Двадцать лет назад Грир проснулась от стука в дверь трейлера. Час был ранний; встал только папа. Облачившись в свой рабочий комбинезон и захватив с кухонного столика спички по пути, он прошел к двери, приговаривая на ходу «сейчас, сейчас» самым зычным голосом, способным отпугнуть любого наркомана, надумавшего им докучать. Но разговор с незнакомцем у двери ни с того ни с сего заладился, и, когда Грир прокралась в главную комнату, они с Конаном, таращась через занавеску, увидели, как вошел один из владельцев «Саннибрука» в сопровождении пузатого белого мужика с пистолетом в кобуре на поясе.

Незнакомец начал рыться в их вещах, пока папочка возмущался: мол, вторжение незаконно, сперва покажите ордер. Владелец закатил глаза и сказал:

– Мистер Морган, разве же не вы сами хотели выяснить, кто продает наркотики и делает из нашего прекрасного «Саннибрука» занюханный притон?

Унижение было жгучим, и папочка проглотил его вместо кофе. Толстопузый парень не нашел ничего незаконного, разве что – уйму свидетельств паршивой жизни: ведро для сбора дождевой воды, заклеенное скотчем оконное стекло, хитроумную приблуду из вешалок, удерживающую дверцу холодильника плотно закрытой (последним новшеством Морганы гордились до тех пор, покуда соседи не начали насмехаться над тем, что-де живут они «как животные, в хлеву»).

И вот теперь Грир приняла на себя роль пузатого инспектора. Место пистолета в кобуре занял лук. Она совала нос туда, где ее никто не ждал, – за закрытые двери Неспешнограда. У нее на то были веские причины, но разве владелец «Саннибрука» не думал так же? Грир отворила дверь квартиры на первом этаже. Зомби уставился на нее снизу вверх, сидя в мягком кресле – таком старом, что пружины выпростались из обивки и теперь торчали из его истлевших бедер. Ковер с ворсом из полиэстера был усеян всяким хламом: прихватка для духовки, половина разорванного портфеля, разбросанные клавиши синтезатора, кости белки.

И о чем Грир подумала в первую очередь?

Ну и хлев здесь. Свинарник.

И зомби, и она сама испытали жгучее унижение, острое как все пики, на коих торчали отрубленные головы. Думать о зомби как о животных было ничуть не лучше того, что при маме Шоу миллион лет назад сказал санитар: «Может, Они умнее, чем кажутся». Грир вломилась слишком быстро, чтобы зомби успел что-то сделать, кроме как уставиться на нее в полнейшем изумлении, и проверила, пусты ли другие комнаты, но это было не так: два зомби в одной, три в другой, а в ванной – дюжина крыс-зомби, топорщивших усы и скаливших желтые зубы. Но Мьюза не было, поэтому Грир поспешно вышла, закрыла дверь, смежила веки и прислушалась. Все еще слышалась эта низкая музыкальная вибрация. Грир наклонилась, чтобы посмотреть на лестничную клетку. Два этажа, еще четыре квартиры.

Преодолимая задача.

По общим оценкам, в зданиях на Куин-стрит было по одному-два зомби-шатуна, но, после того как Грир закончила исследование второго этажа, их число достигло четырнадцати. В одном здании. То ли куча зомби захотела ошиваться поближе к Шеф, то ли Неспешноград оказался куда более заселенным местом, чем кто-либо предполагал. Нервы у Грир натянулись, раскалились добела. Она не сбавляла темп и старалась хранить бдительность. Взглянув вниз, она увидела, что зомби с первого этажа высвободил ноги из мягкого кресла, открыл дверь и поднялся на первый лестничный пролет. Бряк-кряк был слышен и за каждой дверью на втором этаже. Грир чувствовала себя посторонней. Ей напоминали об этом – пока мягко, хотя она не могла рассчитывать на то, что эта доброжелательность продлится долго.

