«Я рассказываю об этом впервые».
Всякий раз, когда я слышу эту фразу на консультации, особенно если человек плачет или отводит глаза, я морально готова ко всему: признанию, что человек снова поддался зависимости, что у него в прошлом было сексуальное насилие, что он испытывает ко мне чувства[101]. Но очень часто мои ожидания не оправдываются.
Ван признался, что за несколько дней до окончания последнего семестра в колледже добрый преподаватель-ассистент поставил ему предварительную оценку за диплом, чтобы Ван смог поучаствовать в церемонии вручения, с условием, что итоговая работа будет сдана на следующей неделе. Вану вручили диплом, но работу он так и не принес. Вот уже два десятилетия он мучается из-за этого предательства.
Бригитту долгое время мучила одна безвыходная ситуация. Много лет назад к ней приехала подруга из другого города, чтобы вместе отпраздновать день рождения. Но друзья Бригитты, которые жили с ней в одном городе, тоже хотели сходить с ней куда-нибудь в этот день. Подруга, которая приехала, ясно дала понять, что не хочет никуда идти. Тогда Бригитта сделала так: сперва она провела время с подругой, отпраздновав дома, а вечером ушла гулять с остальными. Подруга осталась дома одна, предоставленная самой себе. Мать Бригитты была в шоке от этой истории: «Что? Ты оставила ее одну?» С тех пор стыд прилип к Бригитте, как репей.
Однажды, в момент отчаяния, Лобби подделала подпись начальника в отчете, но план провалился. Ее не уволили, но дело было передано в наблюдательный совет, куда входили эксперты, которых Лобби рассматривала как работодателей в будущем.
Ничто из вышеперечисленного не является тяжким преступлением. В случае Бригитты в целом большой вопрос, поступила ли она неправильно? Но независимо от того, сделали мы что-то плохое или нет – в этическом, эмоциональном, социальном или общественном плане, – у каждого из нас был опыт, когда мы чувствовали то же, что Ван, Бригитта или Лобби (*смотрит сквозь пальцы*), – провал.
Провал. Ох уж это слово. Оно заставляет нас нервничать. Но давайте дадим ему определение. Провал – это несоответствие ожиданиям, своим или чужим. Иногда ожидания могут быть объективными – законы, социальные нормы, обычный здравый смысл. Но мы, строгие к себе люди, обычно все усложняем: во-первых, наши ожидания часто сугубо субъективны[205], скрупулезны и нами же навязаны. Наша планка адекватности на уровне «высоких и требовательных личностных стандартов». Во-вторых, у нас нулевая терпимость к ошибкам, исправлениям и трудностям. В этих условиях мы настраиваем себя на то, чтобы регулярно переступать собственные стандарты. И для нас это очень важно. И вызывает бурю эмоций.
Возьмем, к примеру, арахис. Если его съест кто-то, у кого нет аллергии, проблем быть не должно. Но если человек с аллергией на арахис съест арахис, может быть сильная реакция: сыпь, отек, диарея и даже анафилаксия[102]. Вот и мы, строгие к себе люди, страдаем от метафорической аллергии на ошибки. Если человек без перфекционизма совершает ошибку, он не делает из этого трагедии. Он почувствует небольшую неловкость, воскликнет: «Как нехорошо получилось!» и при необходимости принесет извинения.
Но если ошибку допустим мы, объективно или субъективно, реакция не заставит себя ждать. По личной шкале Рихтера[103] магнитуда нашей ошибки будет в разы выше, чем у людей без перфекционизма. Даже небольшие промахи – когда мы выбиваемся из графика, или пропускаем встречу, или рекомендуем ресторан, который в итоге оказывается беспонтовым, – прилипают к нам, как язык к металлу на морозе. Для меня опоздание на 10 минут – адреналиново-стрессовая встряска. Назвать кого-то не тем именем? Нечаянно нажать «Ответить всем»? Забыть о дне рождения друга? Все это вызывает сильный стыд: как укус маленькой пчелы с большим жалом.
Реакция в итоге может выплеснуться наружу: мы начинаем обороняться, обвинять других, судорожно ищем логику и причины. Либо может уйти внутрь: жесткая самокритика, замыкание в себе, боль в животе, прокрастинация.
