Всегда и во всем должен был быть порядок.

Когда развивающаяся ситуация требовала решительных действий, десять секунд, ушедшие на распределение ролей, могли показаться десятью годами, но эти несколько мгновений могли спасти жизнь – или даже жизни. Этот урок был основательно усвоен – за пятнадцать-то лет.

Шарлин подозревала, что за последние пару годков относительного спокойствия люди подзабыли эти правила, и вот доказательство. Нисимура ворвался в кондитерскую, не указав порядок действий ни для Личика, ни для Этты Гофман, ни для Шарлин. Личико рванулся за ним вослед, и Гофман, эта верная последовательница, устремилась третьей. Это вынудило Шарлин, после крика Грир так и не сдвинувшуюся с места, занять оборонную позицию в дверях кондитерской. Команда никогда не оставляла свой тыл без присмотра.

Двумя этажами выше кондитерской доносились жалобные звуки трещащего дерева, шорохи наждачки по стенам, лязг цепей на лодыжках – и, конечно же, бряк-кряк, бряк-кряк, будто лопается попкорн. Все это значило, что зомби наверху не счесть. Но если у кого и имелся навык, позволявший обходить этих медленных мертвяков играючи, – то, разумеется, у Грир Морган. Шарлин беспокоилась о судьбе Нисимуры. Сейчас его ум представлялся ей похожим на моток бечевки, слишком туго затянутый Ричардом. Грир вполне могла послужить роковым мечом для этого гордиева узла.

Голос Карла, надломленный и встревоженный, донесся откуда-то изнутри:

– Грир!

Шарлин подавила ужас и, как того требовал ее пост, оглядела Куин-стрит. Посреди улицы лежала «мякотка», все еще привязанная к носилкам. Другим зомби, похоже, это не нравилось; Шарлин показалось, что из окон и дверей их теперь торчало в два раза больше, чем когда-либо прежде. Она попыталась изобразить спокойствие, противоположное суматохе в кондитерской, прежде чем позволила себе взглянуть на зомби, сидящего в метре от нее.

Шеф держала голову прямо – и во все бельма глаз таращилась на нее. Шарлин была вынуждена признать, что ей приятно внимание старухи-зомби. Радикально, но факт. За последние полтора десятилетия она испытывала симпатию к отдельным зомби, даже что-то вроде духовного родства – как в случае с женщинами-зомби из Гаймона, штат Оклахома. Но у нее никогда не возникало желания проводить время с кем-либо из них, пока не появилась Шеф. Древняя старуха казалась средоточием мудрости – и Шарлин поняла, что жаждет записаться ей в ученицы.

Все говорили, что увлечение Шеф блестящими штучками – каприз миндалевидного тела. И все же оно придавало этой зомби некую осознанность, наблюдаемую лишь у самых старых обитателей зоопарка, примирившихся с правилами содержания в неволе и позволяющих изучать себя – в той же степени, в какой они сами изучали людей. Для Шарлин наблюдать за «мякоткой» – хоть в качестве сиделки Малыша Хедрика, хоть здесь, на улицах Неспешнограда – было сродни созерцанию игры брызг над водопадами смерти: научить чему-то зрелище неспособно, но преисполнить благоговения и освежить восприятие – вполне.

Изнутри кондитерской снова раздались крики, стук двери, кто-то пнул ботинком мусорное ведро. Вместо напряжения Шарлин чувствовала себя измотанной. Она так долго слушала эти отголоски споров на жизнь и на смерть, что каждый звук теперь вонзался ей в плечи, как когти стервятника: спина сгибалась под тяжестью птичьей туши, черные перья лезли в глаза.

– Не стрелять! – закричал Нисимура. – Смирно! Это она!

Грир была найдена. Это хорошо. Шарлин, однако, не ощутила по этому поводу никакого душевного подъема. Внезапно на нее накатила тоска. Было что-то печальное в Шеф – или, что еще более неприятно осознавать, в самой Шарлин, когда она стояла перед Шеф. Протокол Форт-Йорка предписывал, что, когда человек умирает и превращается в зомби, его мозг необходимо сразу же вывести из строя, а тело предать огню. Это означало, что, хотя Шарлин и была верной служанкой «спасенных» зомби, сама она никогда не сможет существовать как одна из них. Казалось бы – даже хорошо. Но сколь много тайн хранили в одном лишь факте своем живые мертвецы! Как мало продвинулись живые в понимании их сути – а ведь прошло уже столько времени, что даже самые стойкие зомби вымирали!

