У меня также должна быть темная сторона, если я хочу быть полноценным.
«Да что с тобой не так?[136] – спрашивал Стив Джобс свою двенадцатилетнюю племянницу Сару за семейным ужином в ресторане Пало-Альто. – Ты не можешь говорить нормально. Ты не можешь есть нормально. Ешь какое-то дерьмо. – После паузы он добавил: – Ты когда-нибудь замечала, что у тебя ужасный голос? Пожалуйста, хватить говорить этим ужасным голосом».
В своей книге «Маленькая рыбка. История моей жизни»[49] старшая дочь Стива Джобса Лиза Бреннан-Джобс вспоминает историю, как отец унизил Сару за то, что она не оправдала его невысказанных ожиданий, и заставил ее рыдать над несъеденным бургером. Свой монолог он закончил так: «Подумай, что с тобой не так, и попробуй исправить».
В статье 2011 года в «The New Yorker» Малкольм Гладуэлл дополняет портрет:
Он кричит на подчиненных… В ресторанах он по три раза отказывается от принесенной еды. Он приезжает в гостиничный номер в Нью-Йорке, чтобы дать интервью прессе, и в 10 вечера решает, что пианино не на том месте, клубника не отвечает всем требованиям, и цветы тоже не те: он хотел каллы (когда его помощница по связям с общественностью возвращается в полночь с нужными цветами, он говорит, что ее костюм «отвратительный»)[137].
В заключение Гладуэлл добавляет: «Естественно думать, что в конце своей насыщенной жизни Джобс стал мудрее и мягче. Но нет. Уже лежа в больнице, он перебрал 67 медсестер, чтобы найти тех, которые понравятся».
Эта книга по большей части о перфекционизме, ориентированном на себя – с нереалистичными стандартами, переоценкой и суровым напором внутреннего критика. Но в этой главе мы поговорим о внешних критиках: перфекционизме, ориентированном на других (когда мы жестоко критикуем других людей), и перфекционизме, навязанном обществом (когда мы думаем, что другие будут критиковать нас).
Давайте начнем с жестокости по отношению к другим. Доктора Гордон Флетт и Пол Хьюит (это они создали теорию трех типов перфекционизма) утверждают[138], что перфекционизм, направленный на других людей, зиждется на убеждении, что людям – обычно это кто-то из близких: партнер, дети, непосредственные подчиненные – нельзя ошибаться. Перфекционист ожидает от них выполнения самых высоких требований. А если люди разочаровывают, он их критикует, про себя или вслух. Стив Джобс, похоже, эталон перфекционизма, ориентированного на других, но даже менее требовательные из нас могут пристально рассматривать крошечные корпорации из личного списка Fortune 500[50], куда вошли наши семьи, дети или сотрудники.
Муж Франчески, с которым я никогда не встречалась, но о котором наслышана, тоже явно проявлял признаки перфекционизма, направленного на других. К себе у него тоже были самые высокие требования, особенно в областях профессиональных достижений, физической формы и готовки. На попытки Франчески не отставать от него он смотрел свысока. «Не так уж это сложно», – заявлял муж, когда Франческа пропускала тренировку или рылась в белье, чтобы найти достаточно чистые штаны для сыновей-близнецов. Женщина изо всех сил старалась делать все, как муж, она даже записала на телефон видео, как он готовит камбалу меньер[51], чтобы потом повторить весь процесс «правильно». Неудивительно, что Франческа пришла ко мне с затянувшейся депрессией и привычкой бездумно поедать конфеты M&M’s, сидя на диване. Если даже соответствовать заоблачным ожиданиям мужа – это не так уж сложно, на что вообще она способна?
У матери Кары этот тип перфекционизма был более скрытым. По словам девушки, мама предъявляла к себе самые высокие требования в отношении ведения домашнего хозяйства, гостеприимства, примерного поведения и от семьи требовала того же. Она мастерски владела косвенной коммуникацией: никогда не говорила о своих ожиданиях напрямую, но ее посыл был слышен громко и ясно. Если во время мытья посуды стоял грохот, это означало, что Кара должна пойти помочь. Вопрос «В чем это ты?» означал, что Каре нужно переодеться. Когда мама присылала статьи о том, что в темном шоколаде нашли тяжелые металлы, Кара знала, что это намек на ее лишний вес. В основном мама играла роль молчаливой мученицы, но, если девушка осмеливалась о чем-то спросить, та отвечала по всем канонам драмы: «Как ты могла?», «Ты что, не веришь мне?», «Думаешь, я лгу?», «Я делаю для вас все, а что получаю взамен?» Когда Кара съехала от родителей, приезжать к ним в гости не очень-то хотелось, а если приезжала, то ходила на цыпочках. Она чувствовала, что ее потребности и желания не важны и об этом не с кем поговорить, поэтому сделала все, что могла: отстранилась, чтобы защититься.