Почему ошибки так сильно ранят? Переоценка. Мы смешиваем промахи с особенностями личности. Принимаем все проблемы, которых просто невозможно избежать в жизни, на свой счет. А если провал публичный? Забудьте об этом. Уж лучше полностью прочитать пользовательское соглашение.
Наша сущность еще больше все усугубляет, поскольку для нас естественно фокусироваться на недостатках. Еще в 1965 году один из первых врачей, кто описал перфекционизм как расстройство, М. Х. Холлендер отметил, что каждый, кто строг к себе, находится в «режиме постоянной готовности замечать недостатки и редко фокусируется на чем-то хорошем. Человек так увлечен поиском дефектов и изъянов, что проживает жизнь, будто он инспектор, проверяющий товары на выходе с производственной линии»[206].
Человек с социальной тревожностью на фоне перфекционизма будет несколько дней терзаться из-за неловкой паузы в разговоре, которую человек без перфекционизма может даже не заметить. Для человека, который вечно недоволен своим телом, набранные полкило будут трагедией, пока он не избавится от них, а кто-то другой их просто не заметит.
Мы крайне серьезно относимся к собственным стандартам; у нас есть то, что называют высокой моральной убежденностью[207] – четкое представление, что правильно, а что нет, что мы должны и не должны делать, за что следует вознаграждать, а за что наказывать.
Наконец, если мы строги к себе в настоящем, то относимся так же и к своему прошлому. Оглядываясь назад, мы видим неудачи, ошибки, недостаточные усилия. Учитывая высокие стандарты, достичь стопроцентного успеха просто невозможно. Думаю, как раз это имел в виду исследователь доктор Мартин Смит, когда сказал, что, смотря в прошлое, перфекционисты видят только череду неудач[208]. Полные сожалений, мы видим себя неудачниками и обманщиками.
– Алло?
– Алло, вас беспокоят из Департамента позорных детский воспоминаний[209]. Я говорю с Сарой?
– Да.
– Отлично. Хотим обсудить ваш случай из пятого класса. Согласно нашим данным, вы подбежали к другу старшей сестры (которого считали очень крутым) и обняли его, а он сжал вас в ответ так сильно, что хрустнула каждая косточка – вы выпустили весь воздух из легких, а еще перднули так громко, как никогда в жизни, все верно?
– (Ужасно долгая и неловкая пауза) Аг-га.
– И с вами в комнате было еще человек пятьдесят?
– Д-да.
– Отлично. А сразу после того, как весь воздух вышел из вашего тела, вы рухнули на пол?
– Да.
– И все собрались вокруг вас?
– Угу.
– А он тут же закричал: «Без паники, она просто пукнула!»?
– (Кивает в смущении, глаза закрыты) Так и было.
– Идеально. На этом все![104]
Есть особая разновидность ошибок, которая подкармливает приступы тихого ужаса[210] – ситуации, когда мозг исподтишка наносит удар в виде вспышки воспоминаний о каком-то унизительном или неловком моменте. Такие приступы возникают внезапно, обычно когда мы одни и занимаемся бездумными вещами[211] – принимаем душ или складываем белье. На физическом уровне – это вздрагивание, желание зажмуриться, рефлекторная дрожь, как у промокшей собаки. У Картера, уже знакомого нам студента из маленького городка, постоянно всплывает одно воспоминание, как о нем негативно высказался учитель. Каждый раз он закрывает глаза, опускает голову и шепчет: «Проклятье!» У меня тоже есть такое воспоминание: каждый раз, когда мозг решает напомнить, как однажды я представилась женщине, с которой уже общалась раньше (и мы даже обменялись контактами), содрогаюсь, будто проглотила что-то горькое – метафорически так оно и есть.
Истории моих клиентов тоже вгоняют в краску – рвота перед классом, вызывающий танец перед возлюбленным, закончившийся полным разочарованием, неспособность скрыть эрекцию на уроке математики в средней школе. В книге Мелиссы Даль «Вызывающий отвращение: теория неловкости» (Cringeworthy: A Theory of Awkwardness) есть история женщины, которая на вечеринке в честь Хэллоуина «перебрала и целовалась с двумя парнями из одной команды»[212] – грех, который в какой-то степени может показаться даже милым, настолько ее смущает, что, когда воспоминания возвращаются во время чистки зубов, она кричит на свое отражение в зеркале: «Боже-боже-боже… Зачем ты это сделала?!»