Интересно, заметили ли ее отсутствие? Получили ли сообщение на значке Шеф?

БУНТУЙ.

На лестничной площадке, ведущей на третий этаж, отсутствовали ступеньки, из-за чего Грир увидела, что внизу собираются зомби. Грир добралась до лестничной площадки и почувствовала, как покачивается пол – и не только из-за музыки, звучащей так близко, что обе квартиры изучать, очевидно, смысла не было. Кто-то неподалеку играл на гитаре, тут сомневаться не приходилось. Грир ухватилась за дверную ручку из жесткого пластика, ощущая вибрацию кончиками пальцев. От пальцев колебания поднимались через костяшки в лучевые кости, из лучевых костей – в грудину, будто изучая все те места, коих прежде касались песня «Уходи»… и руки, исполнявшие ее.

Грир открыла дверь, переступила порог и подумала, что все как-то слишком просто. Должен был быть какой-то подвох; подвохи – это все, чем полнились для нее последние пятнадцать лет. Но представшее ее глазам зрелище совпало с тем, что Грир надеялась увидеть в течение вот уже трех месяцев: не помятая журнальная фотография восемнадцатилетнего Короля-Мьюза, а сам он – собственной персоной. И изготовленный на заказ «Гибсон Лес Пол» 1978 года выпуска цвета альпийского снега с кленовым грифом и корпусом из красного дерева, принадлежавший прежде восемнадцатилетнему Хьюитту, был при нем. Хотя Мьюз и не пел, серые клубы его дыхания в холодном воздухе с таким же успехом могли быть целыми песенниками.

Он был жив.

Все возможные эмоции перемешались в душе Грир: облегчение, благодарность, гнев, обида. Гнев, конечно, преобладал – лютый, истинно волчий.

Она захлопнула за собой дверь квартиры и пронзительно выкрикнула:

– Так ты был здесь? Все это время? Я насажу твою голову на пику! Придурок!

Цепкие движения его пальцев ненадолго прервались, прежде чем продолжиться. Меньше чем на пять секунд – но все же и этого времени хватило, чтобы Грир немного одумалась, смахнула выступившие в уголках глаз слезы, оценила ситуацию. Это был Мьюз, все верно, но не тот Мьюз, которого она помнила. Этот Мьюз явно был болен. Свитер висел мешком на его костлявых плечах. Лицо, заострившееся до формы тонкой перевернутой пирамиды, заросло бородой, очень похожей по фактуре на черную плесень, а кожа сделалась цвета песчаника. Красные зрачки просвечивали сквозь пар дыхания.

Грир хотела окунуть лицо в этот пар, покуда тот не превратится в слезы на ее щеках.

Позади нее скрипели ступени. Зомби приближались – все как один медленные и слабые, но в таком количестве, на какое она никак не рассчитывала.

– Вставай. – Грир щелкнула пальцами. – Пошли отсюда. Позже потолкуем.

Мьюз улыбнулся бледно-лиловыми губами.

– Помнишь эту мелодию?

– Помню ли я?.. Ох, мне что, начать орать на тебя, чтобы ты поторопился?

– Тише, детка. – Он мечтательно кивнул. – Послушай.

На «Гибсоне» имелись дефекты, отметины Второго Средневековья, но в результате одинокого набега на музыкальный магазин во Второй год у Мьюза оказалось достаточно струн, чтобы хватило на всю жизнь, и гитара звучала хорошо, а самодельный демпфер из автомобильной камеры все еще был закреплен над резонаторным отверстием. Грир не хотела терять драгоценное время – но, как и любая женщина, преодолевшая пятнадцать лет совместной жизни, знала: когда хочешь что-то получить, нужно в чем-то где-то уступить. Она сжала кулаки и притворилась, что слушает, а потом совершенно случайно узнала мотив.

