Зима тревоги нашей…

Какой мудак это сказал? Какая разница, мудак-то прав был. На дворе – зима; Ричард Линдоф был полон тревог за себя. Он добрался до Форт-Йорка в середине июля, когда еще было тепло. Господе Иисусе, стоило раньше вспомнить, что Канада – край иглу и всякого такого дерьма. И вот холодная погода устаканилась, и вот Ричард вспомнил, что ненавидит холод. Он ведь именно поэтому прежде ошивался в Майами, верно? В Майами, Вегасе и Голливуде. Вот где настоящая жизнь… была. На его глазах телеканал Fox News назвал Майами «первым американским городом, на сто процентов захваченным зомби» (ну прям как в день выборов, ага). Будучи владельцем целой батареи внедорожников, Ричард помчался в другую сторону, то есть в Голливуд. Там он стал очевидцем огненной катастрофы, превратившей легендарное местечко в пепел. Но Вегас…

Вегас выстоял.

Даже без вечерней пиротехники, даже наполовину разрушенный. Пусть казино и бордели и стали всего лишь воспоминаниями, эта память убаюкивала Ричарда каждую ночь в Форт-Йорке, да и поднимала каждое божье утро. Былое великолепие Вегаса: салюты в небе без причины и лучшие девчонки по первому щелчку пальцев, атласно-бархатные самки с разверстыми для него кисками, – все это еще могло вернуться, если бы у таких мужчин, как он, хватило ума поставить нос под ветер.

Ричард добьется своего. Четыре месяца в так называемой Мутной Заводи – и он уже добился решающего голоса. Сначала маленькие шаги, потом большие. Так всегда говорил папа. Если бы он мог видеть Ричарда сейчас, то гордился бы им, хоть разок в жизни.

На пике своего могущества энергетические конгломераты Папаши Линдофа могли похвастаться доходами, превышающими пятьдесят миллиардов долларов. Назовите любой вид топлива, и тут же окажется, что Папаша его уже производит: нефть, бензин, дизель, реактивные двигатели, этанол, и это все не считая тысяч километров трубопроводов для транспортировки сырой нефти, нефтепродуктов и природного газа. Старший сын, Кларк, включился в семейное дело, нажившись на удобрениях, пестицидах и на дешевом производстве смол, химикатов, пластика и полимеров. Кларк также перенял традицию Папаши финансировать лоббистские фирмы, следившие за тем, чтобы ни одна группа «зеленых» не препятствовала росту производств.

Для обычных американцев, слишком занятых погашением счетов и зарабатыванием мелких денег, фамилия Линдоф ничего не значила, но для титанов бизнеса и политики – то есть единственных значимых отраслей – это был символ прибыли. Ричард Линдоф, младший сын, быстро понял, что это одновременно и проклятие, и благословение. От него ожидали, что он откроет новые пути заработка. Это было нелегко. Чертовски тяжело. Ричарду хоть и сопутствовали успех в виде банковского счета миллионера и возможность потерпеть впечатляющий крах без последствий, но у него также были проблемы, каких не было у Кларка.

Начнем с того, что он родился уродом. Папаша и Кларк не были Джорджами Клуни, но, Господи Иисусе, Ричарду действительно достался несчастливый билет в генетической лотерее. Он больше похож на сморчок. Так и сказала ему бабушка прямо в лицо. Нелепо торчащий нос Ричард укоротил на столе пластического хирурга – между выпускными классами и колледжем, – но с его слишком короткой левой ногой ничего нельзя было поделать. Обувь на высоком каблуке была неудобной, нескладной и, по мнению Ричарда, неприятной на вид. Поэтому он обошелся без нее. Результат? Постоянная хромота и изогнутая, сгорбленная спина.

Хуже всего была иссохшая левая рука. Рука служила источником унижения, который никогда не иссякал. Не имело значения, какая у Ричарда была фамилия или в какую модную академию папа отправлял его после того, как он проваливал учебу в предыдущей. Ричард прятал руку за шарфами или книжными сумками, когда мог, но в конце концов она все равно попадалась кому-нибудь на глаза. Одна была на ладонь короче другой – тощая, как палка от метлы, – и имела розовый оттенок обожженной плоти.