Похоже, строгие к себе люди больше подвержены приступам тихого ужаса. Если мы нарушаем внутренний свод правил, мозг не даст об этом забыть: «Нужно всегда делать все правильно», «Я не могу выставлять себя дураком» – список можно продолжать до бесконечности. Но на самом деле…
Самокритичный мозг говорит: «Все или ничего». Либо оправдываете ожидания, либо терпите неудачу. Пора вспомнить, что наши высокие стандарты зиждутся на хорошей черте: добросовестности. Но иногда они выходят за рамки человечности. Многие из следующих примеров взяты у доктора Томаса Линча[213] из пятой главы, разработчика радикально открытой диалектической поведенческой терапии с подтвержденной эффективностью. Возможно, эти ожидания не полностью отражают действительность, но важна суть.
Я ожидаю, что…
…всегда буду поступать правильно.
…всегда буду добрым и внимательным.
…всегда буду принимать лучшие решения.
…могу контролировать, как меня видят другие.
…могу точно предсказать, что произойдет в будущем.
…могу считывать намерения других.
…могу преодолеть любое препятствие или решить любую проблему, независимо от того, где и как они могут возникнуть.
Вывод? Это не мы, это наши ожидания. Никто не может делать все правильно всегда. Ни один человек не может точно предсказать будущее. Несмотря на присущий нашей культуре принцип «никогда не сдавайся», мы не можем справляться с каждым препятствием и решать все проблемы. Как говорится, живым отсюда никто не уйдет. В общем, когда мы терпим неудачу и начинаем винить себя, проблема на самом деле не в нас, а в той планке, которую мы себе поставили.
Решение – переосмыслить ожидания. Если вы вдруг накричали на друга, извиниться нужно (куда без этого), но также нужно избавиться от мысли, что вы всегда будете добрыми и деликатными. Вы отказались от мечты об аспирантуре ради отношений, которые в итоге не сложились? Ну что ж, откиньте ожидания, что всегда принимаете правильные решения, что можете, как гадалка с хрустальным шаром, предсказывать будущее.
Когда я предлагаю клиентам переосмыслить ожидания, некоторые смотрят на меня так, будто я предлагаю выселить бабушку из дома. Они думают, что я прошу их снизить планку, но это не так. По сути, стандарты остаются такими же высокими: будьте добры и внимательны, принимайте правильные решения, думайте о будущем. Но нужна гибкость – некое пространство для маневра. Нужно признать, что невозможно прожить жизнь, допустив ноль ошибок, сделав ноль неверных выводов, столкнувшись с нулем непреодолимых препятствий.
Ошибки – неотъемлемая часть жизни. Сожаления – плата за человеческие отношения. Все мы упускали мяч. Все обижали любимых людей. Все совершали глупости. Ожидания могут быть высокими, но нужно понять, что несоответствие им не делает из нас неудачников – это обыкновенный человеческий опыт, который объединяет нас с другими людьми.
Все это удручает. Грустно осознавать, что без ошибок не обойтись. Грустно расставаться с мыслью, что мы не можем видеть, а тем более контролировать, будущее. Большая потеря – отказаться от мысли, что мы способны принимать безупречные решения и никогда не испытывать сожалений.
Но в этом и суть. Грусть и разочарование из-за потери нереалистичных ожиданий – важный шаг к самопринятию. Горе – это нормальная реакция на потерю. Доктор Линч учит, что мы можем горевать о потере ожиданий и принципа «все или ничего» точно так же, как горюем из-за потери важного человека или любимого животного[213–215]. Когда мы сожалеем, что в одну ночь целовались сразу с двумя парнями, это сожаление о потере ожидания, что мы всегда принимаем логичные решения. Нам хотелось просто выказать внимание человеку, который нравится, а в итоге мы пердим в окружении еще пятидесяти человек: как результат, мы скорбим не о самой ситуации, а об умершем ожидании, что мы точно можем предсказать будущее или что с нами никогда не случится ничего постыдного.
Ощущение потери очень важно, ведь когда мы убегаем от «чувств», то в итоге попадаем в лапы «мыслей»[216]. А дальше? Мы тревожимся, размышляем, зацикливаемся. Попадаем в ловушку того, что «должны были» знать или сделать.