Песня «Уходи» перешла в ту, которую Мьюз играл, когда они впервые встретились в поле Миссури, на грунтовом перекрестке. Грир слишком хорошо контролировала себя, чтобы позволить горестному вздоху вырваться наружу, – но под сердцем ощутимо кольнуло. Мьюз, чей голос звучал опустошенным, далеким рокотом – и даже так оставался красивым, – затянул второй куплет.

Мьюз снова услышал приближение Грир и музыкой указал ей путь. Это была единственная причина тосковать по тем страшным дням – желание почувствовать то, что она чувствовала в то утро, когда они встретились. Грир вспомнила, как проходил их разговор. Это было проще, чем на ходу соображать новый план диалога.

– Хочешь пить? – спросила она, и эхо этого вопроса пронеслось сквозь годы.

Мьюз улыбнулся. Он не забыл свою реплику:

– Наоборот, нужно отлить.

В свою очередь Грир заметила:

– Ты ешь как собака.

– Гав, – отозвался Мьюз.

Грир взмахнула рукой – тяжелой, как дохлая анаконда, – указывая на ветшающие стены.

– Ты живешь тут?

У Мьюза, каким бы усталым и больным он ни выглядел, был наготове ответ:

– Нет, я тут не живу. Просто бродил вокруг и, знаешь, почувствовал что-то фаустовское. Я готов заключить сделку, как Роберт Джонсон.

Грир понадобилась трость, поэтому она уперла свой лук в пол, и резкий стук возвестил об окончании спектакля.

– Теперь я знаю, кто это. Знаю, что он пел «Блюз добросердечной женщины».

– Тогда ты знаешь, что он сделал там, на Перекрестке дьявола.

– Продал свою душу. – Эти слова испугали Грир, и она махнула рукой, чтобы скрыть это. – Пошли. Хватай гитару, и сматываемся.

– Я не могу пойти с тобой, детка.

Грир вздохнула, и у нее возникло ощущение, будто в горле застрял колючий комок шерсти. Она обратила глаза к полу. Похоже, здесь жила наркоманка. Консервы тут открывали ударом каблука, и на жестяных боках виднелись засохшие пятна там, где вытекла жирная жижа. Мелкие осколки пластиковых зажигалок усеяли пол. Всюду – подпалины и пепел от прогоревших костров. Носки и старые тряпки, замаранные чем-то вроде крови – или даже кровью. Ведро в углу – не исключено, что сходило за нужник. Грир пнула одну из пустых банок и проследила, как та перекатывается. Это был кошачий корм: на этикетке был нарисован упитанный милый персидский котик с рыжей шерстью. Рисунок выгорел, выродился в бледную тень самого себя, и от этого зрелища у Грир в глазах защипало, а сердце горестно заныло. Ужасно, ужасно! Ей хотелось свернуться калачиком на грязном матрасе и обнять этого некогда красивого мужчину, но Грир боялась, что стоит его костлявым рукам сомкнуться на ней – и она уже никогда не встанет. Не найдет в себе сил встать – даже тогда, когда шаткозубые мертвяки с сухими пастями обступят их кольцом.

– Это все из-за твоих разговоров, – сказала она. – Ты это месяцами в себе носил. Да что там! Годами!

Мьюз тихо усмехнулся.

– А ты никогда не прислушивалась.

– Вот сейчас – созрела послушать. Пойдем, вернемся в форт. Завтра будет голосование. Там Ричард мутит воду… ох, тебе еще столько всего предстоит узнать.

– Ричард, – вздохнул он, – и стал одной из причин, по которым я ушел.

– Теперь ты можешь вернуться из-за него. Можешь поговорить с людьми, объяснить им, что они должны делать. У тебя это хорошо получается.

– Уже слишком поздно. Я должен быть здесь. Ради своих людей.

– Твои люди в форте.

Улыбка Мьюза выглядела так, словно ему больно. Он покрутил шеей, и та громко хрустнула – звук странным аккордом включился в рождаемый перебором струн мотивчик.

