Немецкий ученый, Фр. Теод. Дишер разразился в одном из небольших немецких журналов грозной филиппикой против безумия и неприличия нынешней моды. Совершенно не стесняясь в выражениях, он вызвал против себя громкие обвинения в цинизме, и теперь выступает на свою защиту с целым трактатом «о цинизме», приложенном им к прежней статье о модах, в котором он весьма пространно старается доказать, что циничен не тот, кто говорит о неприличных поступках, а тот, кто поступает неприлично, т. е. иными словами, не он, разбирающий моды, а те, кто носит эти моды. Не вполне соглашаясь с доводами почтенного ученого, мы сочли нужным выпустить или сгладить наиболее сильные его выражения. Очистив статью также и от многочисленных длиннот, бесполезно утомляющих внимание, мы в таком виде предлагаем ее читателям.
От переводч.
Учить дураков — признак глупости. Надо быть глупцом, чтобы писать о модах, надеясь хоть сколько-нибудь содействовать исцелению всеобщего безумия. Но зачем-же и писать тогда? спросите вы. С какой целью? Зачем-же непременно цель? ответим мы. Как будто все должно иметь цель? Не цель, а причину, основание, должно иметь все, и наша настоящая статья имеет также свое основание: мы пишем для будущих поколений, перед просветленным взором которых, нынешние моды явятся смешной карикатурой, а мы слепыми, неразумными их последователями. Пусть же потомки наши узнают, что не они первые прозрели, что не все мы шли, не рассуждая, подобно стаду баранов, туда, куда нас вела мода, что сознание существовало всегда, во все времена. Жалобы и насмешки на тщеславие и безумство моды также стары, как и сама цивилизация. Не говоря уже о более или менее известных сатириках XVIII, XVII, XVI, XV и в особенности XIV века, в средине которого, впервые после исчезновения классической древности, начались дикие вакханалии моды, мы готовы прозакладывать голову, что и египтяне, и ассирийцы, и персы, и древние индийцы, имели своих Ювеналов и Раблэ, хотя имена их не дошли до нас. Большая часть этих прозревавших считала возможным исправление, что, надо сознаться, отнимает значительную долю верности и ясности их взгляда, но как-бы то ни было, они видели, следовательно возвышались уже над слепой толпой своих современников. К тому же, человеку так свойственно надеяться, что право нельзя особенно осуждать их за сладкое заблуждение, будто они могут способствовать наступлению лучших времен.
История моды нераздельна с историей нравов; кто осмеивает платья, осмеивает и нравы известной эпохи — со смехом или с едким сарказмом, грубо или тонко, смотря по предмету и настроению минуты.
Резко или тонко? Грубо или деликатно? Вот великие вопросы для того, кто живописует пером! Говоря о модах, приходится говорить преимущественно о женских модах, и все эти шляпки, юбочки, ботинки, точно теснятся к нам, говоря: „поделикатнее! Не будь невежей“! Право, нужно иметь каменное сердце, чтобы остаться глухим к этим просьбам и не сделать всего от себя зависящего, чтобы угодить им. Но, что делать? Невозможное — невозможно!
И так начинаем.
Мы считали кринолин символом второй империи во Франции, ее надутой лжи, ее легкомыслия и наглости. Империя пала, мы начали надеяться на появление иных Форм, выражающих собою победу правды над ложью. И правда явилась, но не та правда, о которой мы мечтали. Парижское общество успело, еще до падения империи, ввести в женские моды другую черту своей нравственной физиономии, и не только республика приняла и поддержала новую Форму, но даже жены и дочери героев-победителей, вместе с прочими своими европейскими сестрицами, поспешили надеть на себя и свято хранить эту новую яркую эмблему распущенности парижских нравов, составляющую резкую противоположность знаменитой юбки с обручами.
По новым понятиям о красоте, платье должно кроиться узко и стягиваться поперек — ну вот! первое препятствие! Как тут прикажете выразиться поделикатнее? Поперек пластичной выпуклости середины корпуса? Или: известной местности, внутри которой совершается пищеварение? Но не будет-ли это циничнее, чем сказать прямо: поперек живота? Вот, как трудно выполнить доброе намерение, выражаться тонко, элегантно и грациозно!
Но, спросим мы: каково-же при таком покрое платья немолодым и нестройным? Казалось-бы, мода должна быть так устроена, чтобы и эти последние не краснея могли показываться в люди. А возможно-ли это при таком покрое, который выставляет наружу живот? Для молодых еще туда-сюда, еще можно примириться. Но зрелые, перезрелые, тучные? Кому не приходится по сто раз на день глядеть с отвращением на плотно перетянутые, выступающие вперед животы! Казалось бы, против такого обличительного покроя все обличенные должны выступить с копьем и мечом или по крайней мере с кочергой! Ничуть не бывало! Старые свищут, как поют молодые, и старухи и толстые самодовольно выставляют на показ свои животы на улицах, в театрах и в гостиных. Быть толстой — не составляет еще стыда. Мы не спартанцы, которые изгоняли своих растолстевших граждан; но зачем же выставлять на показ, зачем указывать пальцем на это, во всяком случае, неграциозное украшение.