Одной из первых, кто описал перфекционизм, ориентированный на других, была великая Карен Хорни (постарайтесь прочитать с немецким акцентом Хор-ни[52])[139], доктор наук, влиятельный психиатр и «нежный бунтарь психоанализа»[140], которая осмелилась бросить вызов неприкосновенным канонам фрейдистской мысли. Хорни абсолютно точно определила, как работает ориентированный на других перфекционизм (как в примерах выше у Стива Джобса, мужа Франчески или матери Кары). В далеком 1950 году она писала: «…человек начинает навязывать свои стандарты другим и предъявлять безжалостные требования к чужому совершенству. Чем больше он чувствует себя мерой всех вещей, тем больше настаивает – не на общих представлениях о совершенстве, а на своих, частных. Если кто-то не оправдывает ожиданий, человек испытывает презрение или гнев»[139].
Опросник, предназначенный для измерения уровня перфекционизма, ориентированного на других, включает следующие утверждения[141]: «Я хуже отношусь к знакомым, если они совершают ошибки»; «Людям, которых я ругаю за несоответствие ожиданиям, это только на пользу»; «В основном мои знакомые всегда не справляются»; «Я не могу не расстраиваться, если знакомые совершают ошибки». Такие дела. Как вы понимаете, это состояние насквозь пронизано контролем, доминированием и пассивной агрессией.
Исследователь перфекционизма доктор Иоахим Штебер из Кентского университета отмечает, что этот тип перфекционизма единственный из трех не основан на добросовестности. Он называет это состояние «темной» формой перфекционизма, потому что оно основано на «высокой самооценке, но низкой оценке других»[142].
Все это приводит нас к ругательному слову нарциссизм – очень скользкой теме в психологии, черте, характерной для диснеевских злодеев. Но нарциссизм был, есть и будет всегда. Бывает здоровый нарциссизм[143] – он отвечает за чувство самосохранения, потребность в справедливости и защите прав человека, семьи и собственности, а также за более узкие понятия, которые я отстаиваю в этой книге, – самопринятие, самоуважение, радость жизни. На другой стороне медали – неистовые нарциссы, властные, любящие унижать, с претензией, но ранимые, они с радостью будут эксплуатировать вас, если это отвечает их интересам.
Но между этими состояниями есть огромное количество вариаций[144, 145]. Все мы, в том числе люди с перфекционизмом, направленным на других, не видим мир таким, какой он есть; мы видим мир таким, каковы мы сами. Такие перфекционисты строги не только к другим, но и к себе. Часто они помногу работают, отказывают себе в удовольствиях и отдыхе, доступном для остальных, ограничивают себя дисциплиной в таких рамках, о которых обычный человек и не подумал бы. Часто они гордятся этим и с удовлетворением думают: «Я не такой, как все». Но рядом идет другое состояние: «Я не такой, как все», пронизанное стыдом и страхом. Чувство «никто вокруг не хочет постараться и сделать все правильно» соседствует с чувством «никто меня не понимает» – сочетание гордости, обиды, одиночества и тоски. Все это заставляет людей с перфекционизмом, направленным на других, чувствовать себя оторванными от мира. Что же за всем этим стоит? Многое.
Тут на сцену выходит доктор Томас Линч, разработчик эмпирически подтвержденного метода – радикально открытой диалектической поведенческой терапии[144–147]. В этой книге мы еще не раз вспомним его и его супругу Эрику Смит Линч; они специализируются на изучении состояния чрезмерного контроля, который часто сочетается с перфекционизмом.
Линчи отмечают, что одна из сторон этой медали – сосредоточенность на деталях: мы обращаем внимание на мелочи. Лиза Бреннан-Джобс говорила, что отец, знаменитый своей наблюдательностью, был таким же чувствительным, как нерв в зубе[136]. Например, когда они катались на роликах по территории Стэнфорда (Лизе было девять), он восхищался детальной каменной отделкой зданий: изысканной, сложной, похожей на вышивку. «Услышав его восхищение такими мелкими деталями и мастерством людей, построивших это место, я поняла, что он способен замечать других. А значит, сможет заметить меня»[136], – пишет Лиза, интуитивно улавливая, как отец оценивает все, что для него важно. Действительно, мы настолько остро за всем наблюдаем, что порой простые смертные не видят того, что видим мы – опечатку на слайде презентации, отсутствие рвения в спорте у детей, недостаточное веселье на фотографиях с праздника, – даже когда мы указываем на это.
Но проблема не в наблюдательности. Ведь действительно, наш партнер не предложил гостю выпить, ребенок получил пять с минусом вместо твердой пятерки, в разосланных заметках о встрече не хватает важных деталей, кастрюли не развешаны на кухне в правильном порядке. Когда вдруг нас окатывает волна ориентированного на других перфекционизма, проблема в реакции.
Во-первых, это наша личная, внутренняя, эмоциональная реакция. Мы слишком сильно расстраиваемся, раздражаемся или боимся последствий, когда дела идут «не по плану»: мы должны быть радушными хозяевами; ребенок должен получать только «отлично», ведь он точно может; заметки о встрече должны быть подробными для тех, кто эту встречу пропустил; все в доме должны убирать кастрюли правильно, потому что мы уже сто раз это обсуждали.
