Первое и единственное правило: мойте чертовы руки. В мире без антибиотиков и противовирусных препаратов люди были так же уязвимы, как золотые рыбки в пакете с водой. Легкий кашель, насморк, небольшая царапина. Что угодно могло вывести вас из строя навсегда. Время, проведенное Нисимурой на авианосцах, подготовило его к задаче организации общества, и ничто из того, чему он обучался, не было столь ценным, как гигиена. Задолго до того, как зомби наполнили новым смыслом само понятие «заразность», хвори пронеслись по «Олимпии» как ураганы. Офицеры твердили подчиненным о простой вещи, которую может сделать каждый матрос, чтобы предотвратить будущие заражения. Мыло – теплая вода – потереть – повторить.

Приехав в Мутную Заводь и увидев, что у тех, с кем он здоровался за руку, текут носы, Нисимура сделал первый шаг к гигиене. Мыло было вполне доступно: в разрушенных зданиях часто можно было найти целые залежи, а гостиница могла обеспечить им человека на всю жизнь. Но общество торговли и бартера недолговечно. Нисимура сосредоточил все силы на возрождении производства – давал уроки рыбной ловли, мастерил всякие полезные штуки. Форт-Йорк вряд ли можно было назвать колониальным Уильямсбургом, но в его музее и коллекциях были образцы более древних технологий: инструменты кузнеца, колесника, кирпичника, ткача, сапожника.

Нисимура перешерстил местных жителей, чтобы найти тех, кто лучше всех умеет обращаться с инструментами. Затем он подружился с человеком, в прошлом работавшим учителем химии в средней школе, и вместе они воспроизвели один из его школьных экспериментов – приготовление мыла. Это было сложное дело, нужно было настоять на воде древесную золу и добавить полученный щелок в кипящее свиное сало. Вскоре на входах во все строения форта появились мыло, вода, водогрейка и доброволец, следящий за тем, чтобы грязнули исполнили свой гражданский долг и вымыли чертовы руки.

Естественно, люди стали лениться, но не настолько, чтобы слухи дошли до ушей Нисимуры. Первым человеком, нарушившим это правило – или пока только собирающимся это сделать, – стал он сам, Карл Нисимура. Най-Най, пожилая дальнозоркая женщина из числа часовых, стоящих на страже гигиены форта, поприветствовала людей из наряда – в том порядке, в каком их узнавала:

– О, Личико, успели до захода солнца? Отлично, отлично! Нихао, Грир и Этта. А вот и вы, Карл! Люди уже волнуются: где Нисимура, где же наш Нисимура…

Личико отодвинул Най-Най в сторону:

– Нам не до мыла. Пропустите.

Най-Най нахмурилась.

– Карл?

– Послушайте Личико, – огрызнулся он.

– Зачем вы тащите эту зомби прямо через форт?..

Грир, куда менее вежливая, чем Личико, ударом ноги отправила ведро с водой Най-Най в полет, не отрывая обеих рук от носилок. Агрессивность была редкостью в Мутной Заводи, и крик старой женщины – горестный, не возмущенный, полный отголосков застарелой травмы, – резанул по ушам и сердцу Нисимуры. В любое другое время он остановился бы. Извинился бы, молвил бы слово за всех.

В любое другое время, но не сейчас, у стен форта, который и фортом-то, строго говоря, уже не был. Столетние каменные стены здесь были высотой в человеческий рост и вовсе не служили оборонительным целям; железнодорожные пути, эстакада и надземный участок дороги Гардинер-Экспрессуэй представляли собой превосходные точки обзора для обнаружения зомби – в ту пору, когда те представляли угрозу. Хоспис располагался в бывшем коммерческом комплексе в юго-восточной части форта, рядом с построенным на скорую руку кирпичным зданием, в котором располагалась больница. «Мякотку», как повелось, транспортировали через восточную окраину форта – поэтому Най-Най и задала резонный вопрос. Но женщина на носилках еще не была «мякоткой». А самый быстрый путь в хоспис пролегал через историческую часть сооружения.

