Если бы жителей Мутной Заводи попросили назвать двух самых противоположных друг другу по складу жителей, Личико подумал, что они могли бы выбрать пылкую мстительницу Грир Морган и собранного, рассудительного организатора Карла Нисимуру. Но он считал, что это две стороны одной медали. Оба были лидерами; оба умели вдохновлять; оба были готовы рисковать и страдать от последствий. Личико считал себя полной противоположностью Грир. Если она была ураганным ветром, то он – озером Онтарио ясным утром. Тихим, без штормов.

Даже в самые тяжелые времена, как, например, в те, что он провел с генералом Сполдинг под Ноксвиллом, Личико чувствовал, как медленно успокаивается. Раньше он был таким же, как все. Отчаяние, гнев, смущение, тоска, неуверенность в себе – все это обрушивалось водопадом внутрь черепа, заглушая ощущения. Из-под изрезанной маски Личико говорил только правду, и самая большая правда заключалась в том, что худшее, что только могло с ним случиться, случилось до 23 октября. Он был бесполезен.

Внутреннее спокойствие обеспечивало Личику отличные наблюдательные способности; здесь он мог себе позволить капельку тщеславия. Личико был единственным, кто во время ходки заметил «мякотку». Да и обычно – только он и замечал. Подергивания мягкотелого зомби колыхали траву, буйно разросшуюся вдоль мелкого ежевичного кустарника, в коем мертвяк улегся всей верхней половиной тела.

Личико также был уверен, что был единственным, кто заметил, как Грир убегает по Куин-стрит. Он предвидел реакцию остальных, когда и они это заметят. Раздражение, непонимание, гнев. Он тоже испытывал эти эмоции. Он также чувствовал через них то, что, должно быть, чувствовала Грир. Поскольку Грир была полной противоположностью Личика, он относился к ней с величайшим уважением. В мире мертвых она была более живой, чем кто-либо еще.

Человечеству нужно было больше таких, как она, если оно собиралось вернуться к былой славе.

Почему Грир ушла, догадаться было несложно. Она отправилась на поиски Короля-Мьюза: он исчез сразу после появления Ричарда, а Ричард слишком сильно все взбаламутил, чтобы кто-то, кроме Грир, стал тратить время на поиски парня, которого к этому времени уже скормили зомби или зомбировали. Вначале кто-нибудь помогал Грир в поисках – вплоть до самого Капустного городка. Естественно, Неспешноград пропустили. В кишащий зомби Неспешноград не ходили, разве что в наряды. Личико никогда не забудет обращение Нисимуры, произнесенное в самом красивом и царственном месте Форт-Йорка – у правительственного здания Бэттери, более известного как «Циркуляр», – когда он праздновал победу, обеспеченную ему всенародным голосованием.

«Все эти улицы ваши, – сказал он, – кроме Неспешнограда».

Радостные возгласы, слезы, объятия, поцелуи. Такому человеку, как Личико, безоглядному приверженцу честности, было приятно видеть это в других людях. Возникла проблема, и были предприняты попытки ее решить, но расположение Неспешнограда не давало подступиться к ней с толком. Почему бы не согнать зомби в Саммерхилл или Витчвуд? Потому что, объяснил Карл Нисимура, не менее важно, чем позволить истощающимся зомби спокойно доживать последние годы, дать им самим выбрать место для отдыха. Как еще ожидать, что они останутся там, а не расползутся по окрестностям?

И вот три года прошло. Король-Мьюз ушел, а Грир Морган занималась тем, что, по ее мнению, требовал от нее долг. И Личико по этому поводу ничего не чувствовал – ни гнева, ни неприязни, ни растерянности. Он искренне желал ей всяческих успехов. Он всем им этого желал: и Карлу, и Этте Гофман, и всем-всем обитателям Неспешнограда в придачу.