Это не дело одного дня. Скорбь по утрате ожиданий – даже нереалистичных – требует времени. Снова и снова отпускайте ожидания, что вы никогда не сделаете ничего постыдного, глупого или неправильного. Примите, что ошибки – это не личные неудачи, а неотъемлемая часть жизни.
Сложно. Я понимаю. Теперь давайте перейдем к ошибкам, от которых, как кажется, особо тяжело избавиться.
Один из моих любимых методов работы с сожалениями и другими негативными эмоциями принадлежит доктору Рассу Хэррису, автору бестселлера «Ловушка счастья»[105]. Он называет этот метод физикализацией[217]. Смысл в том, чтобы представить негативную эмоцию как физический объект внутри нашего тела.
Попробуйте сами. Сперва вспомните ошибку. Чувство сожаления, вины, стыда или раскаяния, скорее всего, проявится ощущением в теле. Как вариант, давлением в глазах, комком в желудке, стеснением в груди или пресловутым грузом на плечах.
Далее придайте этому ощущению физические черты. Углубитесь в детали. Какого оно цвета? Какой формы и размера? Прозрачное или непрозрачное? Твердое, жидкое, газообразное? Оно движется или остается неподвижным? Тяжелое или легкое? Если бы вы могли провести по нему пальцами, какую текстуру вы бы почувствовали?
Например, Джастин представил сожаление из-за отчисления из школы в виде пропитанной водой черной губки – тяжелой, со стекающей водой – в центре груди. Кара представила тревожащее ее сожаление об утерянной дружбе в виде красной светящейся паутины под кожей. Рэйчел представила, что ее глубокая печаль из-за прожитых в отчуждении от матери лет превратилась в серебряную шкатулку, покоящуюся глубоко в животе.
Как только вы представили объект, начинается самое важное. Освободите для него немного места в теле. Вдохните, представьте, как дыхание медленно раздувает эту область. Представьте, что вокруг объекта появляется пространство.
Заметьте, я не говорю: «Отпусти и забудь», как в мультфильме «Холодное сердце», я говорю: «Да будет так», как в песне The Beatles[106]. Попытка отпустить – это попытка избавиться, а мы уже знаем, что если попытаться подавить мысль, она возвращается, как бумеранг. Вместо этого мы создаем пространство для ошибки. Если мы допускаем плохое самочувствие, оно проявляется не так ярко. Позволив состоянию случиться, мы зачастую уменьшаем его влияние на нас.
Это и есть принятие. Поначалу вам может не понравиться. Предложение оставить место для сожалений звучит так же привлекательно, как предложение оставить место для бегемота, который справляет нужду в гостиной. Но не нужно делать это, потому что вы «должны». У вас и так слишком много обязанностей в жизни. Оставьте место для сожалений, грусти и горя, чтобы двигаться вперед, делать то, что важно, быть тем человеком, каким вы хотите.
Готовность Джастина освободить место для пропитанной водой губки – своего сожаления по поводу отчисления из школы – позволила ему начать высказываться на работе, а не чувствовать себя неквалифицированным самозванцем. Готовность Кары оставить место для светящейся красной паутины под кожей позволила завести новую дружбу. Рэйчел освободила место для шкатулки сожалений, чтобы позволить себе любить своего ребенка так сильно, насколько возможно.
15 лет назад, когда Гэбби было около 25, у ее мамы диагностировали тяжелую стадию рака легких. Гэбби – медсестра с запасом энергии как у кролика из рекламы батареек «Дюрасэлл» – стала сиделкой для мамы. Она погрузилась в дело с головой, начиная от приема лекарств и заканчивая мытьем посуды и часами телефонных разговоров со страховой компанией.
Месяцы спустя парень Гэбби начал настаивать, чтобы она сделала перерыв. «Отдохни всего несколько дней, – сказал он. – Тебе это нужно. Я тебя совсем не вижу. Нужно оживить наши отношения». Гэбби было неприятно от такого давления. Он не был при смерти. Разве сложно понять, что сейчас в приоритете? Но мама уговорила ее послушаться. Брат Гэбби мог бы подменить ее на несколько дней.
За день до вылета Гэбби отвезла маму на прием, и доктор прописал новое лекарство, которое девушка купила в аптеке по дороге домой. Она отдала брату папку из плотной бумаги, наполненную списками, расписаниями и письменными указаниями, и ввела в курс дела. «Я все понял, Гэб, – сказал он. – Расслабься. Никто не умрет без тебя». У Гэбби были сомнения на этот счет, но все, включая маму, убеждали ее отдохнуть и насладиться жизнью. Она улетела.