Линдофы, конечно, могли позволить себе лучшее медицинское обслуживание, но ни один хирург не смог бы «починить» или увеличить руку. Папаша посоветовал сыну обратиться за советом к Господу. Папаша был религиозным человеком. Перерезанию ленточек на перегонных заводах предшествовали цитаты из Экклезиаста, скачки цен на акции удостаивались молитвы, и Божья благодать призывалась для премирования руководителей, а также в периоды массовых увольнений. Кларк носил украшения, похожие на украшения его отца, то есть всяческие кресты (один крест был даже вытатуирован у него на лобке). Только Линда Линдоф, жена Папаши, которую все, вплоть до членов совета директоров, называли Матушкой, относилась к Богу спокойно, и за это ее Ричард и любил. Будь Бог добрым, он не стал бы калечить такого невинного ребенка! Матушка Линдоф не увиливала; обняла сгорбленную спину, прижалась к длинноносому лицу Ричарда – и признала: да, определенно не стал бы.

Ричард провел бо́льшую часть юности, сетуя на несправедливость мира. Слезные протоки в уголках его глаз так сильно раздулись, что ощущались клещами, присасывающимися к глазным яблокам. Парни смеялись, говоря, что его рука похожа на гигантский второй член, – он должен гордиться этим! Да, было бы чем. Даже богатство Ричарда не могло привлечь к нему ни одну девушку: все они кривили губы и отворачивались. Вскоре унижения от всех и вся начали его злить. На фоне той злости Ричард даже возгордился своим уродством: ну да, короткая нога и иссохшая рука являются конвенциональными недостатками… а гнев – это, как ни крути, преимущество.

Гнев можно использовать.

Матушка умерла от сердечного приступа, когда Ричарду было девятнадцать. К тому времени он перестал плакать – совсем; пообещав себе больше не пролить ни слезинки, какой бы повод ни был, он сдержал обещание. Он превратил смерть матери в ведро с углем, любимым ископаемым топливом Папаши, и бросил его в раскаленную печь своего сердца.

Став взрослым, Ричард увлекся кино. Иначе и быть не могло. В истории кино было полно случаев, когда непривлекательные мужчины демонстрировали свои фетиши на огромных экранах, зарабатывали деньги и попутно трахались с предприимчивыми старлетками. На ниве кино не было недостатка в потенциальных авторах, готовых изменить своим принципам в обмен на финансирование. Ричард мечтал о том, чтобы стать хорошим актером, сидеть в первом ряду на церемонии вручения премии «Оскар» и ждать, пока ведущий закончит со своими тупыми шутками и вручит наконец-то желанную статуэтку. Проблема была в том, что ему не нравилось все это оскаровское дерьмо. Боевики, телевизионные ситкомы о толстяках и их сексуальных женах, гротескная эксплуататорская фантастика – вот что ему было по душе.

И вот – джекпот: Николо Бонфиль, итальянский визионер в поисках финансирования, как-то раз ворвался в кабинет Ричарда в солнцезащитных очках и берете, разглагольствуя о том, что снимает фильмы не только «уму и сердцу», но еще и «члену и вагине»! Ричард, как раз искавший в ту пору выгодные вложения, способные доказать Папаше, что и он чего-то стоит, тут же подписал контракт, выделяющий Бонфилю миллион на съемки экранизации одной почитаемой английской поэмы (в чрезвычайно модернистском, авторском прочтении, разумеется).

– Ричард Линдоф, вы похожи на Белу Лугоши, – провозгласил Бонфиль. – Вы сыграете эпизодическую роль в моем маленьком художественном фильме, не так ли?