– Ты же знаешь Этту Гофман, да? – спросил он. – Библиотекаршу.

Грир ухватилась за это. Впрочем, сейчас она ухватилась бы за что угодно.

– Она сейчас там, на Куин-стрит. Давай навестим ее.

– В глубине души мы все это знали, но не осознавали, пока эта дама не выложила все как есть: зомби-вирус не превращает зараженных в каннибалов, он превращает их в людоедов. Он античеловеческий.

Визги, скрипы, стоны: открывались двери, мертвые руки хватались за перила, гнилые стопы штурмовали лестницу.

– Тогда никто не хотел слушать это дерьмо, – сказала Грир, – и у нас нет времени на это сейчас.

– Гофман во многом была права. Но в одном она ошиблась.

– Хватит драматизировать. Скажи все, что хочешь сказать, и мы пойдем.

Пальцы правой руки снялись со струн, в то время как левая обхватила гриф. Повисла тишина.

– Зомби – это не недуг. Недуг – это мы.

Длинная холодная рука скользнула в ее горло, схватила надежду, как потроха, и вытянула изо рта. Дело было не в словах Мьюза: на слова Грир было всегда плевать. Нет, дело было в том, каким тоном он это выдал. Тоном, полным упрямой веры. Ничто не могло вытащить его отсюда, кроме грубой силы. С Мьюзом ей никогда не справиться. Да еще и когда кругом столько зомби… Слезы заволокли Грир глаза.

– Так вот что ты здесь делаешь? Будучи живым, изображаешь из себя мертвяка?

– Что я тебе сказал на перекрестке? Лучше всего прятаться у всех на виду.

– На морозе? Заедая свои дурацкие принципы кошачьим кормом?

– Просто послушай, Грир. Просто послушай. Я собираюсь сыграть еще.

– Так вот что, черт возьми, ты делаешь?

– Они успокаиваются, когда я играю. Может, и ты смиришься.

– Я пока что не умерла!

Или все-таки умерла? Стоять над разрушенной кондитерской перед блюзовым гением, ради придурковатых убеждений пересевшим с нормальной еды на кошачий корм, – а что, звучит как посмертный бред.

– Что делают вирусы? Выслушай меня. – Мьюз снова заиграл. – Размножаются, осваивают новые условия и… убивают. Но ведь то же самое делают и люди, верно? Это все справедливо и для нас, Грир. Но если мы – болезнь, кто такие зомби?

– Ты хочешь, чтобы я сказала «лекарство». Ну что ж. Я это сказала.

– Они – антивирус, это точно. А теперь успокойся. Почувствуй музыку, я сейчас расскажу тебе, почему не могу пойти с тобой.

– Ты бросил меня. Черт побери. Ты меня бросил.

– Ненадолго. Мы все еще соберемся вместе.

– Что это вообще значит?

– Раньше я много пел о душе, но никогда по-настоящему не задумывался о том, что есть душа. И вот настала пора призадуматься. Теперь я думаю о душе постоянно. Раз мы позволили нашему вирусу разгуляться, у мира не было другого выбора, кроме как защищаться. Он хотел нас остановить. Вырвал души прямо из наших тел, разделил на две половины, живую и мертвую. Мы все сейчас на распутье, детка. Мы должны воссоединить тело и душу, если хотим, чтобы у нас был шанс. Чтобы у мира был шанс.

– У нас уже есть шанс. В Мутной Заводи. – Грир почувствовала вспышку прежнего гнева и еле-еле справилась с собой. – Пятнадцать лет никто, на хрен, не понимал, что, черт возьми, пошло не так, а ты, весь такой из себя важный, поев кошачьего корма, вообразил себя Сократом?