Пойдем далее. Если платье обтянуто на животе, то бока и бедра обрисовываются уже в неизмеримо большей степени, чем в платье, падающем свободными складками. Мы вовсе не хотим высказать нелепого требования, чтобы женщина скрывала изящные линии своего стана, обусловливающие, в конце концов, ее назначение; не восстаем и против некоторого щегольства формами, потому только, что это щегольство производит известное впечатление на другую половину человеческого рода; но на все должна быть мера, а здесь мера эта приступается самым грубым образом. В особенности, когда женщина сидит, натянутое платье так рельефно обрисовывает все подробности ее фигуры, что даже самый неконфузливый мужчина невольно краснеет за женщину, нашедшую способ являться в платье — голою!
Мы слышим заранее раздраженный и негодующий ответ: „чистому все чисто; честная женщина не замечает и не сознает того, что хочет видеть ваш греховный взор“. Но нас не убедишь этим. Мы знаем с какой жадностью невинные создания набрасываются на все нечистые выдумки моды, и потому продолжаем не смущаясь.
Той же откровенной обрисовке Фигуры, служит и другая часть женского платья. Как известно, колени женщины несколько вогнуты; это обусловливается шириной бедер, а ширина бедер — самым назначением женщины. Платье, падающее свободными складками, стыдливо скрывает эту особенность строения, нынешняя же мода намеренно выставляет ее. Оставив пониже бедер столько ширины в платье, сколько безусловно необходимо для передвижения ног, она снова стягивает его у колен. Таким образом, является ясный контур всего профиля, дающий нам полное право сказать: В платье — голая. Если слова наши приведут в негодование оскорбленную читательницу, то мы позволим себе только спросить: известно ли ей, что наиболее элегантные дамы носят теперь вместо прежней, более или менее толстой юбки, замшевые панталоны, чтобы как можно точнее и рельефнее обозначить все формы? Напомним кстати и о так называемой кирассе, которую часто приходится или по крайней мере приходилось видеть при нарядных туалетах. Она так гладко обхватывала талью, что вам невольно казалось, будто женщина стоит перед вами в одном корсете.
И так, в платье — голая. Но отчего же тогда не просто голая? Ответ нетруден: Так пикантнее, а то было бы наивнее.
Все это уже не ново. Во времена первой революции и далее, до времен первой империи, точно также обтягивали платье на бедрах, но только носили не длинную, а короткую талью. Наше время имеет то преимущество перед прежним, что теперь не вырезывают так нагло ворота. Но мы вернемся еще и к этому, а пока, стремление к натуральности выражается у нас не менее смело, в явственной обрисовке всей части корпуса от пояса и до колен. Впрочем, к чему все эти ссылки? Старое время наивно и искренно веровало, что мода эта антична, что если мать Гракхов, Портика, Октавия ходили так, значит оно достойно подражания, и это верование могло служить им до некоторой степени извинением, хотя ссылка на прошедшее не может вообще служить оправданием. То, что уже прошло, осуждено историей; браться за него снова — хуже, чем впадать в новую, неиспробованную еще ошибку. Рецидив судится строже, чем первое преступление. Да наконец, не хотите-ли, моя прекрасная, разгневанная читательница подержать со мной пари: станете-ли вы утверждать, что еслиб теперь снова явились Аспазии первой революции, с разрезом до колен, в сандалиях и без трико, они не нашли бы себе подражательниц?..
В наше время, открытая спина и грудь остались достоянием одной бальной залы, но зато там они утвердились прочно и, к сожалению, кажется на всегда. Скажем здесь несколько слов по этому поводу. Повторяем: только неисправимый ворчун и брюзга может утверждать, что прекрасные формы женского тела созданы для того, чтобы быть сокрытыми от всех. Женщина имеет полное право служить предметом эстетического наслаждения, как прекраснейшее произведение природы. Но вопрос, для кого? Неужели для каждого встречного? И называю каждым встречным все это блестящее и избранное общество, которое вы встречаете на балах, моя прекрасная читательница. Смею вас уверить, что все эти молодые и пожилые джентльмены смотрят на вас далеко не чистым взором скульптора или художника. А еслибы даже все ваши бальные танцоры и кавалеры были идеально настроенными Скопами и Праксителями, так неужели вы согласились бы служить моделью стольким художникам!
А между тем, явиться на бал с закрытым воротом считается неприличным! считается мещанством. Даже отцветшие красавицы принуждены по правилам света выставлять свои прелести (?) на показ. Тут мода переходит уже границы бесстыдного и становиться прямо отвратительной...