В каменных стенах были прорезаны бойницы – из них солдаты когда-то палили из пушек, и Нисимура со своей командой проскочил аккурат через одну из них. До противоположного края было семьдесят метров. Взбудораженные притоком адреналина, Нисимура и Грир преодолели бы это расстояние менее чем за минуту, даже неся носилки. Но историческое место было центром и сердцем поселения, и в предзакатный час здесь трудилось над повседневными делами много людей: рассматривались планы строительства, тестировались изобретения, шли уроки, кто-то играл с детьми… Приятная, такая человеческая суета.

Сегодня в форте было в два раза больше народу, и у Нисимуры мелькнула тошнотворная мысль: все уже знают, что он, не допускающий просчетов Святой Карл, так сильно облажался в наряде, что теперь всенародно любимая Шарлин Рутковски умирает, а Шеф разнесена на куски. Через несколько секунд десятки разрозненных группировок сомкнутся вокруг него, как когда-то это делали зомби, с пустыми разочарованными глазами и слюнявыми ртами, жаждущими его крови.

Настоящей причиной, по которой они собрались, конечно, было голосование. Оставалось до него всего несколько часов, и оно должно было решить судьбу Блокгаузной Четверки, а заодно и наметить будущий курс Мутной Заводи. Голосование должно было начаться на рассвете – в том же простом порядке, что уже использовался, вполне «обкатанный», для решения более мелких вопросов. Голос записывался на листке бумаги, листок опускался в ящик с прорезью, голосующий отмечал свое имя в общем списке. Перед нарядом в Неспешнограде Нисимура верил, что запросто одержит победу.

А теперь вот его уверенность пошатнулась.

Нисимура услышал, как люди спорят на частотах, чуждых Форт-Йорку. Увидел невидимые границы, пролегшие между прежде сплоченными: последователи Карла кучковались на востоке, приверженцы Ричарда Линдофа стеклись на запад. И даже больше, чем сам Карл мог ожидать, его тревожили повернутые на запад затылки и красноречивые взгляды в том же направлении.

Он еще не видел говорившего, но это наверняка был Линдоф. Его последователи собрались перед складом боеприпасов. Внутри томилась Блокгаузная Четверка – и сам склад находился всего в пятнадцати метрах от Восточного Блокгауза, места преступления.

Нисимура, Грир, Личико и Гофман успели дойти до офицерских казарм, прежде чем люди преградили им путь, требуя внимания.

– Карл, народ начинает волноваться…

– Если он выступит, мистер Нисимура, вам действительно следует подумать…

– Если Линдоф увидит, что вы привели сюда «мякотку», он…

– Все назад! – хрипло выкрикнул Нисимура. – У нас тут женщина умирает!

Собственные слова заставили его вздрогнуть. Он увидел, как дрожь пробежала по рядам. «В этот бы детский сад – воспитательницу», – подумал Нисимура. Поразительное число таковых пережило зомби-апокалипсис. Уж кому, как не такого склада людям, увещевать неразумную толпу.

– Это ужасно. Но, Карл, сложившаяся ситуация…

– Избавьте ее от мучений. Принесите забойный пистолет…

– Мы о ней позаботимся. А вы идите и поговорите с людьми…

– Это Шарлин Рутковски! – воскликнул Нисимура. Если бы эти люди забрали носилки, им пришлось бы научиться действовать неотложно, к чему самого Нисимуру приучила суровая жизнь. – Мы не собираемся убивать ее прямо здесь, как корову! Думаете, она не заслуживает нормальной – человеческой – участи? Мы доставим ее в хоспис. Уйдите с нашего пути, пожалуйста.