Во-вторых (что вытекает из первого), мы превращаем внутреннюю реакцию в поведение – предлагаем гостю напиток в присутствии партнера с намеком «Хорошо, я сделаю это сам», начинаем резко обсуждать оценку с ребенком за ужином, делаем всем рассылку с исправлениями и дополнениями или с раздражением и грохотом переставляем кастрюли. Стив Джобс не имел никакого отношения к работе каменщиков в Стэнфорде, но он имел отношение ко всему, что производила компания Apple. Поэтому когда разрабатывалась реклама настольного компьютера iMac в цвете «Вода пляжа Бонди» в 1998-м и Джобс увидел печатную продукцию, он был в ярости, ведь цвет не соответствовал реальности. Он орал на своего друга и коллегу, отвечавшего за рекламу, Ли Клоу: «Вы, парни, вообще не понимаете, чем тут занимаетесь. Я найду для рекламы кого-то другого, потому что это полный отстой»[148].
Все периодически раздражаются, когда навалились стресс, усталость, голод или просто нервы на пределе. Невозможно быть всепринимающими без остановки. Но когда мы постоянно отправляем близким посыл «Я всегда прав» – как на эмоциональном, так и на поведенческом уровне, – нашу связь как будто рвут острыми ножницами. Тревожный сигнал, если в ответ на ваши указания люди постоянно бурчат: «Я всегда все делаю не так» или «Что бы я ни сделал, тебе не угодить».
Следующее – эмпатия[149]. Когда мы в состоянии перфекционизма, ориентированного на других, у нас нет недостатка в эмпатии (как при клинической версии нарциссизма), но, оценивая и выискивая недостатки, мы на какое-то время забываем о ней. Мы отказываемся от подписки на способность к эмпатии, избегаем участия в эмоциональных переживаниях других людей. Мы чувствуем, что расстраиваем партнера, обижаем детей, раздражаем коллег резкой критикой, но сознательно выбираем не погружаться в эмоции – напротив, только удваиваем холодность пренебрежительными или интеллектуальными (читай: рациональными) ответами. Считаем реакцию людей неоправданной, ведь, в конце концов, мы правы. Когда перфекционизм, направленный на других, на мгновение ослепляет, мы забываем, что логика и осуждение не решают проблему, а только отталкивают людей.
В книге «Маленькая рыбка» старшеклассница Лиза уговаривает отца и мачеху Лорен присоединиться на еженедельном сеансе терапии. Девушка признается: в семье она чувствует себя одиноко и мечтает, чтобы по вечерам ей желали доброй ночи – говорили такие простые, но значимые слова. Наступило долгое молчание. Наконец Лорен сухо ответила: «Просто мы безэмоциональные люди»[136]. Лиза Бреннан-Джобс пишет: «Я думала, что им станет стыдно за холодность и отстраненность. Но в итоге стыдно стало мне, ведь я не понимала простую истину». Лиза попросила об эмпатии и получила четкий отказ.
Вот пример попроще. Мой клиент Арт не понимал, почему его подчиненные не смогли так же стойко пережить вспышку COVID-19 – ведь он работал из дома, когда болел, значит, они тоже должны были так поступать. Чем он это объясняет? А тут все сложно. Если нам кажется, что проблемы человека влияют и на нас – подчиненный ленится, партнер ведет себя неловко на праздничной вечеринке, – его недостатки становятся нашей проблемой тоже, а исправление ситуации куда важнее чьих-то чувств. Еще вариант: если чужие недостатки подчеркивают наше собственное превосходство, конечно, эти неудачи нужно подсветить. Или, если не получается достичь целей, например, вовремя подать заявку на грант, сложно проявить сочувствие, ведь внезапная болезнь сотрудника воспринимается как препятствие на пути.
Парадоксально, но внешний критик фокусируется на самых близких людях – супругах и детях, родителях, друзьях и коллегах. Мы можем проявлять расположение к обычным знакомым и даже незнакомым людям, быстро прощать ошибки или концентрироваться только на положительных качествах, но в отношениях с близкими мы фокусируемся на недостатках и слабостях.
Это похоже на перетягивание каната. С одной стороны, мы критикуем, чтобы близкие стали лучше. С другой – мы понимаем, что контроль и критика – поведение так себе. Не такими мы хотим быть. Да и люди просят – пожалуйста, полегче.
Именно поэтому движущая сила внешнего критика[144, 145] – правдоподобное отрицание. Если мы честны с собой, в нас горит маленький огонек внутреннего знания и говорит тихий внутренний голос, который знает, что мы делаем. Но ведь нам не хочется признаваться, что мы критикуем и пытаемся все контролировать, поэтому мы пытаемся убедить себя, что все совсем не так. Не то чтобы я им не доверяю, просто показываю, как нужно. Я не критикую, это совет. Я не контролирую, просто пытаюсь помочь.