– Дело не в кошачьем корме. Дело в музыке. Хотя, уверен, на ее месте могли быть стихи, или картина, или книга… Плод искусства. Мы все вынужденно забыли о том, что такое искусство, после рокового октября, верно? Но я не забыл. Я продолжал играть. Поддерживал в себе этот огонь. И только благодаря тебе у меня это получалось. Ты сражалась за нас двоих. Защищала меня. Делала возможным искусство… любое искусство. Ты помогла сохранить мою душу живой. Будь горда за себя.

– Глядя на тебя сейчас, я понимаю, что мне-то уж точно гордиться нечем. Думаешь, детишки из Сент-Круа не кричат у меня в голове каждый гребаный день? Если бы я разбила твою гитару – возможно, я бы гордилась этим. Может быть.

– Я думаю, тебе придется пройти через многое, прежде чем ты сможешь меня понять. Много на твою долю уже выпало, но, видать, недостаточно. Уилл и Дарлин через многое прошли – полагаю, именно поэтому они прислали мне гитару сына. Мы должны объединить людей, зверей, растения, деревья, огонь, воду – все вместе, и принять все это, и найти красоту во всем этом. Вот в чем искусство. Вот в чем – гармония.

– Ты говоришь как человек, намеренный сделать глупость. Мьюз. Пожалуйста. Возвращайся в форт.

– Форт – ступенька на лестнице, ведущей в никуда. Грир, нам пора перестать захватывать этот мир. Мы уже пытались это сделать. Мы дрались из-за этого, как волки из-за туши. И забыли, что мир, в общем-то, нам не принадлежит – и нет смысла за него биться. Мы здесь гости, поэтому должны жить не в мире, а вместе с ним. С музыкой. С поэзией. С искусством.

– Ну ладно. Допустим. Я не спорю. Ты слышишь эти звуки на лестнице? Черт! У меня здесь лук, Мьюз, а не пулемет. Из-за тебя мы оба погибнем. До хрена поэтично, верно?

Безымянный палец Мьюза легонько коснулся струны, родив тревожно-минорную ноту.

– Они не причинят тебе вреда. Если будешь со мной – они тебе не навредят.

– Ты что, отгоняешь их при помощи блюза?

– Просто я теперь – один из них. Или скоро стану таким. – Мьюз грустно улыбнулся. – Моей старой душе вскоре придет конец. Вся грязь и тот мрак, что принес я, вдаль унесутся по воде.

Тут до Грир дошло: не только горелые проплешины и беспорядок делали это место похожим на наркопритон. Еще тут валялись использованные шприцы. Целая груда шприцов – вероятно, Мьюз разжился ими в ветеринарной клинике в нескольких кварталах к северу. Если Мьюз не врал ей про свое прошлое, он не баловался внутривенными наркотиками.

Значит, эти шприцы ему были нужны для кое-чего другого.

Для кое-чего настолько ужасного, что Грир просто поверить не могла, что кто-то до такого додумался.

– Мьюз, – пролепетала она. – Ты что натворил?..

Оба рукава его свитера были разорваны и распущены, а на левой руке Грир увидела черные точки от инъекций. Мьюз покивал ей, мягко и размеренно, будто успокаивая ребенка, готового вот-вот разреветься в три ручья. Звуки, источаемые его гитарой, стали более мелодичны, словно в них вкралось нечто неуловимо-ирландское. Только сейчас Грир заметила, каких трудов Мьюзу стоила игра. Он еле-еле шевелил пальцами. Кое-как сохранял вертикальное положение.

Ради нее одной.

– Не пугайся, – произнес он. – Мне не было больно.

Слезы горячим воском потекли по ее холодным щекам.

– Мьюз, нет.

– Я взял образцы крови у Шеф. У лучшей из них. Она как мать, которая не любит меня… и как отец, которого я не знаю. До нее у меня были только Уилл и Дарлин. Они близко подобрались к роли родителей.

Грир уронила лук, обхватила голову обеими руками.

– Я знаю, ты не хотел их убивать. Или даже причинять им боль. Но стать зомби? Мьюз, ты идиот, тупой ублюдок, зачем ты это сделал? Это уже чересчур!

