин попыталась улыбнуться ей. Получилось ли? Ее губы онемели.

Она мысленно видела путь через лабиринт столов. Заметила нарисованные школьниками плакаты, придающие взрослым духу. «ПОДРУЖИСЬ СО СМЕРТЬЮ», – прочитала она на одном из плакатов: две сцепленные руки, одна загорелая и толстая, другая зеленая и костлявая. «МЫ ВСЕ ОДИНАКОВЫ», – гласил другой плакат, на котором были изображены люди, зомби, жирафы, лошади, кошки и птицы. Но после приезда Линдофа эти милые и добрые посылы стали вызывать у Шарлин сомнение. Она вспомнила, какую ярость испытала, когда бунтующие против абортов заставляли детей держать плакаты, возвещающие о ненависти. Это другое, да?

Ричард Линдоф. Ну какой был шанс, что он окажется именно в Форт-Йорке? Шарлин с пугающей отчетливостью вспомнила его самодовольный, бесчувственный голос во время того звонка и комментарий по поводу самоубийства Джея Ти: мол, тот казался ему веселым малым. Именно в тот вечер мир сдвинулся: мозг Джона Доу умер, но повсюду оживали другие мертвецы, а в отеле «Трамп Интернэшнл» творился хаос – и все же отвратительнее реакций Линдофа не было ничего. Он напоминал хладнокровную рептилию, ожидающую заката, чтобы выползти ночью и навести шороху.

– Да, тебе стоит паниковать, – сказал он, пока Шарлин вела «Приус» Луиса сквозь начало апокалипсиса. – И помочиться в свои сраные подгузники. Ведь знаешь что? Я думаю, твой мир вот-вот рухнет в океан, Акоцелла, а мой мир вот-вот поднимется как гребаная гора.

Шарлин смутно помнила, кто такой Ричард Линдоф. Сын какого-то промышленного магната. Может, он спродюсировал пару легких боевиков? Она протяжно выдохнула и поняла, что все напрочь вылетело у нее из головы. Закрыла глаза и попыталась похоронить боль, слушая тихий шепот сиделок, адресованный подопечным. Возможно, настоящие похороны остались в прошлом, но в хосписе символические похороны были очень актуальны. Шарлин вдохнула через нос и повторила самые мудрые слова, которые знала. Подружись со смертью. Мы все одинаковы.

Нисимура хотел, чтобы хоспис располагался прямо в центре форта, прямо в Центральном Блокгаузе. Шарлин, как и всегда, спустила Нисимуру с небес на землю, предложив ставить хоспис сразу за стенами форта. В идеале – там, где хоспис или дом престарелых располагался раньше. Гофман сразу же загорелась этой идеей: в домах престарелых, по ее словам, работала ССДС. Шарлин не могла не улыбаться, видя, с какой твердостью эта женщина отстаивает систему. Гофман очень хотела, чтобы все наладилось. К сожалению, подобного места они не нашли, но по-настоящему им нужно было только одно – небольшое помещение, служившее «прощальной комнатой», ну и столы, стулья и занавески для сиделок.

Именно туда и несли Шарлин. Что может быть лучше, чем отбросить коньки в специально предназначенном для этого помещении? Она попыталась улыбнуться, но черт бы побрал эти онемевшие губы. Очень жаль. Она привыкла считать, что «мякотки» реагируют на улыбки, как не умеющие говорить младенцы или утратившие речь маразматики. Это было даже по-своему логично. Но этим вечером Шарлин оставалось уповать только на интонации.

– Стойте. – Она стукнула кулаком по перекладине носилок. – Столик номер двадцать.

Просьбу любого другого человека Мэрион бы проигнорировала. Она моргнула, приказывая Гофман остановиться. Шарлин ощутила, как натянулись ремни, и это напомнило ей о том, что она стала опасной. В той же степени, в какой безвредны «мякотки». Она напряглась, пытаясь выглянуть за пределы носилок. Мэрион сжалилась и кивнула Гофман, веля опустить носилки, чтобы Шарлин могла увидеть то, что так сильно хотела.