Грир, вероятно, направлялась к Шеф. Матриарх Неспешнограда часто передавала крупицы бесценной информации мимо проходящим, если ее как следует задобрить. В один прекрасный день последний важный орган в теле Шеф сгниет, и ее найдут на тротуаре – очередную «мякотку», с которой надо разобраться. Нисимура и другие говорили о такой возможности с тоской в голосе, но Личико верил: уйдет Шеф, придет другой зомби. Может, сразу два за раз. К этим двоим присоединятся еще четверо, потом еще шестеро… Постепенно все зомби Неспешнограда наберутся смелости выйти на открытое пространство, убедившись наконец в том, что никто не станет отнимать у них дом. В самых приятных снах Личика Куин-стрит выглядела как дружелюбный, оживленный район, существовавший до рокового октября. Не увидишь ничего необычного, пока не подойдешь поближе.

Люди подтрунивали над Личиком из-за его оптимизма; по крайней мере, это помогало им отвлечься от дикого вида его лица. Он чувствовал себя не оптимистом, а реалистом. Показательный пример: Неспешноград становился чище. Личико нашел в переулке ржавую консервную банку. Кто-нибудь еще помнит времена, когда сточные канавы на Куин-стрит были полны консервных банок? И столового серебра? Кухонной утвари, вантузов, карнизов для штор и компьютерных клавиатур? В Мутной Заводи не водилось команды самоотверженных уборщиков улиц.

Зомби делали это сами.

Неспешноград никогда не стал бы красивым. Здания здесь быстро гнили вместе со своими обитателями – здесь неизменно звучали «древоломки», «ухорезки» и «пылесборки». Но Личико считал, что именно поэтому зомби продолжали оставлять для живых подачки – нераспакованные батарейки, например. Они наводили порядок. Личико услышал звон и заметил ржавую цепь от кандалов на лодыжке «мякотки», когда мертвячку укладывали на носилки. Казалось, только Этта Гофман обратила на это внимание. Да, у мертвых было много причин бояться живых.

Никто из сегодняшнего наряда, казалось, не был рад видеть Гофман рядом с собой. Даже Шарлин Рутковски выглядела измученной: еще бы, тянуть лямку за двоих! Но Личику Гофман нравилась. Если она смотрела на него, то – открыто, почти пытливо, изучая все изъяны и увечья. Она была почти такой же честной, как он сам.

Личико проводил бо́льшую часть своего свободного времени в ее обществе. Он обожал Новую библиотеку. Одним из самых вопиющих его недостатков как репортера было отсутствие интереса к истории. Теперь, в пятьдесят лет, в Личике произошла та же перемена, что и в его отце и дедушке. Внезапно ему захотелось почитать о Фредерике Дугласе, Маргарет Тэтчер и Джоне Кеннеди. В Новой библиотеке были книги обо всех них.

Несмотря на то что Личико наслаждался изучением подробностей жизни Ната Тернера и причин возникновения Уотергейтского скандала, именно архив Гофман исправно заставлял его ходить в библиотеку. Что само по себе было удивительно, ведь Второе Средневековье – время нарастающего отчуждения. Все, кого ты знал и любил, исчезли, мир разобщился, голоса в голове стали реальны, и уединенная участь шизофреника казалась сущей благодатью, спасательным кругом.

«Архив сказок Гофман о новой эпохе» возвращал на несколько лет назад. Странная привычка Гофман не включать в стенограмму свои вопросы оказалась гениальным ходом, благодаря которому в записи не оставалось ничего, кроме чистого голоса исповедующегося. Когда Личико читал все эти истории, голоса вились вокруг него, будто духи, воспрянувшие из разграбленных могил. Он мог чувствовать их хватку на своих руках. Проживал вместе с ними маленькие успехи и маялся от скромных постапокалиптических желаний.

С определенного момента каждая запись стала как лопата земли, заполняющая историческую яму. Даже лачуги, защищенные от грызунов и собак рвами с горючей смолой – а ведь именно крысы и псины убедили многих уступить мир зомби, – начали гноиться как язвы по всей Америке, которая в остальном благоустраивалась с поразительной скоростью. Вместе с людьми исчезли хищническая промышленность, алчное развитие, бессердечные достижения, ненасытное производство мяса и безразличное загрязнение окружающей среды. Ничего, что было бы выше деревьев, больше не строили. Ничего, что передвигалось бы быстрее лошади, больше не появлялось на дорогах. Ни одной границы по отделению одного участка земли от другого больше не возводилось: никаких бордюров, трасс, ворот, заборов или стен. Дикий мир, угнетаемый уже больше половины тысячелетия, увидел возможность – и воспользовался ею на всю катушку.