Вернемся однако к общему покрою платья.
Стянутое и связанное у колен, оно является при ходьбе положительными путами и, при помощи тюника и шлейфа, покрытого отделками всевозможных наименований, как-то: бахромами, воланами, плиссэ и т. п:, служит серьёзным препятствием при ходьбе. Коротенькая юбка была-бы очень красива сама по себе и уподобляла бы носящую ее женщину Диане, но разумеется, при том непременном условии, чтобы тюник падал свободными складками, а отнюдь не пересекался некрасивыми, поперечными линиями. По нынешним-же понятиям о красоте или, по крайней мере, законам моды, требуется как раз противоположное. Тюник, как можно плотнее обтягивающий колени, поднимается складками по направлению к бедрам и вместе с навешанными на нем отделками, задает немалую работу при ходьбе. Надо только удивляться силе, с которой нежные создания, обмотанные всеми этими прикрасами и обвешанные всевозможными побрякушками, прокладывают себе дорогу. „Она идет, точно со связанными ногами“, приходится слышать нередко. Бедняжка! Ходить, значит теперь двигаться в ножных кандалах, значит пробираться по тернистому кустарнику, который вдобавок, встречаешь не на пути, а носишь с собой сам! О ритм, о гармония грациозной походки, где ты? Как проявиться тебе сквозь весь этот ненужный, наносный хлам. В то время, как мы пишем эти строки, мода повидимому собирается сделать поворот, но все еще не решается вернуться к лучшему, к простейшему типу, к системе свободно падающих складок. Она ни как не хочет подойти к этой простой, естественной Форме, не напутав на пути к ней всевозможной дребедени. Неужели женщина не понимает, что только простое, длинное платье может идеализировать ее, уже благодаря одному тому, что делает ее выше!
Повернув фигуру задом на перед, мы убедимся к немалому нашему удовольствию, что тот, словно вздутый ветром пуфф, который еще недавно служил таким непременным, хотя и сомнительным украшением, исчез наконец. Положим, сама природа позволяет себе иногда шутки в том же роде. Она наделяет некоторых четвероногих и весьма многих пернатых великолепным хвостом, некоторым породам обезьян окрашивает задние, лишенные растительности плоскости киноварью или прелестным небесноголубым цветом, закручивает пинчеру два хорошеньких желтеньких завитка, но, черт возьми! неужели человек и именно женщина должна перенимать подобные шутки! А между тем, капризная, упрямая мода все еще не хочет совершенно покинуть этот пост. Она все еще навешивает и накручивает там чего-то, и, как непослушный ребенок, непременно тычет пальцами туда, куда не следует.
Что мы пишем здесь не капуцинаду, можно убедиться уже из того снисхождения и терпимости, с которыми мы относимся к шлейфу, разумеется в той мере, пока не злоупотребляют им. В нем есть действительно нечто античное, величественное, есть наконец стиль, который упрочивает за ним право на существование, несмотря на неудобство, как для носящих, так и для окружающих. Но его место отнюдь не на улице, где, поднимая столб пыли и волоча за собой кучу мусора, он роняет свое достоинство и превращается в непривлекательную, грязную тряпку. Место его и не в домашнем быту, где величие, в ущерб удобству, является неуместным. Он хорош только в исключительных, торжественных случаях, в бальной зале, при больших приемах и т. п.
Чтобы избежать упомянутых неудобств и вместе с тем сохранить некоторое подобие шлейфа, придумали несколько времени тому назад, прибегнуть к очень оригинальному компромиссу, который мы назовем зачаточной формой шлейфа. Это ничто иное, как пучок складок, едва доходящий до земли и который, при ходьбе, играет, по-истине, изумительную роль: левая пятка отбрасывает его в вправо, правая влево, и все вместе производит неприятно-комичное впечатление. Мы говорим неприятно-комичное, потому что комизм бывает двух родов: Вызывающий простой, весело-добродушный смех, как напр. какой нибудь беспорядок в костюме мужчины, и смех с досадой, смех против воли, когда предметом смеха является женщина, к которой мы по природе склонны относиться с уважением и снисхождением.
Впрочем, в последнее время, снова выплыл на поверхность и настоящий шлейф, который, во избежание неудобства и подметания улиц, принято носить на крючке и шнурке или просто в руке. Прекрасное украшение, от которого, во все время, пока женщина находится на улице, остается одно только неудобство! Чего доброго, настанет еще мода, что часть платья повезут за собой сзади в детской колясочке! Предпиши это Париж хоть завтра, наверное найдутся послушные подражатели. Может быть, дойдет и до того, что мужчины, идя в башмаках, понесут в руках пару высоких сапог. Что-ж, если веселый француз придумает такую остроумную шутку, отчего не перенять с него и солидному немцу?