– Ты расстроена, – прошептал он, – и, детка, я понимаю. Я уважаю твои чувства. Но ты спроси-ка себя: кому еще из людей говорили это? «Чересчур», «знай свое место»…

Грир вцепилась в дверную ручку до ломоты в костяшках. Даже великое горе не притупило ее инстинкты выживальщицы. Она развернулась на каблуках, остановила взгляд на металлическом стуле, схватила его и подставила под дверь. Это могло бы сдержать нескольких зомби. Но стул был покрыт ржавчиной; да и ручка свисала, как глазное яблоко в гнилой глазнице. Деревянная преграда, казалось, вот-вот расколется, как старая тыква. Грир повернулась обратно к Мьюзу.

– Ты высокомерный мудак. Никто не слушал твою болтологию в форте, так что ты пришел сюда, чтобы найти людей, попросту неспособных сказать тебе «заткнись».

– Злись. Все в порядке. Но скоро я стану одним из них. Они это чувствуют. Останься в моих объятиях – и никто из них не причинит тебе вреда.

– Хрена с два. Чтобы ты меня укусил? Это твой грандиозный план?

Мьюз ухмыльнулся. Его зубы оказались коричневыми.

– Укушу только в том случае, если ты сама того пожелаешь.

– Я не собираюсь умирать здесь с тобой, тупой ублюдок!

– Люди, зомби – мы все умираем, – мягко сказал он. – Вот что нам нужно принять. Мы умные зомби в той же степени, в какой они – глупые люди. В любой миг эти две линии могут сойтись, и мы с ними станем абсолютно одинаковыми. Тело и душа снова будут вместе. Уж я-то знаю. Да и Шеф это чувствует. Любой в Неспешнограде это чувствует. Как думаешь, почему тот же Ричард столь упорно борется? Бьется, будто рыба на крючке. Так вот, он это тоже чувствует. Я знал, что ты придешь навестить меня, малышка, я ждал. Ведь ты… чувствуешь, не так ли?

Грир не чувствовала ничего, кроме ярости. Под яростью ярко пылало горе, под горем – то беспокойство, что она испытывала с самого рождения. Только протест и заставлял ее шестеренки вращаться – а Мьюз предлагает ей опустить кулаки? Сдаться? Хотя, может, это вовсе и не капитуляция. Мьюз спросил, чувствует ли она, – и в его глазах горел факел воли. Впору было и впрямь поверить в это чувство. Оно проявлялось в шорохе крон деревьев, ныне владевших миром, – в том, как их ветви опускались лишь наполовину, чтобы Грир не могла дотянуться до них, или в воробьях, описывавших круг, прежде чем улететь, тем являя ей необъятность неба. Люди здесь были ничтожествами, а в глазах мертвых жителей Неспешнограда ныне светилась потусторонняя, негаданная мудрость. Отслеживая ее перемещения по своей вотчине, они всегда были готовы качнуться ей навстречу – и принять в свои ряды.

Грир хлопнула себя по лбу, чтобы прогнать эти мысли. Затем ей показалось, что она услышала второй шлепок, третий. В этой квартире было слишком тесно для стрельбы из лука, но она ведь успешно отбивалась от зомби не раз, имея из оружия только ботинки и кулаки. Грир сжалась, защищаясь, услышав приближающиеся шлепки. Как только Мьюз попался ей на глаза, она забыла обо всех правилах, требовавших в первую очередь проверять каждую гребаную комнату в каждом гребаном здании. Грир оплошала, как новичок, – а такие промашки новый мир не прощал.

