Немалой помехой при ходьбе, служит и нынешняя дамская обувь, с непомерно высокими, не на месте поставленными каблуками. Что каблук утвердился прочно в дамском ботинке — совершенно понятно. Он рельефнее выдвигает линию несомненно прекрасную. В женской ноге, чаще чем в мужской, встречается высокий подъем, признак эластической походки, способности к плавным, ритмическим движениям. Что плоская нога не красива, никто не станет спорить. Но не лучше-ли оставить красивую от природы линию, так, как она есть, чем искусственно увеличивать, утрировать ее, при помощи обмана, со всеми сопряженными с ним неудобствами? А неудобства эти очень велики и ведут за собою очень неприятные последствия. А именно: продолжительное ношение высоких каблуков с течением времени придает коленам обезьянью форму! Мы говорим это не голословно, и готовы подтвердить нашу мысль анатомически, физиологически, механически и статистически, если она не понятна сама собой: При высоком каблуке пятка поднята выше носка; колено неизбежно сгибается, образуя с верхней частью ноги тупой угол, мало по малу, такое положение становится привычным, потом переходит в постоянное, как у обезьяны, ноги которой не приспособлены пока к ходьбе в совершенно прямом положении.

Сделав скачек от основания прямо к вершине, от обуви к прическе, мы и здесь заметим некоторую перемену к лучшему. Огромная башня из волос — гнездо всякой нечисти, называемое шиньоном — готовится повидимому исчезнуть. Казаться выше, чем он есть, естественное стремление каждого человека, как мужчины, так и женщины. Доказательством могут служить дикари, надевающие на голову огромные пучки перьев и других украшений, а также епископские митры на востоке, папские тиары, высокие меховые шапки персиян и т. п. Лютце, в своем „Микрокосме“, весьма остроумно доказывает, что человек воображает себя действительно продолженным такими украшениями, как будто они составляют часть его самого. Женская мода, во все почти времена, также не отступала от этого психологического закона, о чем свидетельствуют высокие прически, туго накрахмаленные оборки чепцов, и т. д. Все это прекрасно, но тут-то и встречается маленькое затруднение. Мода, как известно, царит самодержавно, неограниченно. Изменить или хотя бы приноровить ее законы для каждой отдельной личности — вещь далеко нелегкая и требующая трех непременных условий: Во-первых, доброй воли; это понятно само собой и не требует пояснения. Во-вторых, сознания своей индивидуальности, т. е. точного знания своей особы, что встречается крайне редко и у огромного большинства ограничивается самыми грубыми, элементарными понятиями, как-то: высокий, низенький, стройный, толстый, а об отношении отдельных частей между собою нет и тени подозрения. В третьих, вкуса. Само собою разумеется, что третье условие уже заключает в себе и второе, но для него требуется больше чем простое самосознание. Дело вкуса решить, как поступать в каждом случае, чтобы одежда гармонировала с данными от природы средствами. Для пояснения приведем примеры: В цветущие времена исчезающего теперь шиньона, случалось нередко встречать женщину, худощавую и сухую, с длинной тонкой шеей и очень маленькой головой. Так и хотелось сказать ей: Прибавь-же чего нибудь пошире на верху, чтобы уравновесить несколько бесконечную вертикальную линию, которую представляет твоя фигура. Ничуть не бывало! Как будто нарочно, она к маленькой головке приставляла целый обелиск из волос, и вот перед вами двигался длинный шест, разнообразившийся только несколькими арабесками внизу. Возьмем другой пример: Опять длинная шея, выступающая вперед на этот раз из широких плеч. Голова, с длинным острым подбородком, откинута назад и образует с длинной шеей тупой угол, а на выдающемся затылке, украшенном вдобавок большим шиньоном с локонами, сидит до смешного маленькая шляпка с перьями, лентами, цветами и кружевами. Все вместе производит такое впечатление, как будто на длинной палке несут за плечами пучок каких-то трав. Чего только не делает человек, чтобы исказить свой человеческий образ и снизойти в область не только животного, но растительного и даже неорганического мира!

Совершившийся в форме причесок поворот к лучшему, не исключает однако таких фантазий, как, спускающиеся на лоб локончики или прямая, коротко остриженная бахромка. По этому поводу, мы позволим себе одно общее рассуждение, которое впрочем одинаково относится и ко всем другим выдумкам моды.

