Выше, мы упоминали уже об улье. Года четыре назад, мы увидели в окнах шляпных магазинов матовые касторовые шляпы, суженные и закругленные к верху, которые вполне оправдывали данное выше название. Рядом стояли и цилиндры, тоже суженные к верху, с узкими, прямыми полями. Так вот, что решено на последнем шляпном конгрессе, подумали мы, но конечно не будет принято. Напрасное самообольщение! Через несколько шагов нам попался уже интересный субъект с двойной головой, из которых верхняя — черная, напоминавшая редьку хвостом к верху, отделялась от нижней самыми узенькими полями. К счастью еще у него было не слишком широкое лицо, но вслед за ним, нам попался другой индивидуум, с толстым, красным, широким лицом и маленькая, черненькая яичная скорлупка сидела на нем, как детский чепчик на слоне. Голова казалась, конечно еще в шесть раз шире, как выше было нами научно доказано. У третьего был цилиндр описанной выше нормы. О нем мы скажем только одно: Нет лица, которое при такой норме шляпы, не показалось бы пошлым и бессмысленным. Оно слишком приближается к правильной геометрической фигуре, а человеческое существо, движущееся, одушевленное, живое, не выносит рядом с собой подобной нормы. Отчего бы тогда не выбрать и другую геометрическую фигуру, например четвероугольник? Что-нибудь на подобие ящика от комода! Можно пожалуй приделать и ручку и браться за нее при поклонах. Вероятно мы доживем и до этого.

Чтобы показать-насколько шляпа может изменить весь характер человека приведем примеры. Так, шляпа надетая совершенно прямо, с первого взгляда рекомендует человека солидного, филистера; напротив, надетая набекрень — дает понятие о человеке легкомысленном, о вертопрахе. Молодые французы и итальянцы имеют обыкновение носить шляпу на затылок, но они делают это только в кафе-ресторанах, чтобы освежить себе лоб, так как хорошо понимают, что это придает распущенный и беспорядочный вид; а потому, я всегда удивляюсь, когда мне приходится встречать людей солидных и почтенных, носящих шляпу таким же образом.

Удивительно, как часто люди, повидимому не лишенные вкуса и понимания красоты, не сознают, что может идти к их физиономии и как им следует одеваться, чтобы не казаться смешными!

Известно, что нельзя найти двух человек с совершенно одинаковым строением голов и корпуса, а тем более с одинаковым взаимным отношением между корпусом и головой; следовательно, два человека не могут носить совершенно одинаковые шляпы. А между тем, шляпные фабриканты признают только один шаблон — моду, и навязывают толстому, маленькому, коротенькому, большеголовому, ту же форму, как и высокому, худому и длинношеему. Заметьте, мы привели здесь только самые грубые, резкие отличительные черты, а не надо забывать, что число их бесконечно, не говоря уже о разнообразных комбинациях этих же черт.

Конечно, тут виноваты не одни фабриканты, но и сама публика. Многие ли из покупателей подозревают, что головной убор должен соответствовать всей фигуре человека? Большинство рассматривает шляпу как отдельный объект и судит о ней, видя ее на выставке магазина. Другой, пожалуй и примерит перед зеркалом, но к чему служит это, если у него нет глаза?

По счастью, удержалась еще матовая, полу-мягкая касторовая шляпа с широкими полями, которую каждый может видоизменять сообразно своей физиономии; но находится весьма немного людей, умеющих ценить в ней это достоинство. Вообще, заметим здесь, что прямые, ровные, незагнутые поля идут только узким, выразительным лицам и курчавым волосам; между тем, как широкое лицо с гладкими волосами они делают окончательно плоским и неинтересным, тогда, как приподнятые с боков поля сообщают ему жизнь, разнообразие, смысл и движение.

Говоря о форме шляпы, следовало-бы сказать несколько слов и о ее цвете, но это вопрос слишком растяжимый, который завел-бы нас слишком далеко; поэтому мы не поднимали его вовсе, говоря и о женских модах. Заметим только, что в этом отношении какой-то фатум повидимому толкает людей надевать как раз то, что не следует! Так рыжий, выбирает себе красновато-коричневую шляпу, блондин светлую — не замечая, что светлая шляпа делает его похожим на булочника или ливрейного лакея.

Наше время представляет между прочим ту выгоду в сравнении с предыдущим, что позволяет носить бороду по желанию каждого, и тем исправлять или скрывать недостатки лица и подбородка. Так напр. тот, у кого подбородок выдается вперед, может носить усы и брить бороду. Наоборот, человек с мышиным профилем, т. е. с выдающейся верхней челюстью, может сгладить этот недостаток, обрив усы и отпустив бороду; это некрасиво само по себе, но в данном случае представляет из двух зол меньшее. Собственно говоря, полная борода совершенно не соответствует нынешнему футлярообразному покрою платья, потому что в ней есть стиль, а в нынешней моде его нет; но она составляет по крайней мере шаг к природе, что во всяком случае, уже большое преимущество.

