Тропа, затерянная среди сосен, казалась узкой лентой, едва проступающей сквозь буйство разросшихся вдоль нее кустов. Их густые ветви заслоняли стволы деревьев и скрывали нижнюю кору за плотной завесой листвы. Воздух был наполнен смолистым ароматом хвои, смешанным с терпким запахом влажной земли. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь игольчатый полог, рисовали на земле причудливые узоры. Под ногами мягко хрустели опавшие шишки.
Три женщины двигались по этой тропе. Паша шла впереди, и в ее движениях чувствовалась уверенность хозяйки, ведущей гостей через собственные владения. Ее светлый брючный костюм, хоть и не кричал о дороговизне, сидел безупречно, подчеркивая стройность фигуры. Сверху Паша небрежно накинула шаль с пестрыми павлиньими перьями, переливающимися на солнце. Она шагала легко, но с достоинством, изредка оборачиваясь, словно проверяя, идут ли за ней ее девочки.
Туся, напротив, двигалась бодро, рассказывая на ходу что-то смешное. Ее сарафан, тот самый, что так нравился Никите, колыхался в такт шагам, а легкая кофточка то и дело сползала, напоминая Никите сцену из прошлого визита, когда открытые плечи Туси заставили его сердце учащенно забиться. Золотистые кудри, живые и непослушные, выскакивали из-за спины Паши.
Дина, замыкающая шествие, казалась самой неприметной, но лишь на первый взгляд. Ее джинсы и свитер крупной вязки, надетый поверх простой футболки, создавали образ практичной женщины, не привыкшей тратить время на излишества. Но в ее сосредоточенном взгляде читалась готовность к действию, будто она уже предчувствовала, что этот поход в беседку не закончится мирными разговорами.
Никита искоса взглянул на Германа. Понимал ли тот ответственность, которую хотел взвалить на свои породистые плечи? Сам Никита никогда не думал о семье как об ответственности. Семью он представлял себе так: когда-нибудь у него появится жена, которая станет жить душа в душу с его мамой, обе будут секретничать на кухне, гулять в парке, вместе воспитывать детей (он так и думал — «детей», во множественном числе) и, главное, — не мешать ему работать. Сейчас, глядя на кудряшки Туси, время от времени выскакивающие из-за плеча Паши, слушая ее смех, долетавший сквозь шелест листвы, он вдруг пересмотрел свои позиции. Вполне можно и погулять с детьми вместе с женой, и посидеть за полночь на кухне, обсуждая недавно просмотренный фильм.
Но эти мысли были мгновенно отброшены, когда женщины наконец вошли в беседку.
Они с такой неестественной чинностью расселись вокруг стола, будто собрались не для частного разговора, а на официальное совещание. Три против одного. Или, может, один против трех?
Никита почувствовал, как в груди разгорается знакомое холодное пламя. «Думаете, я не справлюсь? Думаете, сдамся, признаю свое бессилие? Нет, дорогие дамы. Вы получите урок возмездия за недоверие, за игру, в которую вы меня втянули».
Треснула ветка под чьими-то шагами. Резкий звук в тишине заставил всех обернуться. Сухой щелчок, будто кость переломили в суставе, потом шорох листвы — кто-то уверенно, не скрываясь шел по тропинке.
— Сюда кто-то идет. Еще этого не хватало!
— Ничего, увидит, что место занято, и отправится восвояси.
Никита достал блокнот, пролистнул пару страниц, скользнул пальцами по пометкам и махнул рукой в сторону поворота, откуда уже показалась чья-то тень.
— Я его пригласил.
Из-за деревьев вышел парень. Невысокий, в поношенной униформе работника столовой — синие брюки, белая рубашка. Такие люди редко привлекали внимание дам, жаждущих приключений, и тех, кто приехал в санаторий лечиться. Они были частью пейзажа: бесшумные, неприметные; с тележками, подносами и ведрами снующие между корпусами. Но именно они замечали все.
— Речь пойдет о прошлом воскресенье.
Никита заметил, как вздрогнула Туся. Но его интересовала реакция Паши. Она оставалась спокойной и оценивающе смотрела на подходящего к беседке парня.
Тот двигался медленно, словно не решил еще, идти вперед или вернуться, пальцы нервно сжимали край кармана брюк. Было видно, что ему не нравится роль, которую отвел ему Никита. От волнения парень машинально толкнул самодельные качели, болтающиеся на толстой ветке над тропинкой. Послышался скрип дерева, и сиденье качнулось, будто кто-то невидимый только что с него вскочил.
