Так значит, человек не свободен в выборе своей одежды? Значит нельзя и винить и осуждать его за все нелепые, безумные, безобразные извращения вкуса?

Прежде всего, мы различаем два рода людей: Одни, которые слепо, не рассуждая и не разбирая повинуются велениям моды; о них не станем и говорить, имеют ли они свободу выбора или нет. И другие — благоразумное меньшинство, составляющее оппозицию. Но и это меньшинство далеко не свободно. Быть смешным, неприятно всякому. Носить одежду, совершенно абсолютно отличающуюся от той, которую носят все, невозможно. Все станут показывать пальцами; уличные мальчишки забросают каменьями. Кто решился-бы теперь пройтись по улицам в тоге и сандалиях? К счастью, есть маленькая лазейка: Обязательно только самое выразительное в корме одежды, только то, что историографы моды называют типом. Мелочи меняются с быстротою мысли, но тип сохраняется более или менее продолжительное время, иногда целые десятилетия, и он то собственно и служит выразителем духа времени, он составляет предел, его же не прейдеши. Так напр., с давних пор и до конца тридцатых годов, типом верхней одежды была шинель, для всех классов общества. Она имела стиль, чувствовалось, что отдаленным предком ее была римская тога, но та соответствовала эпохе, менее деятельной чем наша, так как длинный капюшон стеснял свободу рук. Теперь мы стали настолько деловитее и подвижнее, что нам необходима верхняя одежда, не стесняющая движений и потому в наше время, типом стало пальто, а те, что продолжают носить шинели, представляют обломки старины и ходят по улицам как последние могиканы, древние римляне. Сарматский-же халат, о котором мы говорили выше, надо надеяться, окажется не типом, а просто модой.

С грустью и болью в сердце, мы должны сознаться, что два уродливых, карикатурных явления — цилиндр и фрак — составляют более чем моду, составляют тип. Одно нам служит утешением. Настолько нравственной силы выказали последние десятилетия, что сфера этих безобразных аномалий человеческого вкуса постепенно суживается и теперь они употребляются только при парадных визитах, балах, представлениях и вообще при самых торжественных случаях. Надо надеяться, что разум человеческий — пойдет и далее, и окончательно выведет их из всеобщего употребления.

В женской одежде, стянутое на животе и в коленах платье так крепко держалось несколько лет, что грозило повидимому перейти в тип; но оно слишком противоестественно и неудобно, чтобы сделаться типом и оказалось только, более обыкновенного, упрямой модой.

Следовательно, свобода, которой может пользоваться избранное, составляющее оппозицию меньшинство, формулируется так: Не выходя за пределы типа данного времени, руководствоваться собственным вкусом, а если не хватает вкуса, так по крайней мере, силой воли, чтобы противиться нелепой, уродующей, непристойной моде. Положим вкус считается вещью условной; часто приходится слышать выражения: „Это дело вкуса;“ „у всякого свой вкус;“ „о вкусах не спорят;“ но не менее часто повторяется и другая фраза: „У такой-то (или такого-то) есть вкус“ — или — „нет вкуса“; следовательно, и в этой сфере есть свои законы.

Иметь вкус — значит признавать и чувствовать законы красоты, значит понимать и выбирать то, что идет одно к другому. Напр. вы бледны, и любите голубой цвет; голубое платье сделает ваше лицо желто-зеленым, но что делать, таков ваш вкус. Если-же вы победите свое пристрастие к голубому и выберете яркие цвета, которые выдвинут ту каплю крови, какая есть у вас в лице, тогда у вас есть вкус вообще. Если-же у вас нет вкуса, имейте по крайней мере настолько упрямства, чтобы не дать навязать себе то, что хотя с первого взгляда, сначала, пока было ново, неприятно поражало вас. Мы знаем хорошо язык модных журналов: „Так носят,“ „так не носят“ „Это не допускается больше!“ Как? Кто не допускает? Кто позволяет? Откуда такой авторитетный тон? Неужели мы непременно хотим быть рабами и слепо, беспрекословно повиноваться чьим то велениям. Ты может быть и действительно не понимает, милое скромное дитя, что думали там на берегах Сены, когда предписывали тебе так бесстыдно выставлять па показ свои члены! Чувство благопристойности при виде тебя, печально опускает голову. Прости тебе, отец небесный; ты не ведаешь, что творишь!