Личико, как и все остальные, наблюдал этот триумф лишь отчасти.

Но и того, что он увидел, хватало – из глотки рвался возглас: «Боже, какое зрелище!..»

Растительность буйствовала, подобно вулканам, покрывая землю разноцветной лавой, преследуя Личико по стране, – более не пекущейся о своих щедрых угольных залежах, более не тревожащей покой недр. Травы дюжины разных оттенков зеленого – тут и папоротник, и сосна, и шалфей, и огурец, и водоросль, и можжевельник – простирались повсюду, поглощая газоны промышленных парков и поля для гольфа, прорастая в трещинах тротуаров и закоулках, густая шуршащая листва вздымалась то здесь, то там.

Ягодные кусты дали обильные всходы. Подсолнухи счастливо воздели головы к солнцу. Лозы винограда и плющ увили все, до чего дотянулись, – то есть практически все: светофоры, стены домов и коттеджей, дорожные знаки. Лилии, тюльпаны и нарциссы самых неожиданных оттенков превратили Америку в палитру безумного художника, напомнив Личику, что в детстве настоящие цветы казались ему гораздо красивее, чем те, что изображены на холсте. Мох разрастался, распространяясь подобно лесному пожару, – и, кстати, так же распространялись и настоящие лесные пожары, не щадящие ничего на своем пути. Личико повидал целые города – тот же Цинциннати, – стертые бесконтрольным пламенем с лица земли. То, что должно было сгореть, сгорело – то, что в изобилии выросло на пепелище, оказалось невероятно плодовитым.

На животных больше не охотились, не загоняли их в клетки и не откармливали на убой, превращая биологическими ухищрениями в беспомощную массу плоти. Они теперь бегали, прыгали и ползали по своему новому Эдему, наслаждаясь издревле знакомыми картинами природы. Порой Личико видел, как стаи волков протяженностью в километр спокойно, не оглядываясь, переходят дорогу. Как скопления пауков, похожие на ожившую кольчугу, ползут по тротуару – а за ними вьются змеи, да в таком количестве, что издалека их можно принять за причудливо разлившиеся воды.

Рай снова воцарился на Земле – и точно по расписанию мужчина и женщина были изгнаны из него. Когда Северная Америка превратилась в сад чудес, живым людям только и оставалось, что испуганно таращиться на этот сад из-за проржавевших решеток на оконцах убогих лачуг. Зомби, как часовые, защищали природу, терпеливо держа ее в осаде – карауля везде, где ощущалось присутствие людей, клацая челюстями и пуская слюни из своих разлагающихся пастей.

Одинокое существование стало серьезным испытанием для Личика. Полтора года он ни одной живой души не видел. Кое-кто в форте хвастался тем, что провел без общества других людей три, а то и четыре года. Это были худшие времена, и в ту пору Личико чувствовал себя слизнем, опарышем. Он ползал на животе в поисках съедобных кореньев – и выблевывал половину того, что все-таки осмеливался употребить в пищу. Ютился в жалких лачугах и порой бывал слишком слаб даже для того, чтоб отогнать мух, слетевшихся на его экскременты. Это было нечеловеческое существование – и, возможно, в том имелся смысл. Похоже, людям требовалось какое-то время пожить как слизнякам, чтобы вспомнить, каково это – быть в изгнании.

Архив подтвердил предположение Личика, что Одиннадцатый год ознаменовался возрождением человечества. Довольно робким, само собой. Но если раньше зомби превосходили числом, то теперь, когда на Земле осталось не так уж и много людей, а кремация стала повсеместной практикой, легионам мертвецов стало неоткуда пополнять свои ряды. Зомби начали стареть. Хруст суставов задубевших мертвяков звучал сродни заупокойной молитве по армии нежити. Даже самые цепкие и злые из этих чудовищ не могли обеспечить былые гнев и напор. Все чаще их можно было найти лежащими в прострации. Как и у всего в этом мире, у оживших трупов имелся свой срок службы – и он подходил к концу.