Слыша это грубое сравнение раньше, Ричард избегал смотреть старые фильмы о вампирах, но, судя по трепещущим губам итальянца, Лугоши был хорош, и Ричард улыбнулся, чувствуя себя довольным. Почему бы и нет? Он не знал, что в Италии считается художественным фильмом, но был в восторге от детища Бонфиля: «Беовульф против женщин-паучих» вышел долгим, весьма кровавым и похотливым. Все персонажи в кадре, независимо от пола, ходили топлес. Сюжет был простенький, но Ричарду понравился. Беовульф, сыгранный малоизвестным качком по имени Стефан Крисберг – почему-то вполне мирившимся с прозвищем «Крыса», – трезубцами, мечами, копьями и молотами рубил в капусту чудовищ, а в свободное время наслаждался гаремом красоточек, терших о его намасленные грудные мышцы свои голые титьки – всех форм и размеров, от скромной двоечки до твердой пятерки. Кульминационная сцена была поставлена Бонфилем так, чтобы как можно больше бутафорской крови попадало на вздымающиеся груди актрис.

Фильм, конечно, не получил ни одного «Оскара», но кассовые сборы по всему миру превысили бюджет в пять раз. Две пятых выручки Ричард вложил в развитие франшизы, и в следующем фильме Беовульф уже боролся с женщинами-осами. Когда касса вновь собралась весьма приличная, три седьмых из нее отправили Беовульфа на борьбу с женщинами-кобрами. Ричарду нравилось собирать пресс-релизы, но он никогда не продвигался в их чтении дальше вступлений: уж больно не нравились ему насмешливые нотки в этих статейках. Пусть сами что-то попробуют снять все эти сраные борзописцы!

Не менее снисходительно о его продукции отзывались Папаша и Кларк. Ричард не плакал, но на лбу у него вздувались жилки. Что этим ублюдкам нужно? Он успешный кинопродюсер! Его имя мелькает в титрах! Он хозяин и соавтор целой франшизы, успешной среди зрителей всех возрастов (но более всего, конечно, у озабоченных подростков, а они и есть соль земли)!

Sic transit gloria mundi[5], как говорится. Бонфиль долгое время убеждал Крысу оставаться как бы в тени, и Ричард не всегда понимал почему. Но когда потребовался рекламный тур для нового и самого масштабного фильма «Беовульф против всех», истинная причина вскрылась: Крыса оказался туп как пробка и неразборчив во всем, что касалось публичности. И ладно бы проблема крылась только в его мерзком гундосом голосе – глубокий бас Беовульфа принадлежал, конечно, не Крысе, а спортивному комментатору из Детройта на пенсии, – но нет же! Этим вот мерзким голоском Крисберг излагал абсолютно смехотворную дичь. «Я трижды мистер Вселенная»; «Нет в моем теле ни капли стероидов»; «Я самый накачанный актер в Европе, и слава Сталлоне мне в будущем обеспечена»; «Я на самом деле сильный! И обладаю связями на радио, телевидении и в пишущей прессе – это сильное сочетание». Стоило Крысе открыть рот, как он мгновенно делался посмешищем, объектом для упражнений в злословии, героем тупейших мемов. Ричард думал, что это только создаст дополнительную рекламу, – но нет. Увы, все те борзописцы, кто раньше ограничивался лишь снисходительной иронией, выкатили против троицы Крыса – Линдоф – Бонфиль тяжелейшую артиллерию. Работать над последним фильмом стало невозможно: если актрисы не сбегали с площадки, то кто-нибудь непременно устраивал саботаж. Например, банда молодчиков, скооперировавшихся на каком-то анонимном форуме придурков, ночью прокралась на съемочную площадку и измазала реквизит дерьмом.

Такого унижения гений визионера Бонфиля не вынес. Работа над фильмом встала. Последний гвоздь в крышку гроба франшизы забила нелепая смерть Крысы от передозировки анаболиками.

Папаша прислал ему кризисного менеджера, но Ричард прогнал его. Ему не нужна была помощь! Кризиса нет! Фильмы хорошие! Он бы снял еще пятьдесят, если бы не этот тупица Крыса! Да его ведь заменить – раз плюнуть; все качки похожи между собой! Но нет, куда проще сказать, чем сделать. Маленького Ричи в очередной раз щелкнула по носу жизнь – а он и не чуял запаха дерьма, которое швыряли пригоршнями ему в лицо. Маленький Ричи, хромой и убогий, спотыкался на всех деловых встречах. Короткая ручонка маленького Ричи не могла даже схватить деньги, когда они лежали прямо на столе.