Сутки спустя, когда Гэбби шла по побережью, усыпанному пальмами, рука об руку со своим парнем, зазвонил телефон. Это был брат. Мама плохо отреагировала на новое лекарство, она была взволнована и растеряна, что совсем не характерно для той сильной и стоической женщины, которую они знали. Гэбби слышала ее голос на фоне: «Почему здесь ты? Где она? Я о таком не просила».
Эпичная ссора с парнем набирала обороты. Гэбби хотела сразу же улететь домой, но он просил остаться. Он говорил, что брат Гэбби и врачи со всем разберутся. Гэбби не могла сделать ничего такого, с чем не справились бы они. Неохотно и со слезами на глазах она поддалась. Когда пара вернулась домой, состояние мамы стабилизировалось, но она была будто в тумане. Мама смотрела на Гэбби глазами, полными непонимания. Она прожила еще несколько недель, но Гэбби больше никогда не видела ее в ясном сознании.
15 лет спустя Гэбби все еще несет это бремя. «Я плохая дочь, – сказала она. – Я приняла неверное решение. Все говорили мне, что нужно в отпуск, но я чувствовала, что не стоит уезжать. Нужно было быть настойчивей, но я не смогла. Мое решение погубило ее». Гэбби мечтала все вернуть и никогда не оставлять маму: «Я понимаю, что она бы все равно умерла, но я могла бы продлить ей жизнь еще на несколько месяцев».
Конечно, Гэбби хотела, чтобы все сложилось иначе. Естественно, что на нее свалился груз сильных эмоций. Это нормальные человеческие реакции. Но, помимо этого, Гэбби чувствует, что поступила неверно. Стыд, вина и сожаление вот уже 15 лет продолжают ее поглощать.
Встречайте: самопрощение[218–221] – позитивный сдвиг в чувствах, действиях, убеждениях о себе после осознанного проступка или ошибки. Самопрощение состоит из трех частей[107].
Как ни парадоксально, первый шаг к самопрощению – самокритика и чувство вины, стыда или другие негативные эмоции, которые возникают в процессе. В конце концов, если мы не считаем, что сделали что-то не так, прощать тоже нечего. Но с этим у нас проблем нет. Мы ругаем себя за то, что «должны» были сделать. Мы страстно желаем, чтобы можно было отмотать время назад и все исправить. Мы либо скрываем ото всех наш проступок, либо навязчиво сознаемся. И если сознаемся – нам нужно излишнее успокоение. Как бы там ни было, мы жаждем прощения.
Почему мы так строги к себе? Вы удивитесь, но это из-за простой человеческой потребности в общении. Чувство вины и сопутствующая ему застенчивость – стыд – связаны с эмпатией, честностью и альтруизмом[222]. Какими бы неприятными они ни казались, эти эмоции сохраняются на протяжении тысячелетий, потому что они помогают выражать раскаяние, восстанавливать отношения после ссоры, оставаться частью племени и, следовательно, выживать.
Вина и стыд связаны не только с объективными проступками. Они появляются также тогда[223–225], когда мы чувствуем, что нарушили нормы или не смогли соответствовать стандартам, и если считаем, что эти нормы и стандарты для нас обязательны. Вот почему ваш дядя Гэри, руководствуясь антиправительственными взглядами, без всякого зазрения совести может мошенничать с налогами, а кузина-подросток Хлоя умрет от стыда, если популярные девочки из класса скажут, что ее узкие джинсы выглядят «дешево».
Заметьте: я не сказала, что эти нормы и стандарты «реалистичны». Нравственный проступок Гэбби держится на нереалистичных стандартах: «Я должна была предугадать будущее», «Я должна была оставаться с мамой без перерыва столько, сколько потребуется», «Я должна была спасти ее». В конечном счете не так важно, сделали мы что-то объективно неправильное или нет, гораздо важнее – выводы, которые мы делаем о нарушении личных и общественных норм.