Собака вышла из-за угла скачущей, неровной походкой: у нее отсутствовала задняя левая лапа. Это была немецкая овчарка-зомби. Отличительные качества породы изменились: массивная грудная клетка сохранила бочкообразную форму, хотя половина внутренних органов вывалилась наружу через широкие трещины в ребрах. Некогда пушистый хвост стал тоненьким, как нитка бус; остатки меха свисали с него, подобно мху. Уши, некогда похожие на заостренные радары, сгнили до самых кончиков. Собака держала голову низко – при жизни это сошло бы за признак агрессии, но теперь не свидетельствовало ни о чем, кроме разлагающейся шеи. Длинный язык немецкой овчарки, тридцатисантиметровый жгут сухой серой плоти, волочился по полу – именно он издавал шлепающий звук.

Грир выпрямилась. Огромные челюсти делали собак-зомби, в отличие от людей-зомби, ровно до тех пор опасными, покуда не сгнивали заставляющие их смыкаться мышцы и сухожилия. Этот зверь, чьи белые глаза светились в темноте как два фонарика, явно еще представлял угрозу. Он прошел в считаных сантиметрах от лежанки Мьюза. Грир было плевать, что этот тупой ублюдок сам себя обрек на смерть, – она не собиралась стоять столбом и смотреть, как трехногое нечто глодает его кости. Она занесла ногу повыше – и отступила назад.

Овчарка села.

Это было самое невероятное, что можно себе представить. Собака приподнялась на своих искалеченных передних лапах, насколько это было возможно, укрыв куцым хвостом облезлые останки задних конечностей. Она смотрела на Грир, высунув дохлый язык, не то чтобы преданно – но в каком-то смысле удовлетворенно.

Мьюз убрал руку с гитары и потянулся к собаке. Грир судорожно выдохнула, представив, как его умелые пальцы превращаются в обрубки, но овчарка не напала. Он почесал ей за ухом. Мьюз явно проделывал это много раз раньше: шерсть в этом месте была содрана, и ногти Мьюза царапали оголенный череп животного.

– Это Уилли, – сказал он.

Вот и все. Она увидела слишком много.

Грир опустилась на колени, порезав икру о банку из-под кошачьего корма, и прижалась лицом к влажной, распухшей шее Мьюза. Он отложил гитару в сторону, и она обвила руками дрожащую костлявую спину музыканта. Несмотря на все, что произошло с ними обоими, они все еще как-то подходили друг другу – жизнь и смерть, тело и душа.

Грир ждала, что вот-вот почувствует, как Уилли или Мьюз укусят ее, или услышит шорох поднимаемого с пола шприца, наполненного гнилой кровью Шеф. Вместо этого она поднялась на ноги сама – и позволила Мьюзу, хоть тот и был ужасно слаб, сделать с собой немыслимое. Направить ее. Он подвел ее к двери квартиры, отодвинул стул и повернул ручку.

Грир думала, что ей будет страшно, – но нет, страха не было и в помине.

– Сейчас мы испытаем чудо, – прошептал Мьюз. – Все, о чем я попрошу, – не говорить людям в форте, что я здесь. Хорошо? Ты… ты возвращайся, когда будешь готова. А пока я хочу, чтобы ты увидела и поняла, что в нашей власти.

Дверь открылась. Белоглазые черепа высунулись навстречу Грир, будто вынырнули со дна озера. Гнилые ошметки кожи измазали ее шею слизью. Заскорузлые кончики пальцев зомби, словно кошачьи коготки, прошлись вверх-вниз по ее рукам. Холодные зубы впились в ее щеку, как кукурузные зернышки. Но ни пальцы, ни зубы не нанесли ей вреда.

Грир еще плотнее прижалась к Мьюзу. Его тело было слабым, но пальцы, как никогда сильные, сомкнулись на ее пояснице. Поняв намек, к Грир прижалась дюжина других рук, невинных, как у детей, благоговейных, как у священников. Они несли ее; Мьюз нес ее; она неслась сама – и это было ошеломляющее, опьяняющее перемещение, движение по пути, что вел не к жизни и не к смерти, а вольготно пронизывал угодья как первой, так и второй.