Никто в бизнесе не желал иметь с ним дела. О Ричарде шептались в ресторанах, над ним смеялись на Сансет-стрип. Он снова был плаксивым мальчишкой, только без матери, способной утешить. У Ричарда не осталось радости в жизни. Ни работы, ни перспектив. Ни гордости, ни уважения. На безрыбье он подался в Майами. Волшебный городок – столица пляжей, выпивки и сисек. Уж там-то сама атмосфера придаст ему сил, вдохновит на новое предприятие.

Ничего подобного не произошло. Он облажался. На носу был ежегодный званый ужин семейства Линдоф в честь Дня благодарения, где домашние имели шанс похвастаться своими успехами. Ричард стал бы боксерской грушей. Он вспомнил про пистолет, который хранил – до сих пор только для показухи – в квартире в Майами. Может, стоит просто покончить с собой? Почему бы и нет? Ему уже явно не светит больше продюсерская удача. Ричарда никто не любил, да и сам он себе не нравился.

Вегас был подходящим местом для осуществления задумки: ни зимы, ни недовольства. Ричард выбрал 23 октября – день, не имеющий очевидного исторического значения, – чтобы свести к минимуму вероятность того, что его самоубийство будет широко освещено в прессе. Он начал готовиться к финальной тусовке, чтобы последним мгновениям сопутствовал лоск: самый просторный и дорогой номер в самом фешенебельном отеле; танцовщицы, стриптизерши, проститутки; шимпанзе – ну, знаете, просто для того, чтобы был рядом и откалывал забавные штучки. Классный план? Классный.

Ричард не знал, где сделает роковой выстрел (на балконе? в гидромассажной ванне?) или когда (как только пробьет полночь? в разгар тройничка со шлюхами?), поэтому просто положил свой маленький пистолет в правый карман пиджака, откуда его рука нормального размера могла бы извлечь тот в нужный момент. Он чувствовал себя хорошо. Впервые с тех пор как Крыса открыл свой глупый рот, Ричард Линдоф снова почувствовал себя прежним самодовольным человеком. Не Ричи Линдофом, а отпрыском рода Линдоф – по крайней мере, еще на одну ночь.

За десять минут до полуночи, когда Линдоф стоял на балконе, глядя на пульсирующий квазар Лас-Вегас-Стрип, и ветерок из пустыни трепал его волосы, как когда-то делала Матушка, он услышал шум, звучащий так, будто уйма людей собралась в одном месте сразу и что-то активно обсуждает. Кое-как прокосолапив в номер, Линдоф обнаружил, что все шлюхи сбежали, а бесхозный шимпанзе сбросил со столика пакетик с наркотой и играется с ним, будто с мячиком. К тому времени, как Ричард добрался до вестибюля, около двадцати человек, включая давешних шлюх, уткнулись в смартфоны и слушали, как какой-то судмедэксперт рассказывает о… ну, в этом не было особого смысла.

О мертвецах, оживающих прямо в моргах?

Ну, типа, зомби-апокалипсис? Как в кино?

Господи, да это же прекрасно. Ричард сразу отказался от своих суицидальных планов.

И когда один слабовольный мудак на его глазах выбросился из окна «Трамп Интернэшнл» – он посмеялся над слабачком и твердо уяснил: он так ни за что не поступит. Ищите дурака!

Первым делом наиболее влиятельные ребята рванули в подполье. В число причуд богатых американцев входили такие штуки, как частные телефонные линии. Папаша связался с Ричи уже после того, как инфраструктура практически повсеместно вышла из строя. Он уговаривал младшего сына присоединиться к нему в роскошном бункере в Колорадо, пока конструкцию еще не опечатали. Железный голос Папаши звучал испуганно, как у ребенка. Было приятно сказать этому старому напуганному дурню: «Не-а, спасибо, но можешь замуровывать себя, и благослови твою вшивую душонку Господь – а для меня настало время прогулок на свежем воздухе». Именно там, снаружи, можно было оттяпать себе реальную власть. И Линдоф намеревался ухватить звездный шанс обеими руками – длинной и короткой.