Перейдя затем к сюртуку, заметим, что полы продолжают почему-то сохранять форму сложенных плавательных перьев, хотя, как реакция против бывшей когда-то в употреблении падающей густыми складками, кринолинообразной юбки, они потеряли уже свое значение. Так как в груди всегда стараются придать платью большую ширину — что совершенно понятно, потому что широкая грудь составляет красоту мужчины — то симметрия требует некоторого, хотя небольшого расширения и книзу, на боках, конечно не переступая меры и избегая женоподобной формы.

Какая бесцеремонность! подумали мы несколько лет тому назад в Карлсбаде, увидя какого-то господина, который шел пить воды в утреннем deshabillé — в сером клетчатом халате. Наивное заблуждение! Это был не халат, а модное пальто, которому предстояло войти во всеобщее употребление и вытеснить прежнюю, во всяком случае, более удобную и красивую форму. Оно делалось непомерно длинным, вследствие чего бестолково болталось вокруг икр и ног, а несколько выше, так плотно обхватывало фигуру, как будто владелец его только-что получил хорошего пинка сзади. Человек, с мало-мальски развитым вкусом, положительно не согласился бы показаться в таком костюме на улицу. Достойным дополнением к нему являются простые костяные пуговицы. Удивительно, как много могут значить пуговицы, это повидимому пустое украшение. Военное пальто (в Германии), несколько напоминающее по покрою вышеописанное, но не столь безобразно длинное и узкое, выигрывает именно потому, что имеет металлические пуговицы. Металл всегда поднимает, всегда придает что-то рыцарское. Только благодаря металлу, мундир покоряет сердце женщины.

Если представить себе все эти карикатуры, которые наше слабое перо пыталось провести перед глазами читателей и которые мы ежедневно встречаем на улицах, то право не знаешь, плакать-ли или смеяться. Впрочем, не надо забывать, что как бы нелепы и безрассудны ни казались нам моды, они не должны особенно раздражать нас, так как зависят не вполне от нашего произвола, а подчинены известному закону. Вся эта лишенная вкуса масса воображает только, что тешится по своему капризу, а в сущности, подчиняется невидимому двигателю, который побуждает ее выражать символически, в одежде, сокровенный характер данного времени, его нравы, его дух и направление. Это какой-то инстинкт, какое-то непреодолимое стремление обнаружить в одежде свое внутреннее я. Инстинкт этот создает одинаково и моду и национальную одежду. На первый взгляд может показаться, что только последняя подчиняется инстинкту, мода же произволу. Но это не верно; закон один и тот же. Национальная одежда постояннее и консервативнее, хотя тоже не вечна; она также меняется, вместе с характером эпох и народов, но меняется медленно, постепенно, в мелочах, пока не созреют в истории народа более крупные перемены. Так было при падении Греции, когда исчезли древние формы; так было в Риме, во времена цезаризма. То, что мы называем собственно модой, появилось впервые около половины XIV века, после того, как крестовые походы привели народы в более оживленные взаимные сношения. По мере того, как развивалось самосознание, мода все точнее и точнее отражала в себе характер времени, но полной выразительницей эпохи, она сделалась только с прошлого столетия. Даже все эти беспрестанные перемены ее служат, как бы невольным признанием в суетливости, неустойчивости, недосужности нашего времени. По временам, некоторые части модной одежды переходили и в национальную. Возникая и царствуя в городах, мода перебрасывала иногда свои выдумки то хорошие, то дурные, и за городские стены, где они подхватывались деревенским людом. Так, тирольская и итальянская остроконечная шляпа — остаток моды шестнадцатого столетия. Так, в некоторых местностях Зальцбургских Альпов, женщины до сих пор носят отвратительные вальки на бедрах, с бесконечным множеством складок, остаток золотушных городских фантазий моды семнадцатого века, вызывавшей и в то время нескончаемые насмешки.

И так, с тех пор как мода заняла место одежды, мы не можем уже расстаться с ней и вернуться к прошлому. Она служит символом новейшей цивилизации, конечно, со всеми ее недостатками, тогда, как национальная одежда принадлежит к области скованного, еще не проснувшегося человеческого ума. Тирольский костюм живописен, но там где он царствует, царит невежество и суеверие и, хотя бы мы проливали по нем кровавые слезы, он должен исчезнуть, как только в его родные горы проникнет не много больше света. Турок одевается ярко, пестро, величественно, но его кривая сабля служит религии, которая считает добрым делом умертвить и замучить гяура. Мысль, что такой варвар владеет лучшими странами Европы, не дает нам покоя. Мы стараемся цивилизовать и исправить его и, когда нам это удастся, он променяет свою чалму и кафтан на сюртук и шляпу. — Как ни грустно, но надо сознаться, что интересы цивилизации и интересы прекрасного — если под ним подразумевать все непосредственно прекрасное в жизни, диаметрально противоположны между собою, и каждый шаг новейшей культуры безжалостно топчет цветы, расцветшие на почве наивно-прекрасного. Немудрено поэтому, если люди одаренные разумом и страстностью, нередко горячо сетуют на успехи культуры. Но изменить этого нельзя; цивилизация уничтожит со временем все живописные национальные одежды; это грустно, по неизбежно; неизбежно, хотя и грустно...