Правдоподобное отрицание выходит за рамки замаскированной критики. Сказать, что все в порядке, и многозначительно молчать; хвастаться друзьям, но при этом прикидываться скромным; оскорблять кого-то под видом шутки – все это работает, только если мы убедим себя, что все на самом деле не так. Но даже если мы не осознаем, что делаем, или осознаем, но притворяемся, это все равно влияет на наши отношения. Можно даже не говорить прямо, но послание с отрицательной оценкой всегда звучит громко и ясно.
Люди, которые критикуют других, гордятся, что отличаются от остальных, но из-за этого часто бывают одиноки. Что поможет снова объединиться? В своей книге «Танец единения» (The Dance of Connection) психолог Харриет Лернер пишет: «Самое бесполезное, что можно сделать, – продолжать удерживать внимание на проблемах [других людей] и пытаться принести пользу. Гораздо полезнее поделиться своими проблемами, потребностями и желаниями… Мы принижаем людей, когда не позволяем помогать нам или когда ведем себя так, будто нам ничего от них не нужно и им нечего нам предложить»[150]. И ведь правда: фраза «Я просто пытаюсь помочь» и подобные комментарии создают отношения компетентный – некомпетентный, которые подчеркивают разделение и несут в себе сообщение: «Мы не одинаковые». Напротив, когда мы делимся собственными уязвимостями и трудностями, возникают отношения равный – равный, которые сигнализируют, что мы любим других и доверяем им, и несут сообщение: «Мы одинаковые».
Подумайте о своих близких. Вы любите их за то, что они правы? За то, что они учат, как стать лучше? Вряд ли. Скорее всего, вы их любите за те особые ощущения, которые испытываете, находясь рядом: принятие, поддержку, доверие. Доверительный посыл очень важен. Ведь в противовес контролю нужно ставить не выход из-под контроля, а именно доверие.
Стиву Джобсу повезло. К концу его жизни, когда он умирал от рака поджелудочной железы, Лиза Бреннан-Джобс разгадала его поведение. Однажды, когда Лиза пришла повидать больного отца, она зашла в ванную, нашла там чудесный спрей для лица на основе розовой воды и воспользовалась им. Она вернулась к папе, чтобы попрощаться и сказать, что скоро вернется. И обняла его. Когда девушка уходила, он позвал ее[136]:
– Лиз?
– Да?
– От тебя пахнет туалетом.
Лиза уже достаточного хорошо знала отца, чтобы не оскорбиться, а принять это как его версию «честности»[151]. В конце концов, через пару минут розовая вода и правда начала отвратительно пахнуть.
Возможно, у Лизы получилось увидеть в критике отца заботу, но большинство из нас, включая наших близких, не могут так четко это услышать.
Важно: если, дочитав до этого места, вы узнали в тексте себя, почувствовали дискомфорт и желание защититься – вы на правильном пути. Ориентированный на других перфекционизм прекрасно чувствует себя в тени, и, если мы осознали, что он есть, можно перестать притворяться, будто мы этого не делаем, и ограничить роль внешнего критика, когда дело касается любимых людей.
Наши эксперты по сверхконтролю, Томас Линч и Эрика Смит Линч, много рассуждают о правдоподобном отрицании. Они создали технику под названием самоисследование[144–147]. Она помогает честно взглянуть на отвратительное поведение, которое мы пытаемся утаить. Ведь как только признаем саму возможность скрытого контроля, станет трудно продолжать этим заниматься.
Линчи пишут, что самоисследование – это развитие здравых сомнений и способности к самоанализу. Начать нужно с того, чтобы «найти свой предел»[144–147]. Предел – это инстинктивная реакция, которая отделяет нас от других. Это мысли и чувства, которых мы немного стыдимся. Это чувство сопротивления, неловкости, проявление оборонительной позиции, когда нам приходится признаться себе: «Да, я так отреагировал». Пределом может быть чувство тайного превосходства, когда партнер делает что-то неправильно. Это может быть желание солгать, когда кто-то указывает на нашу ошибку. Это может быть склонность закрываться и строить вокруг себя стену, когда начинают задавать вопросы. Предел – это состояние, в котором правда ранит.
Пределы всегда негативны, но не все негативные чувства – это пределы. Если кто-то оскорбляет вас, естественно, что вы обижаетесь, но это не предел. Если человек, с которым вы находились в отношениях, внезапно вас бросает, конечно, вы чувствуете опустошение, но это тоже не предел. Настоящий предел – это то, о чем мы не хотим думать, то, в чем не хотим себе признаваться, и, конечно, не хотим, чтобы об этом узнал кто-то еще. Примеры от доктора Линча[144, 145]: чувство недооцененности, когда близкий человек не заметил, что мы навели порядок на его столе; размышление о случайно брошенном взгляде незнакомого человека в ресторане или чувство тайной радости, когда друг рассказывает о несчастье.