Женщина — т. е. собственно говоря девушка — поставлена, надо сознаться, в очень невыгодное положение. Она хочет иметь мужа, что совершенно понятно, совершенно в порядке вещей, в порядке природы и нравственности. Искать самой и свататься ей не дозволено: она должна ждать, пока ее найдут. Но найдет-ли ее тот, кому следует, найдет-ли ее вообще кто нибудь, это вопрос? Подобная неизвестность, подобная зависимость от случая, который однако должен решить всю ее судьбу, вносит в жизнь женщины состояние беспокойства, сомнения и неуверенности, в особенности в те годы, когда давно уже пришла пора. Но и раньше, и в самую цветущую пору жизни, надо же предпринимать что нибудь, чтоб дать найти себя, надо помочь чем нибудь слепому случаю. Мы право не беремся осуждать ее серьезно, если при этом у нее явится и такая мысль: „А как хорошо было бы, еслиб меня нашли многие! Еслиб я могла выбрать по своему вкусу, а остальных подразнить и помучить немножко!“ Удивительно только одно, что красоту всегда считают недостаточной для этой цели. Прибегают к нарядам во чтобы ни стало, хотя бы даже в ущерб самой красоте. И вот, все жаждущие быть найденными начинают придумывать средства, чтобы стать по заметнее. Одна подумает: „Дай-ка, я сделаю себя повыше; тут приколю бантик, там локон, лишний букетик на шляпу; тогда я буду выше других и меня легче найдут“. Другая видит это и говорит: „Как будто я не могу сделать себя еще выше!“ Она прибавляет еще на вершок, третья еще и еще и мера потеряна. Гёте говорил, что женщины наряжаются больше друг для друга, чем для мужчин; но это вовсе не противоречит одно другому. Первоначально, женщины наряжаются для мужчин; по тут у них является соревнование, которая лучше сумеет нарядиться для этой цели. Страсти разгораются. Пускаются в ход все средства, какие может изобрести зависть и отчаяние. Начинается открытая война, безумная гоньба высуня язык, кто перещеголяет друг друга, на которую тратится по меньшей мере столько же страстности и изобретательности, как и на непосредственную ловлю мужей.

Какой-нибудь милый ребенок подумал может быть, стоя перед зеркалом: „Вот что я сделаю; этого еще никто не пробовал; спущу-ка я на лоб ряд локончиков“. Выть может, она видела античные бюсты, статуи, помпейские фрески и слышала, что женщины древности очень любили такую прическу. Она только упустила из виду, что в то время не носили дамских шляпок и то, что хорошо при открытой голове, не всегда вяжется с этой причудливой покрышкой. Может быть, ей случилось видеть и портрет жены Карла I, белый лоб которой так прелестно оттеняли падающие на лоб локоны; но и здесь не обратила внимания, что голова не покрыта. Есть формы и образы, которые положительно не вяжутся с нынешними модами, и к числу их принадлежат падающие на лоб волосы. Известно, что понятия древних о красоте не допускали, чтобы лоб выдавался в ущерб другим чертам лица, и потому такая прическа особенно нравилась им. Но известно также, что она совпадала с общим характером их одежды, основанном на свободно падающих складках, чего уже никак нельзя сказать о нынешних модах. Одним словом, так или иначе, но нашей барышне пришла мысль повесить себе на лоб волосы и, стоя перед зеркалом, она размышляла про себя: „Это будет в одно и то же время, и мечтательно и пикантно, и так мило-наивно, и вместе с тем ново, о! это должно подействовать! Этому невозможно будет противустоять!“ Она поступает еще милостиво; спускает ряд маленьких локончиков, из под которых все-таки видна часть лба. Но другая, видит ее и говорит: „А, вот что! Наивно? Будто и я немогу сделать того-же? Я сделаю еще наивнее!“ она вешает уже не локончики, а прямо — подстриженную гриву, третья — уже целый колтун, четвертой не приходит в голову, что у нее и без того низок лоб, она закрывает его окончательно, и таким образом, установляется нелепая, бессмысленная мода скрывать красивейшую часть человеческого лица, лоб — храм мысли...

Маленькое блюдечко, наложенное на огромный шиньон, которое несколько лет тому назад заменяло шляпу, теперь уступило место несколько более осмысленным формам. Одна из них, так-называемая рембрандтовская, даже положительно красива; следует только делать несколько шире поля. Но наиболее распространенная в последние годы шляпа, суживающейся (как неправильно говорят, заостренной) кверху формы, очень невыгодна для широких лиц, встречающихся очень часто, особенно между женщинами, которым вообще более чем мужчинам свойственны широкие скулы. Здесь кстати установить одно общее положение, которое еще пригодится нам, когда мы будем говорить о мужских модах. Линии и профили неорганических форм, в применении к живым, органическим существам, заставляют работать нашу фантазию, которая невольно продолжает мысленно эти линии и производит полный обман зрения. Для примера, представим себе широкое лицо и на нем шляпу суживающейся кверху формы. Глаз видит две ниспадающие косые линии, которые он невольно продолжает по тому-же направлению, по обеим сторонам лица. А так как шляпа представляет не пустое тело, а выполненное человеческой головой, то и продолженные мысленно линии кажутся нам выполненными щеками, которые, как бы врастают в них, чрез что лицо представляется гораздо шире чем оно есть. Из этого следует, что остроконечная форма шляпы хороша только для тех народов, где преобладают узкие, продолговатые лица.