Словно не по собственной воле, ее рука потянулась навстречу Шеф – воспарила подобно космическому кораблю, бороздящему необъятные звездные просторы. На Шарлин были розовые зимние перчатки из искусственной кожи, с отделкой из искусственного же меха. «Пальцы» Шарлин сама обкорнала ножницами. Она выбрала эти перчатки из запасов Мутной Заводи, ибо они оказались впору. Но сейчас, в тусклом сером свете, они казались проблеском того будущего, когда у людей снова появится время для таких явлений, как стиль. Ярко-розовый цвет затмевал (и в то же время как бы выгодно оттенял) коричневую палитру Шеф. Что, если однажды об этой многоуважаемой старухе-зомби будут думать реже, чем о том, какой оттенок розового больше подходит к той или иной форме губ?

Шарлин дотронулась до косичек Шеф. Те были будто из проволоки. Нисимура убил бы Шарлин, если бы увидел, как она вот так касается зомби. Ей было все равно. Ее осенило, что Шеф немного похожа на ее маму, Мэй Рутковски, или на то, как Мэй могла бы выглядеть сейчас. Шарлин нежно провела пальцами по покрытой пятнами гнили щеке Шеф. Та подалась от ее прикосновения, как воск. Шеф портилась. Все менялось каждый день, и только Шеф видела конец так же хорошо, как и начало, – что бы это ни было, чем бы это ни могло стать снова. Шарлин провела пальцами по фиолетовой воспаленной нижней губе в знак признания – того, что не смогла дать Джону Доу.

– Прости, – прошептала она.

Осколки со звоном покатились по разбитой плитке, когда четверо, спотыкаясь, вышли из кондитерской. Среди них была Грир, отчаянно пытавшаяся высвободить запястье из хватки Нисимуры. Шарлин распознала в ее бледности гораздо более редкую эмоцию – шок. Грир стала свидетельницей чего-то примечательного, причем – единственной.

– Мы же тебя только что звали, – рычал Нисимура, – отсюда, с улицы!

– Пусти! – отбивалась Грир.

– Она сказала, что Мьюза там нет, – сказал Личико.

– Но зомби там до хрена, – сказал Нисимура.

– Убери свои дурацкие лапы!..

– Намного, намного больше, чем кто-либо…

– Я сейчас врежу тебе, Нисимура.

– Нам нужно уходить, – сказал Личико, высмотрев в темноте десятки белых глаз.

– Лучше ударь меня, – сказал Нисимура, – чем снова подвергай риску всю группу, Грир!

– Снуп.

Последнее слово прозвучало тихо, почти затерявшись в шуме, слишком громком по меркам Неспешнограда – среди всего этого шарканья подошв и клацанья пряжек.

Снуп – это имя использовал только один человек, и то четыре года назад, что наводило на мысль: его ляпнули в шоке.

Шарлин до самой смерти не забудет эту цепочку взглядов: она оборачивается к Гофман; Гофман таращится на Шеф; Шарлин смотрит на Шеф.

Шарлин ничего не почувствовала, пока не увидела, что случилось: это было не более болезненно, чем слишком крепкое рукопожатие. Челюсти Шеф сомкнулись на четырех ее пальцах. Несколько мгновений Шарлин Рутковски наслаждалась зачаровывающим зрелищем собственной верной смерти. Это было зеркальное отражение укуса, полученного Луисом, – не совсем верное, ибо Шеф не зацепила, в отличие от мамаши Акоцеллы, большой палец. В молочно-белых глазах зомби не было злобы. Она лишь сделала то, что было в ее природе. Шарлин поймала себя на том, что кивает, торопясь простить. В конце концов, живые тоже поступали так, как им было свойственно.

Шеф моргнула. Биологических причин на то не было – это было сродни маленькому дару.

Означало ли это, что укус тоже стоило воспринимать как дар?

– Нет! – взревел Нисимура.

Он потянул Шарлин за пальто. Ее левая рука выпрямилась, кости и сухожилия превратились в звенья натянутой цепи – но зубы Шеф не ослабили хватки. Нисимура развернулся (небывало проворно для своего возраста) и сильно пнул зомби в грудь. Придушенный крик воспрянул из груди Шарлин – будто это ее саму ударили:

– Что ты ДЕЛАЕШЬ?

Нисимура нанес еще удар. Грудная клетка Шеф прогнулась, как картонная коробка, ребра выскочили из грудины, превратившись в клубы костяной крошки. Три зуба, черные, как три капли нефти, вылетели из-под отвисших губ зомби, и Шарлин опрокинулась спиной вперед, ожидая, что крепкий бордюр Куин-стрит проломит ей череп. Чьи-то руки подхватили ее. Она услышала звон лука, упавшего на тротуар. Грир вывернулась из-под Шарлин, чтобы схватить ее запястье, как шею гремучей змеи, и Шарлин увидела, как искривились ее указательный, средний и безымянный пальцы. На второй фаланге каждого осталось по метке. На глазах у двух женщин из клиновидных отверстий начала брызгать кровь.