Второй шаг – пересборка переоценки. Помните феномен переоценки, когда мы черпаем ценность из своих результатов? Мы напрямую связываем отрицательный результат с характером. Моя клиентка Сяо, профессор в университете, винила себя, что некоторые студенты пропускают ее лекции: «Я должна прилагать больше усилий, чтобы их заинтересовать». Она не думает о том, что студенты могут работать, иначе расставлять приоритеты или банально страдать похмельем. Когда Клэр узнала, что ее муж вот уже несколько месяцев пользуется услугами эскортницы, она решила, что это она недостаточно привлекательна, недостаточно внимательна и недостаточно благодарна. Артур потерял дом во время ипотечного кризиса в США[108] и пришел к выводу, что он неудачник по жизни и в бизнесе. Гэбби связала свою ошибку с собственным характером: «Я не оправдала собственных ожиданий, я плохая дочь».
Исследователи эмоций продолжают спорить о точных различиях между виной и стыдом[226, 227], но доктор Льюис выдвинул важное общепризнанное различие: чувство вины фокусируется на действии, стыд – на себе, в частности на том, что исследователи называют «негативной оценкой глобального “я”». Гэбби пришла к выводу, что она неполноценная, что она плохая дочь. Она переносит недовольство на личность в целом. Какая зависимость? Стыд утверждает: «Я сделал эту ужасную вещь», а вина вторит: «Я сделал эту ужасную вещь».
Поэкспериментируйте – перемещайте центр внимания с себя на результат. Попробуйте отделить эти два момента. Мы движемся от «Я сделал эту ужасную вещь» в сторону «Я сделал эту ужасную вещь» или, что применимо к случаям Сяо, Клэр и Артура, к «Ужасная вещь произошла сама». Хотя важно отметить, что вина не «лучше» и не легче, чем стыд, – это не «облегченный стыд», – но она меньше связана с личностью. Прекращение чрезмерного отождествления с личностью избавляет от стыда[109].
Последний шаг к самопрощению – поощрение положительных эмоций по отношению к себе. Это самая каверзная часть. Мы не можем почувствовать себя хорошо по щелчку пальцев. Но подумайте вот о чем: вы взяли на себя ответственность и попытались все исправить, так что имеете полное право почувствовать себя хорошо. Идея третьего шага в том, что неудача и самоуважение могут сосуществовать.
Важное замечание: улучшение самочувствия никак не связано с обещанием стать лучше. Мы все и так строги к себе. Пожалуйста, не нужно обещать: «В следующий раз я сделаю лучше, чтобы загладить вину» или «Я извлеку урок и стану лучше». Не нужно беречь самопрощение, чтобы его получила ваша лучшая версия. Вы можете простить себя сейчас.
Самопрощение никак не связано с избеганием ответственности. Речь не о том, что нужно искать, кого можно обвинить[228]. Уверена, многие говорили Гэбби, что брат старался недостаточно, или настаивали на том, что ее молодой человек должен был ее поддержать, или что у мамы не было улучшений. Самопрощение – это освобождение от собственной критики.
Один из способов почувствовать улучшение – послушать, что говорит стыд, и сделать наоборот. Стыд заставляет нас прятаться и скрываться, и именно в таких условиях – в темноте – он расцветает. Чтобы заставить стыд съежиться и исчезнуть, как вампира от дневного света, сделайте противоположное[229, 230]: расскажите о нем человеку, которому доверяете. Когда Ван, Бригитта и Лобби поделились своими историями с людьми, которые, как они надеялись, их поймут, – несмотря на стыд, заставлявший их спрятаться от осуждения, – они получили поддержку, сочувствие и признание, а вина и стыд отошли на второй план.
Подведем итог. Все мы когда-то подводили других людей. И все мы подводили себя. Дайте себе разрешение на полноценный человеческий опыт. Будьте милосердными за действия, которые ваш мозг считает плохими, неправильными, глупыми, постыдными, смешными или ужасными. Вам можно чувствовать себя хорошо, даже если в прошлом были неудачи. Это значит быть человеком.
Самопрощение не появляется по щелчку пальцев. Оно приходит постепенно и поэтапно. Даже если мы приняли самопрощение умом, нужно, чтобы оно проникло в тело, а на это требуется время. Простите себя за борьбу с самопрощением в этих играх разума.
Гэбби до сих пор каждый день вспоминает маму. Ей все еще грустно, но прогресс пошел. «Вина никак не связывает меня с ней, – заключила Гэбби. – Я могу любить ее и скучать без терзаний».