«Мякотку» на двадцатом столике вывезли из Неспешнограда шесть недель назад. Привязывая зомби к столу, Шарлин нашла в его разорванных штанах заплесневелый бумажник. Внутри обнаружились выцветшие фотографии – оказывается, у мужчины когда-то было несколько братьев намного выше его ростом, и их фамилия была Хедрик. В итоге «мякотку» прозвали Малыш Хедрик. Сиделок поощряли давать своим подопечным имена: а вдруг это поможет. И вот доказательство: Шарлин так полюбила это имя, что подделала документы, чтобы стать опекуном Малыша Хедрика.

Шарлин прижалась щекой к носилкам. Вот он, ее ребенок, а теперь еще и брат. На фотографиях в бумажнике она видела белого мужчину лет двадцати пяти, среднего во всех отношениях, кроме роста. Узнай он, что стал еще вдвое ниже, был бы неприятно удивлен: в Неспешнограде у несчастного отвалились ноги. Еще он лишился гениталий, а кожа стала коричнево-черной. Одним словом, он больше не был белым мужчиной лет двадцати пяти. Он стал таким, как и любая «мякотка» в последние дни.

Его тело как бы вогнулось внутрь, плечи почти свело вместе, запястья были скрещены – Шарлин эта поза напоминала позу святых. С момента помещения в хоспис все, что было ниже ребер (брюшные мышцы, желудок, печень, аппендикс, поджелудочная железа, кишечник – перечисляя все это, она вновь почувствовала голод), рассыпалось хлопьями, налипло на расшатанный позвоночник и покрылось кожурой, напоминающей почерневшую банановую. Грудина Малыша ввалилась, образовав клетку для сморщенных мешочков сердца и легких.

Одинокий глаз заскрежетал, поворачиваясь к Шарлин. Как и у большинства «мякоток», его веки обглодали падальщики, и Малыш выглядел как суровая, беспристрастная статуя. Это располагало к откровенности, примерно как темные окна католических исповедален, куда Шарлин таскали почти волоком в восемь лет. Пазл сошелся.

Один из неожиданных сюрпризов хосписа: то, что до самого апокалипсиса нельзя высказать людям, можно высказать «мякотке». Они утратили бо́льшую часть себя и стали такими, какими их хотели видеть.

– Малыш. – Шарлин испугалась своего каркающего голоса, но ей показалось, что в глазах Малыша мелькнул интерес. А Шарлин теперь куда сильнее понимания ценила желание понять – как однажды выразилась Грир Морган, «потребность». Ее не волновало, что твердят скептики вроде Линдофа. Они не приходят сюда каждый день, как она. «Мякотке» нужно нежное обращение, и Шарлин была полна решимости сделать все правильно.

– Тебе придется справляться без меня, – сказала она. – Я знаю, что у тебя мало времени, мой храбрый малыш. Но не бойся. Мы с тобой оба справимся. Мой храбрый, отважный малыш. Мэрион найдет тебе нового опекуна.

– Я сама приму опеку, – сказала Мэрион.

Облегченный вздох Шарлин проник в каждую бронхиолу, выжигая легкие, и она сжала губы, чтобы сдержать кровь, которая вот-вот должна была хлынуть. Через несколько секунд она въедет в «прощальную комнату», где, согласно биологическим и культурным нормам, умрет. Здесь, снаружи, Малыш Хедрик и другие «мякотки» будут и дальше утрачивать разум. Так много смерти, так много жизни в этой маленькой церкви, полной вздохов.

В Одиннадцатом году, в ночь беседы, Нисимура рассказал о Дженни Паган. Как он пронзил девушку штыком, а она все равно спасла его, а потом превратилась в зомби и попыталась убить его, но умерла во второй раз – от зубов акул. Нисимура сказал, что его преследовал этот замкнутый круг, циклы внутри циклов. Смерть одного позволила другому выжить. Почему это должно быть так травматично? Если бы люди могли избавиться от страха смерти, который преследовал их с тех пор, как человечество впервые осознало себя – причем без морковки перед носом в виде религии (сравнение напомнило Нисимуре подвешенное мясо бывших узников Форт-Йорка), – они могли бы избавиться от побуждений к насилию, жестокости и ревности.