Парень зашел в беседку, встал возле стола и вопросительно посмотрел на Никиту.
— Расскажите про события прошлого воскресенья. Вы дежурили, была ваша смена, что произошло?
— Вот эта девушка… — Парень указал на съежившуюся Тусю. — Ругалась за ужином с тем, который сегодня умер. А потом выплеснула ему в лицо компот. Целый стакан.
— Все?
— Ну она потом выскочила из-за стола и убежала. Все. — Парень помялся, не зная, что делать дальше.
— Спасибо, Роман. Сегодня зайди к Чехову, он сможет тебе помочь. Мы же договорились.
Парня преследовали местные хулиганы из-за девушки, за которой он ухаживал. Никита узнал об этой истории случайно — от начальника охраны Чехова, когда они пили кофе. «Парнишка хороший, — сказал Чехов, разглядывая видео, которое показывал Никита, — но, если не вмешаться, сломают». Никита договорился с Чехом, что тот поможет парню разобраться с обидчиками. Взамен Никита попросил лишь одно: Роман должен был рассказать, что видел в то воскресенье. Честная сделка. Хотя Романа пришлось долго уговаривать.
Никита заметил на видео с камер Тусю и ее выпад во время ужина в столовой, когда искал запись с камеры в тот вечер, в который избили Бориса. Никита прокручивал запись снова и снова, отмечая странности. Вот Туся, не замечая людей вокруг, резко встает из-за стола и выплескивает компот в лицо Бориса. Кадр двигался за кадром: вот ее пальцы сжимают стакан так, что белеют костяшки, вот Борис, вспыхнув, что-то гневно кричит, но звука нет, только лицо с искаженной гримасой. И еще один кадр: Роман в углу зала, застывший с подносом.
Никита промотал видео от времени ужина до самого утра, просмотрел не только записи с камер из столовой, но и с других объектов. Вопросы, которые возникли, следовало прояснить. Мало ли из-за чего девушка поливает компотом несдержанного на слова и руки мужчину? Бывает, правда? Но это становится подозрительным, если в тот же день мужчину пинают в живот, а через восемь дней он умирает при странных обстоятельствах.
Роман стоял в беседке, избегая взглядов.
— Можешь идти.
Парень уходил, но никто не провожал его глазами — все ждали, что скажет Никита. Он не стал тянуть.
— В то воскресенье вы, Туся, ездили в город. Зачем? И что произошло между вами и Борисом вечером, когда вы вернулись? Почему вы ужинали за одним столом? У Дины и Бориса свои места в столовой. А вы сидите вместе с Пашей. И вот еще что… Паша, — Никита повернулся к ней, — я вижу, вы не удивлены. Совсем. Вам рассказала о событии в столовой Туся? Когда?
Паша спокойно положила на стол руки с красивым маникюром, выпрямила пальцы с кольцами и принялась внимательно их рассматривать, время от времени поправляя не совсем правильно, с ее точки зрения, сидящее украшение. «Не будет отвечать», — с усмешкой подумал Никита. Ладно, позже спросим еще раз, мы же не гордые, мы настырные.
— Как вы узнали, что я уезжала в город?
Еще одна неожиданность! Туся снова обращается к нему на «вы». И даже не назвала придуманным Германом прозвищем Коломбо. Жалко. Ведь он уже начал привыкать к такому обращению.
Как Никита узнал про поездку? Все так же: по камерам. Сначала увидел компот, летящий прямо в лицо Борису, потом прокрутил внимательно всю запись за воскресенье, выискивая свою четверку и разбираясь, что каждый из нее в этот день делал.
Рано утром тяжелая входная дверь холла на первом этаже бесшумно распахнулась, впуская Дину. Она вошла стремительно, но как-то неестественно прямо, будто каждое движение давалось ей через силу. Камеры четко зафиксировали время ее появления: восемь часов семнадцать минут, но ни одна из них не показала, как Дина выходила из здания перед этим. Интересно, да? То есть покинула санаторий она не в этот день. К Дине тут же кинулась Туся, которая уже минут двадцать нервно прохаживалась возле лифтов, теребя в руках мобильный телефон, то и дело поглядывая на часы. Увидев сестру, Туся всплеснула руками, подбежала и отвела прядь волос с лица Дины. Никита приблизил и увеличил кадр. Огромный, уже потемневший синяк, расплывшийся по скуле Дины, будто чернильное пятно, был настолько явным, что даже через зернистое изображение бросался в глаза — удар получился сильным, нанесенным с размаху. Дина что-то сказала. Коротко, односложно. По губам можно было разобрать лишь: «Не сейчас…» — и тут же отвернулась, словно стыдясь своего состояния. Затем, не дав Тусе опомниться, она резко направилась к лифтам.