И все потому, что люди сделали то, чего не делали уже два миллиона лет, – сидели тихо и ничего не портили.

Еще до 23 октября Канада привлекала американцев, мечтавших о стране, где оружие не раздавали бы как конфеты, а врожденное заболевание не лишило бы всякого шанса на жизнь. Чак Корсо был патриотом, носящим значок в виде американского флага на груди; он горланил национальный гимн громче, чем любой другой, и первее остальных в своей новостной конторе подписывался на мероприятия, посвященные Дню ветеранов. А вот Личико кое-что заметил: каждый флаг США, попадавшийся ему с тех пор на пути, был грязен и изодран в клочья. Одиннадцатый год стал годом подтверждения слухов, гуляющих по ферме генерала Сполдинг.

Личико проехал через Пенсильванию и западную часть Нью-Йорка, пересек границу неподалеку от Ниагарского водопада. Гидроэлектростанции были отключены, так что все пороги ревели, как освобожденные боги. Они соизволили пропустить его. Добро пожаловать в Канаду.

Личико слышал, как те, кто поднимал носилки, кряхтели, но не очень громко: «мякотка» никогда много не весила. Эта, похоже, когда-то была девушкой из Восточной Азии. Трое зомби слева от нее, поглощавших конину, когда-то были чернокожим мужчиной, белой женщиной и престарелой жительницей Тихоокеанских островов.

Мутная Заводь отличалась таким же разнообразием. Поначалу это поразило Личико; теперь же он с трудом мог принять скудость остального мира. В Мутной Заводи нашли пристанище и пожилые, и люди среднего возраста, и младенцы. Женщины и мужчины, представители самых разных религиозных конфессий и сексуальных предпочтений. Попадались очевидные аутисты, и даже был один очень душевный парень с синдромом Дауна. В общем, имелись тут люди физически, интеллектуально, психически и/или неврологически неполноценные. Случайность? Или необходимость? Нисимура в разговоре с Личиком как-то упомянул, что раздумывает, не потому ли всех этих отверженных потянуло в Торонто, что в прошлом город считался одним из самых мультикультурных на всей планете. Новый мир, впрочем, не мог быть похож на старый.

Вот почему аполитичный Личико завтра отдаст голос за Нисимуру, а не за Ричарда. Нельзя было допустить, чтобы все пошло наперекосяк снова, – требовалось исключить даже малейший шанс.

Нисимура держал носилки с одного конца, Шарлин – с другого. Личико спросил, нужна ли помощь, но Шарлин покачала головой. Он все равно остался стоять на подхвате. Его спутники еще не знали, что через несколько минут им придется опустить носилки. Они поймут, что Грир с ними нет. Личико знал: желание найти ее будет сильным, – но ничто для этих людей не свято в той же мере, как желание как можно быстрее покинуть Неспешноград. Новый Эдем – это, конечно, хорошо, но из воскресной школы Личико запомнил: даже в Эдеме есть одно яблочко, которое лучше не срывать.

Все эти улицы – ваши. Кроме Неспешнограда.

Личико наблюдал, как спасательная команда разбирается с битым стеклом и обломками в переулке. Нисимура пятился, в то время как Гофман своими непроницаемыми глазами высматривала малейший перерыв в застолье из конины. Случился по дороге один небольшой, но напрягший всех казус: правая пятка Нисимуры соскользнула с бордюра, носилки подпрыгнули. Кандалы и цепь на лодыжке «мякотки» натянулись, и два пальца на ее ноге оторвались и упали в канаву. Носилки чуть накренились, и Личико почувствовал, как весь мир повернулся вокруг своей оси. Но уже в следующую секунду, когда ситуация выровнялась вместе с носилками, все встало на прежние места. Так много страха и надежды – всего-то за какую-то секунду… Личико даже не знал, сможет ли вынести столько.