Совершенно обратное действие производит шляпа, несколько расширяющаяся кверху, глаз точно также продолжает мысленно, на этот раз суживающиеся линии и от лица, как бы порезается с обеих сторон по части; следовательно, это самая выгодная фформа для têtes-carrées. Просто цилиндрическая Форма не менее пригодна в этом случае, но должна конечно не быть слишком высока.

Впрочем, все эти более или менее определенные формы не в духе нашего времени. Нынешняя мода требует неясных, неопределенных очертаний, окончательно исчезающих под массой искусственных цветов, плодов, вишень, ягод и даже целых птиц. Немудрено, если сатирические журналы пользуются этими модами, чтобы изображать на дамских шляпках, то пару котлет, то сосиски с капустным соусом, то окорок, то половину гуся и т. д. Мы должны сознаться, что не говоря уже об этих невероятных украшениях, мы недолюбливаем даже и искусственных цветов. Женщине вообще идут цветы, потому что сама она цветок, (говорим это не как избитый комплимент, а серьезно, в ботаническом смысле), но, носить живые цветы невозможно уже потому, что они слишком скоро вянут, а искусственные имеют вид чего-то не натурального, лживого, не прочного и служат ярким доказательством отсутствия стиля в нынешней моде. Стиль требует ясных, точных, цельных и определенных форм и очертаний, а все нынешние бантики, рюши, вуалетки, плюмажи, оборочки, воланчики, плиссэ на вороте, плиссэ на рукавах, создают какие-то туманные, неясные, неопределенные, лишенные жизни и сочности образы. Весьма понятно, что ребяческая жажда новизны делает невозможными более солидные и ценные украшения, напр. золото и серебро. Даже самая богатая женщина не может позволить себе носить их, при ежеминутно меняющейся моде. Приходится по неволе прибегать ко всей этой мишуре и тряпкам, неимеющим никакой действительной цены.

Из перечисленных нами наиболее выдающихся черт, мы можем представить перед своим мысленным взором целую фигуру женщины, одетой по нынешней моде. Представим себе, что это дочь, родители которой еще живы и у нас невольно явится вопрос: как же мать позволяет ей следовать такой бесстыдной и безобразной моде? Как не сорвет она с глупой девочки это натянутое на живот и связанное в коленях платье, вместе со всеми напутанными на нем оборками, пуффами и мешками? И обезьяньи каблуки, и гору фальшивых волос и наивно падающую на лоб бахрому? Отчего не сорвет всего этого и не бросит в печку?

Кто? Она? Да глупая баба сама еще обтягивает себе живот и выставляет его на показ, точно собирается подарить своему супругу еще пару близнецов!

Ну, а он, супруг? Чего же смотрит то? Отчего не снимет позорный наряд с жены и дочери?

Он? Откуда же возьмется у него правильное суждение о них, если он не понимает безобразие своей собственной одежды? Взгляните! Разве не носит он на своей большой, шарообразной голове, маленького остроконечного улья, разве при этом не бреет лицо, оставляя только небольшую бородку клином, что делает его красное лицо еще шире? Разве не носит пуговицы на сюртуке на три дюйма ниже действительной тальи? Ты бы уж лучше велел прямо врыть себя фута на два в землю, фофан, если хочешь во что-бы ни стало, чтобы нижняя половина корпуса казалась короче верхней.

Мы перешли незаметным образом от дамских мод к мужским, и постараемся своим беспристрастным отношением к ним, загладить несколько свою вину перед прекрасным полом.

Года три тому назад, нам случилось встретить юношу, панталоны которого представляли над ступней какие-то колокольчики или опрокинутые полоскательные чашки. Должно быть мексиканец, подумали мы, зная что испанцы в Америке давно уже носят такие тюльпановидные панталоны. Но вслед за тем, появился другой, третий, четвертый, и безобразная нелепица оказалась модой. Уродовать таким образом самую красивую часть человеческой ноги, изящное суживание ее у щиколотки, что может быть бессмысленнее и невероятнее? Уклонения от органической формы могут еще иметь место, если яркие цвета, металлические пуговицы или украшения отвлекают глаз от общих очертаний; но при теперешнем господстве темных цветов, оно не имеет оправдания. Отчего, казалось бы, не удовольствоваться правильной, умеренно широкой формой панталон, которую толстый мог бы носить несколько уже, а худощавый шире?