Грир бросилась в атаку, раздавая направо и налево яростные тычки локтями, в то время как Личико сложил руки клином и рванулся вперед. Толпа наконец расступилась. Единственными, кто все еще стоял у них на пути, оказались трое детей – игравших в ладушки, как и сотни других малышей до них. Разве что вместо «жили мы у бабушки» этими детьми исполнялся свой, новый фольклорный мотивчик, родившийся в маленькой, но быстро растущей школе Форт-Йорка:

«Палить» тут можно было только из помянутого выше забойного пистолета. Пневматической штуки, прежде использовавшейся мясниками для быстрого умерщвления домашнего скота. Дети приняли эту практику как должное с той же готовностью, с какой их родители когда-то приняли столь же морочный ритуал захоронения трупов. В других песенках говорилось о том, как поступать с укушенными и погибшими за стенами форта, о том, что весь Неспешноград должен быть оставлен зомби. Нисимура дивился тому, что стишки успокаивали и взрослых, переживавших возрождение мира.

Команда обошла детей в саду, топча землю. Длинные листья жухлой кукурузы били их по щекам. Нисимура увидел, как Шарлин вцепилась в путы, словно желая достать до листьев, прикоснуться к ним – что угодно, лишь бы остаться живой еще несколько минут. Как и сам форт, сад был треугольным и занимал треть лужайки. Несмотря на то что здешние кукуруза, клубника, бархатцы, черноглазки, примулы, лилии и филодендроны засохли к этому сезону, было очевидно: это сильные всходы. Изобилие и роскошь, поглотившие Северную Америку, принадлежали мертвым, и в смирении с ситуацией Форт-Йорк построил сад, чтобы доказать, что люди тоже могут позволить красоте существовать, не разрушая ее.

Проход был свободен. Дети бросились врассыпную. Грир и Нисимура поднажали, Гофман еле-еле поспевала за ними. Они миновали центральную точку форта, большие солнечные часы. Была половина пятого, дневной свет почти сошел на нет. В западной стороне, бросив взгляд поверх бетонной дорожки, Нисимура увидел Арсенал, самый мощный символ поселения.

Мало кто проделывал весь путь до Торонто без оружия, а то и без целой охапки, но, ежели хочется жить в Мутной Заводи, – изволь сдать оружие в Арсенал. Не просто запертый – надежно опечатанный и охраняемый. Близость огнестрельного оружия была в чем-то сродни близости Неспешнограда: весь смысл был в том, чтобы активно отказаться от обладания им. Поскольку орды свежих зомби не являлись уже много лет, тайник с тремя комплектами огнестрела на случай непредвиденных обстоятельств передавался от человека к человеку в постоянно действующем Совете хранителей форта – слово «хранитель» было выбрано намеренно, чтобы напомнить советникам, что они граждане, а не лидеры. В голове Нисимуры промелькнул образ Шеф. Не сморщенной мудрой старушки с заплетенными в косицы волосами, какой ее изображали дети, а обезглавленной выстрелом, произведенным по его воле.

Личико своим появлением спугнул парочку милующихся подростков. Они целовались у «Циркуляра», полукруглого участка стены с двумя амбразурами; в каждой были установлены ржавые, нерабочие пушки. Грир подняла носилки над пушками и протиснулась в отверстие, заставив Нисимуру сделать то же самое. Мышцы пятидесятивосьмилетнего мужчины дрогнули, и носилки опасно накренились, но Гофман подсобила и подхватила ношу.

– Ого, – выдохнула Шарлин. Это было ее первое слово с тех пор, как ее пристегнули.

Это был знак того, что Шарлин проживет достаточно долго, чтобы, умирая, быть окруженной с той же заботой, которую проявляла к другим. Во всем был виноват Нисимура. Он мог бы отказаться от участия в наряде, если бы захотел. Приближалось голосование, и никто не стал бы его винить. Но гордость, словно ядовитое семя, расцвела в его груди. Нисимура всем хотел доказать, что он Святой Карл, лучший из всех. А причина всему какая? Да, в сущности, простая политика. И это противоречило тому, какой он хотел видеть Мутную Заводь. Если Ричард Линдоф так быстро «скорректировал» настроения народа – то, возможно, результат завтрашнего голосования не имеет значения. Здесь происходила более серьезная битва, и Карл, вероятно, уже проиграл ее.