И что же с этим делать? Когда мы находим внутренний предел, нужно не прятать его под ковер, а наоборот – вытащить на свет. «Что это вообще такое, о чем не хочется думать и в чем не хочется признаваться?», «Если бы моя тень могла говорить, что бы она мне сказала, для чего она проявляется?» И самое важное: «Чему это меня учит?»
Акцент на том, чему мы можем научиться – что поможет нам вырасти, – раскрывает нас. Мы не можем контролировать свои эмоциональные реакции, но размышления о том, что нас смущает, помогает навести порядок в голове. Например, если мы осознаем, что начинаем злиться на детей, когда ситуация кажется небезопасной, в будущем стоит стараться пресекать это. Признание, что мы принижаем партнера для собственного удовлетворения, с большой долей вероятности поможет избавиться от такой привычки. Осознание, что, когда мы испытываем неудобства от действий коллег, включается режим «Я им покажу», дает возможность отпустить ситуацию.
Что нам это даст? Данный процесс можно сравнить с копанием в мусоре, когда выкинул что-то важное. Нам противно и, конечно, не хочется этим заниматься, но в мусоре лежит что-то ценное и нужное. Если мы размышляем, как реакции, которые хотим скрыть, влияют на важные отношения, то можем укрепить эти отношения. Когда мы отпускаем контроль – есть шанс усилить близость.
Практика. Вспомните недавнюю реакцию, за которую вам стыдно либо за которую пришлось бы оправдываться, если бы кто-нибудь о ней узнал. Какую пользу она вам принесла (в каком-то смысле польза должна быть, иначе этого бы не произошло)? Как это помогает вам понять себя? Чему вы можете научиться и что можно из этого вынести?
«Это дерьмо было в мусорном ведре»[152], – вспоминает Бруно Марс[53] о ранних версиях песни «Uptown Funk», его совместного с Марком Ронсоном[54] мегахита, который возглавлял чарт Billboard Hot 100[55] в течение 14 недель – второй по продолжительности рекорд – и вознес Бруно на вершину славы. «Припев мы создавали месяцами». Сидя в студии, они курили сигареты одну за другой и пробовали всевозможные вариации. Бруно постоянно беспокоился, что публика не примет новую песню: «Неужели кто-то уйдет с танцпола из-за того, что я сказал глупости о драконе?»
После успеха альбома «Uptown Funk» выход следующего – «24K Magic» – застопорился. «После самой успешной песни в моей карьере было очень страшно снова прийти на студию», – рассказал Марс. Он во всем сомневался: «Я не знаю, понравится ли людям эта хрень, будут ли ее крутить по радио».
В последние месяцы перед выходом нового альбома к Марсу присоединился репортер журнала «Rolling Stone» Джош Иллс. Бруно рассказал ему: «Мы на грани помешательства. Мой звукорежиссер уже точно чокнулся, он хочет меня убить». Марс сыграл для Иллса финальную – двадцатую – версию. Бруно признавал, что получилось хорошо, но его смущал бридж[56]: «Нужно его доработать». Продюсер, лауреат премии «Грэмми» Ари Левин прокомментировал это так: «Я никогда в жизни не видел настолько дотошного человека».
Добро пожаловать в мир перфекционизма, навязанного обществом[138]. Перфекционизм, ориентированный на себя, – внутреннее состояние, все стремления исходят изнутри. А вот перфекционизм, навязанный обществом, – внешний, он появляется из-за убеждения, что другие начнут критиковать нас, если мы не оправдаем их заоблачных ожиданий.
Бруно Марс увлекся музыкой, когда в детстве выступал в семейной группе в Гонолулу[152]. Он усвоил высокие стандарты от покойной матери: «Я видел, как люди в нее влюбляются. Это был ее дар, – рассказывал Бруно. – Каждый раз, когда я косячу на сцене, я слышу ее: “Ты растяпа! Пропустил движение! Скажи брату, чтобы сбрил усы!” И все в таком духе».
Он научился угождать не только ей, но и всем остальным: «Пока я рос, постоянно выступал для туристов. Я должен был всех развлекать. Не только черных, не только белых, не только азиатов, не только латиноамериканцев. Нужно было выступать перед всеми, кто приезжал на Гавайи».
Большинство из нас, руководствуясь навязанным обществом перфекционизмом, не становятся суперзвездами[153, 154], но Марс относится к этому спокойно. «Я уверен, что она смотрит на меня оттуда и улыбается, понимаете?» – говорил он.
Я не обвиняю маму Бруно Марса. Редко в развитии такого типа перфекционизма виноват конкретный человек. Скорее это культурное влияние[155]. Если спросить рыбу: «Как вода?», она спросит в ответ: «Какая вода?» Мы даже не осознаем, что плаваем в нем. Но, как все люди, мы реагируем на контекст, с которым сталкиваемся. Поэтому, учитывая постпандемийные условия XXI века с его безжалостными культурными тенденциями – капитализмом, системным угнетением, потребительством, – логично, что в наших представлениях все только и ждут, когда мы споткнемся, чтобы напасть. Как объясняет доктор Томас Карран: «Перфекционизм – определяющая психология экономической системы, которая одержима идеей выйти за рамки человеческих возможностей»[155].