Никита переключился на камеры на этаже, где жили Дина и Борис Соловьевы. Дина той же неестественной походкой вышла из лифта, пересекла коридор, переступила порог номера, а после покинула его ненадолго лишь для того, чтобы отдать лист бумаги Тусе. И больше не показывалась до самого обеда. И Борис тоже. Что происходило за этой дверью? Ссора? Или еще что-то более тревожное?
Никита снова вернулся к записям с камер в холле первого этажа и еле сумел заметить мелькнувший в дверях сарафан Туси, не тот, с васильками и солнцами, который так ему нравился, а другой, больше похожий на платье. Она выскользнула на улицу стремительно, почти бегом. Сравнив время на часах и расписание отходящих в город автобусов, Никита предположил, что Туся, увидев, что случилось с сестрой, зачем-то срочно помчалась в город. Зачем?
— Зачем? — спросил Никита, рассказав всем в беседке, как он проследил за сестрами, встретившимися в холле в воскресенье.
Дина отвернулась. Паша продолжала рассматривать пальцы с кольцами, будто не слышала, Туся порывалась что-то сказать, даже пробормотала невнятное, кажется, это было слово «незаконно», но потом замолчала и тоже отвернулась.
— Вечером вы, Туся, приехали, отнесли взятый у Дины лист, сложенный как письмо, и исчезли из санатория. За ужином произошла знаменитая сцена с компотом. А наутро Борис не пошел на процедуры. Знаете почему? Потому что поздно вечером его избили. Не просто дали по роже, а, как сообщил патологоанатом, «уронили и отпинали».
Паша вдруг перестала рассматривать руки и подняла глаза на Никиту.
— В этом вы тоже хотите обвинить нас? Меня и моих девочек?
Никита перевел взгляд на Германа.
— Я не… Я вообще об этом не знал! — пробормотал тот.
— Правильно. Ты заходил в номер к Борису незадолго до ужина, выскочил оттуда через пять минут, и по твоему лицу было видно, как ты взбешен. Человек, отпинавший обидчика, выглядит умиротворенным, почти счастливым — ведь он добился справедливости. Да и не хватило бы тебе пяти минут. И трудно представить, что Борис не сопротивлялся, пока ты бегал вокруг тела, лежащего на полу, и бил его ногой по очереди то в живот, то в спину.
— Ты несешь какой-то бред. — Герман выпрямился и надменно посмотрел на Никиту, а потом вдруг задумался, словно что-то припоминая.
— Я хочу вам рассказать про цунами. — Никита медленно обвел взглядом подозреваемых, которые пытались сохранять независимый вид и упорно молчали.
Герман сидел на скамейке развалившись, но его пальцы нервно выстукивали по подлокотнику ровный ритм, будто отсчитывающий секунды до взрыва. Дина с равнодушным выражением лица скользила взглядом по верхушкам сосен, словно все, о чем говорит Никита, ее не касалось. Паша продолжила рассматривать кольца на пальцах. А у Туси вдруг неестественно расширились глаза, будто она что-то вспомнила или увидела надвигающуюся стихию.
— Где-то в глубине, там, куда не достает свет, внезапно ломается привычный мир. Дно рвется. Вода сначала отступает — тихо, почти незаметно. Люди на берегу даже не понимают, что это начало конца. Мало кто знает, что вначале приходит так называемая мягкая волна. Это первый, пока еще небольшой предвестник катастрофы. И многие думают, что этим предвестником все и заканчивается. Но это ошибка. Борис, похоже, тоже так решил, и это стоило ему жизни. Свое настоящее лицо цунами показывает позже, когда приходит основной вал. Вспомните тот день, когда погиб Борис. Если провести параллель между цунами и убийством, то воскресенье, когда Дина пришла с синяком на лице, Туся плеснула компот в Бориса, а еще случилось избиение, подпадает под определение мягкой волны — предвестника…
Никита поднял вверх указательный палец. Семья и Герман слушали теперь внимательно.
— А через восемь дней уже пришел настоящий вал и накрыл слишком поздно спохватившегося Бориса. Как вам такая версия? — Никита громко щелкнул карандашом по блокноту. Все вздрогнули. — Мне очень нужно знать, что произошло с вами за восемь дней до убийства. — Он посмотрел на Тусю. — По недавно сложившейся традиции начнем с вас, Туся?