– Невозможно! – закричал Нисимура.

Гофман рухнула на колени перед Шарлин, рот открывался и закрывался, как у рыбы, – может, она пыталась отдышаться, а может, бормотала: «Снуп, Снуп, Снуп». Она швырнула рюкзак на дорогу, расстегнула липучку и достала аптечку. Хорошая, надежная, правильная процедура – но Шарлин стало дурно, и она не могла обращать внимание на по-настоящему важные вещи. Посмотрев на Карла Нисимуру, она заметила, что руки у лидера дрожат – в них не осталось сил даже на то, чтобы горестно схватиться за голову.

– Да как… как… как же все так плохо вышло! – Он всхлипнул.

Шарлин почувствовала, как кто-то оттягивает рукав ее пальто, услышала, как рвут рубашку. Ощутила, как жгут впился в ее предплечье. Все, о чем она могла думать, – слова Нисимуры. Он увидел нечто большее, чем укус, нечто большее, чем смерть друга. Он видел неминуемую гибель одного из самых важных граждан форта. Шарлин знала, что Нисимура понимал, как потеря может отразиться на нем, – учитывая, что он пошел против всех норм, защищая зомби, рискуя жизнью живых ради мертвых. В его глазах Шарлин видела потенциальный исход голосования и разрушение форта – и все это из-за потери бдительности на одно-единственное мгновение.

Шарлин не хотела, чтобы Нисимура волновался.

Она хотела объяснить, что прикоснулась к Шеф, чтобы все исправить, а не испортить, но Грир завопила:

– Ее укусили? Мы уверены?

У Шарлин не было сил перекричать Грир. При скверных раскладах никто не рычал громче, чем Волк. Но были и другие причины волноваться: широко раскрытые испуганные глаза Нисимуры вдруг остановились на одном особом предмете, висевшем на правом бедре Личика.

– Нет! – взмолилась Шарлин, но вместо слова из горла вырвалась кровь. Грир увернулась от этого потенциально болезнетворного фонтанчика.

В аптечках больше не было мясницких ножей. Пятнадцать лет научили всех, что ампутация лишь продлевает страдания. Жгут служил цели, противоположной изначальному предназначению: не замедлял кровотечение, а скорее замедлял поступление яда, чтобы инфицированного успели доставить в хоспис.

Никто не знал порядок действий лучше Шарлин, и следующим предметом, вытащенным из рюкзака Гофман, должны были быть кабельные стяжки, чтобы связать лодыжки и запястья на случай, если она рано обратится. Ее лодыжки, ее запястья – это происходило на самом деле.

Нисимура рванулся к Личику, рука метнулась к кобуре с пистолетом; это зрелище Шарлин показалось еще более сюрреалистичным, чем собственная надвигающаяся смерть. Карл Нисимура, лидер их движения за мир, министр по вопросам ненасилия, постановивший держать оружие в Арсенале, подальше от всех, тянулся к огнестрелу. Рука, судя по всему помнившая муштру времен службы в военно-морских силах, выхватила пистолет из кобуры и даже успела снять его – в одно легкое движение – с предохранителя. В следующий момент Личико схватил Нисимуру за локоть и силой развернул в сторону. Завязалась потасовка; Нисимура схватился за оружие двумя руками, и Личико, явно будучи в шоке, выскочил на линию огня.

Правой рукой он сделал выпад в сторону Карла. Нисимура, используя левую, ткнул пальцами в лицо оппоненту. Шарлин пробрало от этого даже в столь неприятный для нее самой момент: она знала, что для Личика мучительно уже то, что все его видят. Но позволить кому-то коснуться, пусть даже случайно, его изуродованной физиономии – немыслимо. И Личико вмиг шарахнулся в сторону – как какой-нибудь злодей из эпизода «Скуби-Ду», боящийся разоблачения. Кривясь от отвращения к самому себе, Нисимура сделал два размашистых шага к Шеф – и выстрелил в упор в старейшую из известных зомби в истории человечества, прямо промеж блестящих глаз.

Взорвавшийся череп сверзился с плеч. В воздух взметнулся сноп из желтых обломков костей, черных комьев мозга и гнилостных миазмов всего остального, что скопилось за неисчислимые годы, прожитые в смерти. Кандалы на лодыжке Шеф дернулись, звякнули и затихли.