Никому не нравилось слово «хоспис». Ни хрена не нравилось. Оно напоминало о мучительно и долго умирающих близких, о позоре общества, запретившего эвтаназию. На Четырнадцатый год Мэрион сказала то, что Шарлин так и не смогла опровергнуть:

– Мы видели зомби задолго до двадцать третьего октября. Я всю жизнь проработала рядом с ними – неизлечимыми пациентами, подключенными к аппаратам искусственного дыхания. Нужны еще доказательства, что виновато человечество? Пожалуйста, вот они. Мы пошли дальше и изобрели нежить, не потрудившись выяснить, что будем делать, когда они научатся ходить.

Идея программы «Опекун» заключалась в том, чтобы по очереди сидеть с «мякоткой», пока страх не сменится принятием, а отвращение – сочувствием. Большинство людей разговаривали со своими «мякотками». Кто-то читал, кто-то напевал песни, кто-то кричал, готовый разорвать свою «мякотку» на куски. Короче, люди разобрались со своими тараканами и оставили их в прошлом.

После СС, смерти смерти, «мякотку» заворачивали в простыню и относили на сожжение на набережную Батерст и Куинс-Куэй. При попутном ветре пепел сам собой рассеивался над озером Онтарио, и от некоторых его частиц на воде появлялась рябь. Тогда к поверхности подплывали рыбы, касались пепла, глотали и становились частью круговорота.

Опекун никогда не мог предугадать, в каком состоянии пребывает его «мякотка». Как и в случае со звуками рушащихся зданий, для этого появились новые термины. «Тальк» – зомби настолько хрупкие, что едва способны пережить транспортировку. Они протягивали максимум несколько дней, если их кости от вздохов опекунов не стирались в порошок. «Кружева» – зомби, несколько месяцев пребывавшие в инертном состоянии. Их плоть была податливой на ощупь, и они, как и Малыш Хедрик, могли продержаться несколько недель. «Скорлупки» – зомби, найденные в Неспешнограде сразу после утраты подвижности. Они были хрупкими, но прочными, как яичная скорлупа, и, прежде чем умереть, могли пролежать в хосписе несколько месяцев.

Сегодня вечером к последней категории присоединится Шарлин Рутковски. Она почти улыбнулась. «Кружево»? Она всегда предпочитала джинсы.

Называйте это буйным воображением, если хотите. Но это все неважно. По тому, как скосился на нее Малыш Хедрик, Шарлин поняла: он прощает ее за то, что она уходит так рано. Больше, чем прощает. Малыш и «мякотки» вокруг возвращали планету своим бывшим конкурентам, доверяя им заботу о ней. Шарлин сдержала прерывистые всхлипы только потому, что это обернулось бы для нее физической болью. Умиротворение, которое она всегда ощущала в хосписе, обрело свою окончательную форму.

Она кивнула в сторону «прощальной комнаты».

Носилки подняли. Шарлин потеряла равновесие, и ей показалось, что она снова в доме Акоцеллы и бежит наверх проведать Луиса. Он был прав во многом, но в одном все-таки ошибался. Зомби не были результатами выкидышей. Роды прошли успешно. В конце концов, смерть смерти – это минус на минус. Разве смерть смерти не то же самое, что рождение жизни?

– Прощай, – сказала Шарлин Малышу Хедрику, сумевшему заменить ей Луиса Акоцеллу, Мэй Рутковски и многих других, кого ей довелось знать. Она будет скучать по очень многим людям. Из ее глаза выкатилась слеза, обожгла щеку, как ртуть, разъела кожу… Шарлин ощутила зубы, которые перемололи множество вкусной еды, язык, с участием которого столько раз страстно целовалась. Мир жесток ко всем, а к ней – особенно. Но, черт возьми, она все равно будет по нему скучать.