И так, мода производит нивелирующее влияние. Она сглаживает различие между народами и отдельными личностями и отражает в себе все наиболее существенные черты, — хотя нередко и с противоречивыми отступлениями, все свойства, общие новейшим цивилизованным нациям. Одно из таких общих свойств, которому должна подчиняться мода, есть быстрота и отрывочность движений. Мы стремимся подчинить себе материю и нам некогда. Резким подтверждением того же самого, может служить и человеческая речь. Нам нет времени для полных, органических голосовых звуков, протяжных слогов, вычурных оборотов; поэтому, все новейшие языки — обломки старых. Из романских языков, итальянский сохранил более других полноту и плавность звуков, и потому, по итальянски нельзя например командовать; приходится сокращать и искажать слова. Al piede l’arma (к ноге!) было бы слишком протяжно, и потому заменено искаженным pè l’arm.

Точно также, как говорить протяжно, нам нет времени и драпироваться в плащи. Нынешнее платье должно быть скроено, сшито и пригнано по нашей фигуре так, чтобы мы могли забыть о нем. Неудобство некоторых женских мод, напр. длинных шлейфов, не изменяет основного, общего правила. Какая бы женщина сумела теперь справиться с греческой тогой.

Второе основное правило, требуемое духом времени, гласит так: Не отличаться от других одеждой. Правило это относится одинаково и к мужчинам и к женщинам, хотя и в несколько различном смысле. Мужская одежда вообще не должна бросаться в глаза; человек может выделяться из толпы своей наружностью, фигурой, манерами, речью, поступками, чем угодно, но ни как не костюмом. Впрочем, правило это относительно ново; оно утвердилось немногим более четверти века тому назад. Нашим дедам и прадедам казалось весьма естественным, чтобы один старался обратить на себя внимание красным кафтаном с золотыми позументами и синими чулками, другой зеленым с серебром кафтаном при чулках нежно-персикового цвета; но сглаживающее влияние времени прошло и здесь, — и теперь человек, который вздумает поразить вас своей одеждой, вызовет одну усталую улыбку. Женские моды, как на первый раз может показаться, требуют совершенно противоположного. Во-первых, они любят все, что бросается в глаза, во-вторых, оставляют женщине большую свободу выбора. Вот эта свобода выбора и делает возможным то завистливое соревнование, ту ожесточенную войну, о которых мы упоминали выше. Подобное соревнование, хотя и в менее страстной степени, несомненно существовало и между мужчинами, пока наконец, как более благоразумные и деятельные, они не образумились, глядя на пагубный пример женщин, и не пришли к безмолвному соглашению отказаться на будущее время от всякого соревнования в области одежды.

Нивелирующий характер мод требует централистической системы правления, требует, чтобы кто-нибудь шел впереди, обобщая и проводя в жизнь новые, выработанные временем формы. С тех пор, как мода стала модой, такой передовой пост занимали французы. Немцы, славяне, англичане, венгерцы, итальянцы, вводили в общее употребление только отдельные части своей национальной одежды, и никогда не вводили целого. Впрочем, ни один из порабощенных народов не стыдится своей подчиненности. Мода прежде всего подвижна; а подвижность есть выдающееся свойство кельтского племени; к ней присоединяется у французов какой-то прирожденный шик, прирожденное изящество и элегантность, какой то талант, которого нет у других народов, и потому никто не оспаривает у них в этой области пальмы первенства.

Мы сказали выше, что правило: „не отличаться от других одеждой“ относится одинаково к мужчинам и женщинам; но для женщины оно формулируется несколько иначе: Не отличаться от других одеждой в общих, главных чертах, как-бы эти главные черты не били в глаза сами по себе. Если мода в данную минуту требует скромной, почти монашеской одежды, будьте и вы скромны, если она бесстыдна и эксцентрична, будьте и вы эксцентричны, только не дерзайте быть эксцентричною в том, чтобы не следовать общей эксцентричности! Затем, вам представляется еще обширная свобода в выборе цветов, даже фасонов, нельзя только переступать общего характера моды. В этом смысле и женщина, также как и мужчина, не должна бросаться в глаза своей одеждой. Парижские модистки, вместе с дамами света и полусвета изрекают как Пифии, сидящие на треножнике, новые законы моды, которых нельзя преступать, но испарения опьяняющие их, поднимаются из почвы истории! Они думают, что поступают произвольно, но в сущности, подчиняются известному закону, точно также как и мы, воображающие, что по собственной охоте повинуемся им, следуем тому-же закону.