– Мы были так добры к тебе! – взвыл Нисимура, глядя на обезглавленное тело. – Зачем ты так поступила?

Шарлин вздрогнула. Возможно, из-за потери крови. Возможно, это микроскопические когти смерти вонзились в какие-то жизненно важные клетки. Она откинула голову, отяжелевшую от горя, и порадовалась тому, что Шеф, Нисимура, Личико, Грир и Гофман исчезли из виду. Теперь ее голова касалась тротуара; Шарлин воззрилась на Куин-стрит, перевернутую вверх тормашками.

Обездвиженная «мякотка» дергалась на носилках. Из каждого темного проема светилось по несколько пар белых глаз; скопление зомби над кондитерской не было случайностью. Вместо того чтобы застонать, они выдохнули, и из мертвых грудей поднялась пыль. Раздалось скорбное мычание – будто дух Сэма Кука, старого исполнителя песен в жанре «соул», снизошел к ним.

Грядут перемены. О да, без них – никак.

Теперь были видны не только глаза. Шарлин смотрела на опущенные головы, сутулые плечи и согнутые спины: бряк-кряк, бряк-кряк. Местные жители оживились как никогда раньше. Сначала подверглась жестокому обращению «мякотка», а теперь, что гораздо хуже, их старейшина, эта зомби-аксакал, была отправлена на тот свет вопреки всем правилам Неспешнограда. Конечности зомби задергались в безумном танце. Такие коленца вполне мог выделывать Фред Астер. Белые костлявые руки вздымались в воздух, беззвучно задавая вопрос без ответа: «Ну и кто теперь будет смеяться последним?»

Теплые руки вернули Шарлин в сидячее положение, вернули к реальности. Это была Этта Гофман. Судя по тем деталям, что Шарлин удалось выведать за эти годы, Гофман выдержала множество попыток психиатров и психотерапевтов растормошить ее безэмоциональное «я». «Хорошо, что ни у кого не вышло», – подумала Шарлин, лежа и умирая, наблюдая, как все остальные сходят с ума. Гофман терпеть не могла прикосновений сверх необходимой меры – и, желая облегчить участь этой женщине, Шарлин взяла Грир за здоровую руку.

– Нам нужно уходить, – прошептала она ей на ухо.

Грир кивнула. Гофман достала из рюкзака пакет для мусора. Она обмотала им левую руку Шарлин, чтобы предотвратить вытекание крови, и закрепила скотчем. Стоявший сзади Нисимура перестал пялиться на останки Шеф и с детским недоумением посмотрел на остальных.

– Развяжите «мякотку», – прохрипел он.

Личико бросился выполнять приказ, пока зомби, кряхтя, высыпали на тротуары вокруг него. Он торопился и поэтому действовал неаккуратно. Его руки в перчатках скользнули по влажной плоти «мякотки» к грудной клетке, и Личико сжал ее, ухватившись за торчащие ребра, как за поручни. Хотя он как можно мягче вытолкнул зомби на дорогу, та потеряла левую руку в процессе, и мертвеющий ум Шарлин попытался это оправдать. Ее левая рука в обмен на левую руку девушки-зомби – равновесие сохранено, обмен честный.

Пожалуйста, пусть это будет честный обмен.

Шарлин услышала, как носилки с лязгом опустились рядом с ней. Наблюдала, как Гофман счищает с них жидкую кашицу. Услышала, как Нисимура положил проклятый пистолет, прежде чем уложить ее на брезент, и почувствовала, как Личико связывает ее лодыжки и запястья кабельными стяжками. Затем увидела, как Грир пристегивает ремни носилок. Тело Шарлин взмыло вверх, и провисшие провода троллейбусной линии приблизились будто к самым ее глазам.

Все так быстро случилось. Она не знала, о ком думать. О Луисе? Своей матери, похожей на Шеф? Шарлин рассмеялась, почувствовав привкус крови. У нее был второй шанс побыть дочерью – родиться от укуса матери-природы, лишившейся рассудка.

Наконец-то они тронулись в путь – обратно в Мутную Заводь. Вся в мыслях об этом чудесном месте – об успевшем полюбиться новом доме, – Шарлин вспомнила еще кое о ком. Ричард! Ох, ей позарез нужно протянуть еще хоть немного, чтобы всем им рассказать. Когда Ричард появился четыре месяца назад, когда Шарлин Рутковски услышала его голос и узнала его полное имя, она поняла (даже спустя столько лет), что они с Луисом разговаривали с этим человеком в ту первую ночь, сразу после смерти Джона Доу.