Сперва самой существенной задачей было приучить обоняние к вони трупов на дорогах – а дороги очень быстро завалила всякая человеческая гниль. Такая уж она была, новая Америка, – чутка тухловатая. Линдоф дошел до того, что запах гнили пробуждал в нем жизнь, вызывал что-то сродни аппетиту – а люди тянулись к любому, в ком теплилась жизнь. Они также хотели, чтобы кто-то снабдил их прямыми инструкциями – как быть и что делать; и в этом Линдоф тоже очень даже преуспел. Все, что прежде, если верить Папаше и Кларку, обрекало Ричи на посредственное существование: ленивое делегирование полномочий, отсутствие любопытства, слепая жадность, – теперь принесло ему успех. Зомби были ничуть не хуже работяг с навек погасшими глазами на потогонных отцовских фабриках: они не представляли реальной угрозы, не внушали страх. Пока все остальные возмущались, пугались и кляли дурную судьбу, Линдоф обзавелся всем, чего так желал. Он сам для себя стал Беовульфом – убивал тех, кого нужно было убить, и трахал тех, кого хотел трахнуть. Он уподобился королю – во всех своих начинаниях.

Линдоф процветал. По крайней мере, около двенадцати лет. После того как животные начали превращаться в зомби, даже его самые ярые последователи утратили волю. Он все больше и все чаще оставался в одиночестве, что означало быть никем. Тогда Ричард сделал единственное, что имело смысл, – вернулся в свой любимый Вегас. Отель «Трамп Интернэшнл», построенный из лучших материалов по лучшему проекту, пропал с горизонта. Но в остальном все казалось прежним. Как и всегда, Вегас был полон всякой всячины – стекло и пластик, ряды мертвых игровых автоматов и заплесневелых карточных столов защищали Линдофа от зомби. Даже крысы-зомби, порожденные этой безумной эпидемией, встречались в пустыне реже. Их скелеты издавали приятный хруст, когда Ричард их давил.

Надеясь взбодриться, Линдоф посетил свои любимые местечки: отель «Метро – Голдвин – Майер», «Пэрис», «Сизарс-Палас». Его даже немножко взбесил тот факт, насколько просто стало по ним ходить. Ни охраны, ни списков гостей, ни пропусков на все входы. Даже частные залы для крупных игроков нынче были открыты для грязной и недостойной публики. Возможно, это было худшее, что когда-либо случалось с Вегасом, а это о чем-то говорило.

Ричард видел, как зомби разрывают на части десятки людей. Если честно, это было довольно эротично: их будто насильно раздевали до тех пор, пока не оставалось ничего, что можно снять. Самые красивые люди Америки превратились в самых уродливых. Ричард Линдоф, длинноносый, коротконогий и короткорукий, умудрялся остаться живым – ну прямо как в той песенке Bee Gees, – и это уже давало ему фору в миллион очков. Будучи живым, он уделывал всех. Он был красивее любого зомби даже со своей внешностью Лугоши – и плевать на «Оскар» и богатство.

Линдоф никогда не обращал внимания на слухи о Торонто. Тащить свою задницу через джунгли только для того, чтобы стать второй скрипкой в чьем-то оркестре, было малопривлекательно, но, обозревая падший Вегас, Ричард передумал. Нужно двигаться дальше. Искать новые шансы, возможности. И какой же дикий, до чего же дивный, красочный и полный новых возможностей мир создали эти ублюдки-зомби! Ну да, немного неопрятный, лишенный былых лоска и гламура, – но на это можно закрыть глаза. Возможно, еще придет время, и все вернется на круги своя – но только для него, для Ричи Линдофа.

Форт-Йорк, как только Ричи туда попал, вызвал у него разочарование. Особенно – тамошний босс, ходячая головная боль по имени Карл Нисимура. Но в остальном это было именно такое местечко, какое доктор прописал. Нисимура утверждал, что Форт-Йорк представляет собой союз развивающихся сообществ. Если так, то тем лучше, ибо это означало, что этим местам тоже нужен Ричард Линдоф. Он набросится на этих людишек, высосет из них все внутренности, поставит их на колени, как это сделал Беовульф. «Беовульф против всех». Господи Иисусе, он заставит этих ублюдков почувствовать то, что сам чувствовал первые четыре десятилетия своей жизни.

Им всем только и останется, что слезы по рожам размазывать.