Более того, исследователи называют навязанный обществом перфекционизм «межличностно-мотивированным»[156]. Мы жаждем признания со стороны других или по крайней мере пытаемся избежать критики и неодобрения. Это понятная реакция на высокие ожидания, навязанные родителями, партнером или другим важным человеком, а также на восприятие наших способностей в более широком культурном контексте, в котором мы плаваем, как лабораторные образцы в банках.
Как личности, связанные с культурой, мы всегда чувствуем давление, которое заставляет нас быть лучшей версией себя. Но нам мешают обычные человеческие слабости, ошибки и путаницы. Разрыв между нашими ожиданиями и тем, как складывается жизнь, исследователи называют перфекционистским несоответствием[157].
И мы изо всех сил пытаемся преодолеть этот разрыв. Страх подвести приводит к компенсаторным стратегиям, о которых мы поговорим подробнее в пятнадцатой главе – «корректирующему» процессу, называемому перфекционистской самопрезентацией[158] (и ее тревожному брату: защитному самосокрытию), когда мы пытаемся выглядеть и звучать так, будто у нас все под контролем. Публичная ошибка при навязанном обществом перфекционизме крайне унизительна. Все уязвимости и слабости мы держим в тайне, никому ничего не рассказываем[57].
Но защитное притворство изматывает. Это быстрый путь к предсказуемым последствиям[156, 158]: депрессии, расстройству пищевого поведения, прокрастинации и межличностному конфликту или изоляции – что негативно сказывается на нашем состоянии. Нам кажется, что мы не выкладываемся на полную, а значит, подводим всех, включая себя.
Вот еще один пример. Юджин обратился ко мне за помощью однажды утром в начале июня. Сложно было не заметить выцветшие рождественские украшения, сиротливо висевшие вдоль стен за его спиной. В течение следующего часа я узнала о депрессии Юджина, и все встало на свои места.
На протяжении всего детства Юджин ясно и громко слышал установку: «Ты должен успевать все». Его мама была известным агентом по недвижимости (Юджин говорил, что она настоящий делец) и очень сильно давила на Юджина, хотела, чтобы он преуспел в жизни. Юджин никогда не решал сам, чем заняться, его расписание было перегружено активностями, которые со временем все больше были направлены на поступление в Гарвард, участие в Олимпийских играх и работе в научно-исследовательском центре НАСА («Хотя, – ворчала мама, – любое подразделение НАСА подойдет»). «Однажды, – вспоминал Юджин, – в Бостон приехал тренер национальной сборной Китая по бадминтону. Сомнительными схемами его мать организовала встречу, привела с собой Юджина и сказала: “Сделайте из него звезду”».
В то же время был огромный список вещей, которыми ему не следовало заниматься. Мама ясно дала понять, что он не должен быть застенчивым, косноязычным, чувствительным и эмоциональным. Годы обучения в средней и старшей школе были подобны смерти от тысячи порезов. Ко времени, когда Юджин уехал учиться в колледж, у него был навык основательно игнорировать свои желания, предпочтения, инстинкты и личностные качества. Парень совсем не мог принимать решения – его так много раз поправляли, что Юджин точно знал, все его желания – это ошибка.
Юджин зашел в тупик. Он спал допоздна и часами залипал в телефоне – только тогда чувство неполноценности наконец исчезало. Ему хотелось изменений, но он был так далек от того, кем ему «предполагалось» быть – ученым, разрабатывающим ракеты, выпускником Гарварда, участником Олимпиады, – что он ощущал, будто не заслуживает заниматься тем, что нравится, или чувствовать что-то хорошее. «Я так сильно отстал. Нужно наверстать упущенное, а уже потом делать, что хочу», – сказал он. Юджин застрял где-то между «Я ни на что не влияю – я не могу решить проблему климата или способствовать исправлению общества» и «Поэтому я ничего не делаю – я ни на что не годен, я в ловушке».
«Извините, что отнимаю ваше время», – пробормотал Юджин в конце нашей онлайн-встречи. Так он говорил об оплаченном часе моей работы, которую я люблю. Юджин извинялся за все: за то, что задумывается, прежде чем ответить; за то, что не сбрил щетину; за свою депрессию, с которой пришел на прием; за то, что по переулку возле его дома проехал, громыхая, мусоровоз (он забеспокоился, что я услышу эти звуки, пока мы общаемся).
Юджин не делал ничего плохого. Но это ни на что не влияло. Потрясающее исследование под руководством докторов Терезы Робертсон и Дэниела Шницера с говорящим названием «Истинный триггер стыда: достаточно социального обесценивания, проступки излишни» (The True Trigger of Shame: Social Devaluation Is Sufficient, Wrongdoing Is Unnecessary) показало, что мы испытываем стыд, когда нас обесценивают, причем не важно, заслуженны критика и осуждение или нет[159].