Было облегчением оставить толпу позади. Они галопом пронеслись по бульвару Форт-Йорка и отмахнулись от «мыльного часового» хосписа. Резкий аромат домашнего мыла перебивал запахи соседней больницы. В зависимости от того, что случилось за день, на этом участке пахло мочой, калом, кровью или даже алкоголем, если кто-то умудрялся раздобыть старую бутылку и напивался до рвоты. Сегодня пахло просто хлоркой, и Карл был этому рад. Хлорка шибанула в нос и на несколько секунд заглушила запах самого хосписа, этот тошнотворно-сладкий смрад.

В хосписе воняло гнилью, и Нисимура сделал то, что делал всегда, – быстро вдохнул полной грудью эту вонь, чтобы притерпеться, как человек, пулей бросающийся в холодное озеро. Ни один элемент Форт-Йорка не был так важен, как хоспис: признание, познание и принятие смерти – вот что могло бы в конце концов улучшить человечеству жизнь. Вот во что еще мог поверить мастер-главный старшина Нисимура.

Он не помнил, что располагалось в этом здании раньше. Маникюрный салон? Студия кикбоксинга? Оно было перестроено и перекрашено – хотя и не в «антисептический» бежевый цвет, каким прежде, до появления зомби, отличались больницы. Хоспис, по сути, и не был медицинским учреждением. Все, что отделяло входную зону от царства «мякоток», – пара разноцветных занавесок: одна в розовый горошек, другая с узором в виде маленьких стилизованных фигурок футболистов.

Грир и Нисимура опустили носилки на пол.

Никто не умел так изящно доносить плохие новости, как Личико. Уже не дожидаясь, пока его попросят, он проскользнул за занавеску, чтобы поставить работников хосписа в известность: один человек из сегодняшнего наряда фатально пострадал.

Грир вжалась в стену, как будто только сейчас, когда их ноша была доставлена, могла начать осознавать свою вину. Гофман опустилась на колени рядом с носилками, ее невыразительное лицо блестело – словно слезы до того переполнили Этту изнутри, что начали сочиться прямо из кожи. «У нее же голова вот-вот рванет, как у Шеф», – пришла в голову Нисимуре абсурдная мысль.

Прощание произошло быстро. Так было всегда. Нисимура выбросил из головы все лишнее, наклонился и посмотрел на умирающую женщину. Он произнес достаточно утешительных слов в адрес павших, чтобы составить из них целый сценарий, но сейчас не мог выдавить из себя ни словечка. Это же Шарлин Рутковски. Шарлин! Сердце форта – в отличие от мозга-Нисимуры. Им теперь придется как-то жить без нее. И это будет непросто. Это, мать его, сложно представить.

– Я… – начал он.

– Здесь не принято извиняться, – прошептала Шарлин, – ты же знаешь.

Нисимура кивнул.

– Но почему это должна быть ты?

– Потому что так вышло. Не нужно долгих прощаний.

Он снова кивнул. Скоро на землю будет пролито столько слез… Нисимура даже представил, как сад расцветает зимой. Зомби, какими бы тупыми они ни были, преподали человечеству урок. Смерть имеет несколько стадий. Возможно, иные из этих стадий живым еще только предстоит раскрыть. Но и в этом неведении можно найти крупицы смирения и покоя.

– Я вбежал туда, никого не предупредив, – попытался искупить вину он. – Я потерял контроль.

– Потерял контроль? – Шарлин улыбнулась. – Может быть, не ты, а я?

Он положил свою руку – такую старую – поверх ее, такой старой.

– Ты отлично справилась, – сказал он.

– Я обратилась к ней. К матери. Она сидела там… Мама всегда любила пончики.

Нисимура кивнул в третий раз. Большинство людей, умирающих от укусов зомби, несли околесицу. Нисимура приложил ладонь к ее лицу. Кожа была как лед, ужасно холодная. От выступившего на щеках Шарлин пота поднимался едва заметный пар.