Какой-же вывод из всего этого? Что скажем мы в заключение? К стыду нашему, мы должны признаться, что, не довольствуясь констатированием фактов, мы имеем в запасе одно предложение, один совет который, мы сознаем вполне, навлечет на нас одни насмешки.

Пусть только злые языки не воображают, что мы хотим предложить немецкую национальную одежду. Мы уже выше доказали, что это невозможно, так как мы не едим больше желудей, не одеваемся в звериные шкуры, и национальные одежды лежат за нами, а не впереди нас. Нет, мы не можем выйти окончательно из области моды, мы должны считаться с духом времени, но нам кажется, что разумное меньшинство могло-бы соединиться вместе и общими силами противодействовать, по крайней мере, самым безумным крайностям моды.

Мы сказали, что для женщин правило гласит так: лучше быть нескромной со всеми, чем отличаться от других своей скромностью. Если все одеваются нескромно, то это считается меньшей не скромностью, чем носить не то,что носят другие; Вот основное правило. Заставлять показывать на себя пальцами, требует почти сверхчеловеческого мужества. Да и на конец к чему? Один в поле не воин. Да, один, мы согласны, но многие? Предположим например, что в каком-нибудь большом городе, двести, триста дам собираются вместе и обсуждают сообща с известными, обладающими вкусом художниками, какую-нибудь разумную норму одежды — конечно не что-нибудь театральное, вычурное, но и не пуритански скромное. Единственным, непременным условием, должны быть возврат к свободно и просто падающим складкам, а в остальном предоставлялась-бы полная свобода и только в общих, выдающихся чертах, были-бы обозначены украшения, головные уборы, верхняя одежда и пр. Все члены повой лиги клятвенно обязались-бы, в известный день и по возможности в один и тот-же час, появиться в платьях нового образца.

Они отправилась-бы в сопровождении мужей, братьев, женихов, дядей, одним словом, имеющихся на лицо покровителей, в мастерские портних и модисток, предъявили бы им нарисованные образцы одежды и потребовали-бы с револьвером в руках, точного, буквального их выполнения.

В назначенный день, когда костюмы будут готовы, они принесли-бы в исполнение данное друг другу обещание. Разумеется, все триста человек не могут идти вдруг, но, во всяком случае, они должны появиться не иначе как группами, и по возможности одновременно. Начнется всеобщее удивление, подталкивание друг друга под локоть, презрительные усмешки и насмешливый шепот среди образованной публики. Более грубая, будет останавливаться, указывать пальцами и громко хохотать. Но, во-первых, все это придется испытывать не одной, а нескольким сразу, во-вторых, хор насмешников смолкнет в самом непродолжительном времени; и — хотите пари, мои смелые новаторши героини! — через несколько дней, введенные вами, чистые, прекрасные формы одежды появятся уже в окнах магазинов, а через две недели нынешние обезьяньи моды будут изгнаны со стыдом, будут казаться такими-же смешными, такими же невероятными, каким показалось с первого взгляда всей этой тупой толпе, ваше новое, благопристойное платье, и бесстыдству уже нельзя будет прикрываться фразой, что лучше быть нескромной со всеми, чем бросаться в глаза скромностью!

Я кончил.

„Кардинал, я сделал свое дело, сделайте вы ваше!“

Вы качаете головой и смеетесь? Ну что-же, значит вторая половина фразы отпадает и остается только первая. Dixi et animam salvavi.