В ходе исследования каждый участник играл в игру, которая приносила жетоны. По желанию можно было часть жетонов (процент человек выбирает сам) внести в общий банк – что-то вроде банки для чаевых в кафе, – который все участники разделят между собой в конце. Но, прежде чем перейти ко второму раунду, они должны были пройти отбор в стиле шоу на выбывание: нужно было проголосовать, кто из товарищей по игре должен покинуть метафорический остров, написав при этом краткие пояснения, почему они хотят или не хотят оставить человека в группе. Спойлер: все отзывы были фальшивыми, их сфальсифицировали исследователи. В половине случаев участников исключали. Причина – они внесли недостаточно средств в общий банк, обратная связь была вроде: «Мне не нравится иметь дело с людьми, которые не хотят помогать». Другая половина осталась. Им сказали, что все хотят продолжать играть с ними, но в следующем раунде каждый сам за себя.
Важный момент: во втором раунде все участники – исключенные и нет – играли сами за себя. Единственной разницей была фальшивая оценка – у кого-то положительная, у кого-то отрицательная. Те, кого исключили, как и ожидалось, почувствовали стыд. Удивительно, что стыдно стало абсолютно всем, независимо от вклада, – даже тем, кто отдавал 100 % жетонов. Воспринимаемое отвержение, критика и другие обесценивающие реакции – этого было достаточно, чтобы у людей появился стыд, даже когда они отдавали все, что имели. Для того чтобы Юджин извинялся, мне даже не нужно было его критиковать, он сам находил причины для упреждающего «извините».
Выводы? Критика уничтожает нас. Обесценивание снимает с нас кожу. В конце концов, мы не можем влиять на обратную связь других людей (или хитрых исследователей). Нас могут критиковать, даже если мы отдали все силы и были лучшим примером «Щедрого дерева»[58],[59]. Но мы все равно стараемся избежать обесценивания. И это приводит к…
Лизетт и две ее соседки дружили еще со времен колледжа. Они почти каждый день ужинали вместе и устраивали кинопоказы для друзей в квартире, где жили – над закусочной в Бостоне, в районе Аллстон (Keep Allston Shitty[60]). Но соседки беспечно включали музыку, когда Лизетт пыталась уснуть, «забывали» прибраться после киносеансов и приглашали в гости друзей, не предупредив ее. Лизетт не хватало духу высказать им недовольство, а когда пришло время продлевать договор аренды, она также не осмелилась сказать, что больше не хочет с ними жить. Она выбрала другие методы – намекала («Разве вам не хочется просто вдвоем пожить, у вас ведь график с девяти до пяти?»), придумывала аргументы («Мы все знаем, что арендодатель просто поднимет нам плату, и мы не потянем»), притворялась альтруисткой («Найдите себе двухкомнатную квартиру, я не против, таких вариантов на рынке гораздо больше»).
Лизетт планировала жить с другой подругой, но не решалась рассказать это соседкам, так что, когда они продлили договор аренды, она оказалась загнанной в угол. В итоге ей пришлось рассказать соседкам, что она съезжает, и этот разговор настолько расстроил Лизетт, что она не может вспомнить большую его часть. Но она помнит, что, пока собирала вещи, в квартире царило молчание. Да, Лизетт не хотела жить с ними еще год, но разрушать дружбу она не планировала.
Это и есть человекоугодие – поведенческая стратегия[160], направленная на то, чтобы повлиять на мысли других о нас и сохранить их благосклонность или, как минимум, избежать изгнания. Это так называемое безопасное поведение – мы выбираем определенные действия, чтобы наши страхи не превратились в реальность и чтобы успокоиться.
Человекоугодие фактически направлено на контроль реакций и эмоций других по отношению к нам. Но его сложно назвать «контролирующим», ведь со стороны это выглядит как проявление доброты, гибкости и внимания. На самом деле умение угождать – гениальный навык: он не только помогает предотвратить антипатию, но порой дарит нам одобрительные улыбки. Такое поведение кажется щедрым и бескорыстным, этим оно и привлекательно, но в этом же проблема: оно делает нас самоотверженными. Мы передаем себя в руки внешних критиков – прошлых, настоящих, воображаемых.
Регулярное человекоугодие ослабляет нашу волю, как будто мышца атрофируется за ненадобностью. И речь не о понимании своих желаний и отказа от них, а скорее об умении считывать ситуацию и понимать, чего хотят другие. Чего хотят они – того хотим и мы, потому что нужно ужиться и избежать всех душевных страданий на о: обесценивания, осуждения, обманутых надежд и отторжения. Свои желания мы игнорируем, потому что поддаемся силовому полю других людей.