– Ты была лучшей из нас, – сказал он.

– Ха. – Ее улыбка напоминала скорее болезненную судорогу губ. – Нет, ты, дурачок.

Нисимура улыбнулся в ответ.

– Ты бы вернулась в Бронкс? – спросил, выступив из-за колышущихся занавесок, Личико. Выступил он почти бесшумно, говорил тихим, приятным голосом – и даже сейчас держался слегка на расстоянии. – В смысле… если бы у тебя был выбор.

– Мой выбор – Сан-Диего, – сказала Шарлин. – Генератор Чета Масгрейва был лучшим в своем роде. – Ее улыбка стала шире. – Это Чет был королем генераторов.

Личико взглянул на Грир. Нисимура сделал то же самое. Освещенное алым заревом сумерек, ее лицо было скрыто в тени. Лук стукнулся о стену, когда Грир пожала плечами. Жест ребенка, слишком застенчивого, чтобы пробормотать предписанную обществом вежливую фразу. Ну и, само собой, жест признания вины. По Грир было видно: она многое бы сейчас отдала, лишь бы отыграть все назад, а то и поменяться с Шарлин местами. Она уже потеряла Мьюза – так почему бы и нет? Для Нисимуры это было достаточным извинением… и он решил, что и для Шарлин этого тоже достаточно.

Занавески раздвинулись, и рядом с Личиком появилась женщина. После Шарлин у Мэрион Касл был самый богатый опыт работы в хосписе, и до рокового октября она работала в доме престарелых. Мэрион была похожа на свечу зажигания ростом в полтора метра, одетую в белый халат, перчатки и медицинскую маску. Ее лицо выражало противоречивые чувства. Шарлин была не только ее начальницей, но и подругой, и потеря Шарлин в сочетании с внезапной ответственностью за ее замену породили неуверенность, знакомую Нисимуре по Военно-морскому флоту, где смерть или увольнение одного человека означали повышение по службе всего состава.

– Кто-нибудь из вас пойдет с ней? – Голос Мэрион дрогнул. – Никто не обязан, конечно…

– Я пойду, – откликнулась Гофман.

Она посмотрела на Нисимуру, не вопросительно, но с любопытством, желая убедиться, что справится с ролью. Нисимура мягко кивнул. Конечно, Гофман должна была сопроводить Шарлин в последний путь. Он сделал мысленную пометку – до конца вечера поговорить с ассистенткой Гофман, Лувви Лафайет, и еще раз проверить, как там сама Гофман. Он не знал, как Этта справится с потерей единственного человека, достойного ее доверия, но надеялся, что неугомонная Лувви усвоила достаточно, чтобы удержать библиотеку в отсутствие библиотекаря на плаву.

Мэрион кивнула, приберегая рыдания на потом. В Мутной Заводи поощрялись слезы, но Карл Нисимура восхищался ее стараниями. Сегодня вечером предстояло еще много работы. Мэрион согнулась в коленях и взялась за носилки с одного края. Нисимура встал, чтобы освободить место для Гофман которая ухватилась за другой край. На счет «три» носилки поднялись в воздух. В одно мгновение Шарлин Рутковски исчезла из поля зрения Нисимуры, и он остро осознал, что больше никогда не увидит ее дерзкое, покрытое шрамами, веселое, обрамленное светлыми волосами лицо. Все, что останется после нее, – лишь последние слова, сказанные, когда Личико раздвинул занавески и носильщики понесли ее прочь.

– А, это ты, – сказала Шарлин, и Нисимура задумался, кого же ее слабеющий рассудок нарисовал перед внутренним взором. Кто бы это ни был – Нисимура был рад. Люди привыкли говорить, что человек рождается в одиночестве и умирает в одиночестве. Возможно, самым ценным даром зомби было то, что люди сбросили со счетов последнее.

Билетеры уже ждут вас, сразу за занавесом, и будут рады показать вам ваше место.