Человекоугодие также может перерасти в более крупные проблемы. Мы вроде пытаемся сделать как лучше, но на самом деле перекладываем на других людей задачи, которые должны выполнять сами: решать, что нравится, чего хотим, к чему стремимся и в конечном счете – какими видим себя. Одно международное исследование показало, что когда мы отвечаем: «Я согласен на все», со стороны это выглядит уклончиво[161]. Человек, который принимает решение – скажем, ваша подруга Мардж, которая опрашивает группу друзей, чтобы выбрать ресторан для совместного ужина, – не верит на слово. Скорее она подумает, что вам не нравятся все варианты, но вы слишком вежливы, чтобы об этом сказать. В итоге Мардж мучается, пытаясь прочитать ваши мысли, и выбирает вариант, которого не было в первоначальном списке. Другими словами, не высказывая никаких предложений, мы заставляем ее напрягаться и искать дополнительный вариант – все это может ее обидеть.
Даже если мы понимаем, что человекоугодие медленно разрушает нашу волю, обижает Мардж и может привести к драматическому разрыву отношений (как у Лизетт), остановиться трудно. Все равно кажется неправильным создавать собственное силовое поле.
Когда перестаешь постоянно угождать, поначалу это кажется крайне эгоистичным и обременительным поведением. У вас была хорошо вытоптанная нейронная пешеходная тропа, так что когда вы осмеливаетесь прорубить новую сквозь заросли кустарников и найти собственные потребности и желания, восприниматься это будет как нечто среднее между раздражающим и нелегальным. Сканирование мозга подтверждает этот факт[162]. В журнале «Frontiers in Human Neuroscience» опубликовали данные исследования, во время которого людям, которым трудно отказывать другим, сканировали мозг. Чем реже они отказывали другим, тем активнее светились определенные части мозга[61], особенно когда на самом деле им не хотелось соглашаться. Неудивительно, что в мозгу Лизетт произошло короткое замыкание.
Даже если борьба с человекоугодием кажется вам первым шагом в сторону эгоизма, на самом деле это шаг к признанию своей самости. В чудесной книге «Здоровый эгоизм. Как перестать угождать другим и полюбить себя»[62] Эмма Рид Таррелл пишет, что перестать угождать другим – это не то же, что «сказать “Я важнее”, скорее это посыл “Я тоже важен”»[160].
Первым делом сконцентрируйтесь на своих потребностях и желаниях – например, вам нужно заняться спортом, чтобы были силы заниматься детьми; нужно выделить время на друзей, чтобы не выгореть на работе; нужно отказаться от приглашения на вечеринку, потому что вы ненавидите вечеринки и идете, только чтобы не обидеть хозяина, либо хотите пойти, но ваш партнер ненавидит вечеринки и вы боитесь оставить его одного. Пробуйте, экспериментируйте. Скажите «нет» соседу, который разговаривает с вами только тогда, когда ему что-то нужно. Скажите «да» начальству, когда вас спросят, хотите ли вы что-то изменить в рабочем процессе.
Когда мы впервые начинаем придерживаться принципа «Я тоже важен», обычно возникает два пути развития событий. Первый – большая дырка от бублика. Мы говорим: «Я тоже важен», а наш страшный критик отвечает: «Ладно, отлично». Мы прокручивали в голове наихудший сценарий отказа, который казался неминуемым, а в итоге удивлены, насколько это разумно и уважительно – выделить для себя хоть немного пространства.
Второй путь – противодействие. Можно сказать, что мы «работали» на тех, кому угождали. И когда мы действуем против системы, система отвечает тем же. Таррелл пишет: «Когда вам говорят: “Ты изменился”, на самом деле они имеют в виду: “Мне не нравится, что ты больше не делаешь, как я хочу”»[160].
Человекоугодие – одна из форм контроля, а противоположность контроля – доверие. И я не о том, что нужно слепо верить, будто вас никто не будет критиковать и вы всем будете нравиться – это невозможно контролировать. Не забывайте, что вы можете отдать все жетоны в общак, а вас все равно выгонят из группы. Невозможно нравиться всем, даже когда делаешь все правильно.
Нужно поверить, что все получится, даже если у вас не будет стопроцентного одобрения и поддержки. Поверить, что можно попросить помощи, что люди предприимчивы – они могут найти альтернативу, а не взваливать все на ваши плечи. Принять, что у людей есть право на эмоции и не нужно их от этого беречь, что у вас есть право на отстаивание своих желаний и границ. Не сомневаться в том, что у вас хватит ресурса, чтобы справиться с неодобрением, потерями и переменами в жизни.
Снова дадим слово Таррелл: «Условное принятие – это не полноценное принятие. И разрыв отношений на фоне человекоугодия нельзя назвать плохим исходом. Отношения можно исправить, если заинтересованы обе стороны, а если нет – они изначально были обречены на провал»[160]. Каков вывод? Обязательно добавьте себя в список людей, которым вы так стараетесь угодить.
Практика. Вспомните конкретную ситуацию или человека, которому вы постоянно угождаете. Признайте, что от человекоугодия для вас есть польза, в противном случае вы бы этого не делали. Потом подумайте, чего вы лишаетесь ради такого поведения? Найдите возможность высказаться, рассказать о своих потребностях или установить границы в вопросах, которые для вас важны. Попробуйте и оцените результат. Попробуйте снова – и так без конца.