— Нет. Сейчас я первая. — Дина дернула за рукав кофты начавшую вставать Тусю.
Сама же осталась сидеть, только выпрямила спину и расправила плечи, словно приготовилась. К чему? К бою или дефиле? Захотела разворошить наконец гнездо изо лжи или, наоборот, красиво пройти по подиуму, отвлекая внимание придуманным дизайнером нарядом от событий, которые происходили перед показом в раздевалке?
— В субботу я попросила у мужа развод. Первый раз. Потом уже был второй, перед самым… перед смертью. Я не хотела изменять мужу по-тихому, это было бы нечестно. Думала, он поймет, что я больше не хочу с ним жить, и мы цивилизованно расстанемся. А он засмеялся и ударил меня. Наотмашь. Я упала. Побежала к Герману. Осталась у него сначала просто так, чтобы не возвращаться к Борису. Плакала, рассказывала, как случилось, что я стала женой этого урода. Герман так деликатно ухаживал за моим лицом. Приложил лед, потом мазь и… нежно коснулся губами уже набухшего синяка. Я не смогла противиться чувству. И мы… переспали. Утром я позвонила Тусе, встретила ее в холле и рассказала о нас. Несмотря на все старания Германа, скула выглядела ужасно. Туся увидела мое лицо и… — Дина вдруг беспомощно замолчала и принялась водить по столу пальцем.
— И? — поторопил Никита.
— Я сказала, что убью гада. — Туся с вызовом взглянула на Никиту.
— А в город срочно помчались за ядом? А что ж так долго ждали, целых восемь дней? Непохоже на вас.
— После разговора с мужем мы решили, что не будем разводиться, я написала Герману письмо, попросила Тусю отнести. Это тот самый белый лист, который вы видели в руках Туси. Я не смогла бы, глядя Герману в глаза, сказать, что между нами все кончено. Написала, что обстоятельства сложились так, что нам нужно расстаться.
— Мне Туся отдала письмо только вечером перед ужином, — заговорил Герман. — Я прочитал, ничего не понял и побежал разбираться с Борисом. Это было как удар под дых. Мы же с Диной все обговорили. Пока будут проводиться все эти формальности с разводом, она поживет у меня. Дина пошла в номер, чтобы собрать вещи, а потом вместо нее я увидел Тусю. Она молча протянула мне листок бумаги и сразу ушла. Я прочитал раз, и другой, и третий, пока до меня дошло, что это действительно конец нашим отношениям. Ну не могло этого быть! Я даже подумал, что по дороге в номер Дина встретила кого-то из персонала и ей наговорили гадостей про мое «веселое» прошлое в санатории. И я побежал к Борису. Мразь! Он начал насмехаться надо мной, поливал грязью Пашу и Тусю, Дину вообще обозвал потаскухой. Я его ударил. Прямо по мерзкой роже. Ну, собственно, можно признаться теперь, что и он не остался в долгу. Когда я выскочил из номера, сразу позвонил Ларисе. Орал, что она должна убрать от меня этого козла, что я не хочу его лечить.
— Кто-то слышал? Из персонала?
— Я не смотрел вокруг, но наверняка свидетели были, если ты про это.
— Что ответила Лариса?
Герман развел руками:
— Ну, Коломбо! Тебе же известно, что Борис до сих пор числится моим пациентом и вина за его смерть лежит на мне как на лечащем враче.
— То есть Лариса тебе отказала?
— Просила подождать, а то персонал не слепой, все видит. Если она переведет Бориса к кому-то другому, разговоры пойдут, меня же и так считают любимчиком главврача. Зачем ей такая нервная обстановка в санатории? А когда кровавые страсти поутихнут, так и сказала «кровавые страсти», будто мы в каком-то турецком сериале снимались, тогда, мол, и поговорим. Да и до конца пребывания в санатории Борису осталось всего ничего, предложила сама ему выписку сделать. Сказала, что на следующий день, в понедельник, вызовет его к себе и все решит.
— А причину? Причину Дина или кто-то из семьи тебе не назвали?
— Дина с сестрой и Паша меня избегали. Я даже подумал, что это я что-то не так сделал. Грубо обошелся… Или неправильно себя повел… Или сплетни какие-то…
Дина виновато улыбнулась и погладила ладонь Германа.
— Так что же произошло, Дина? Почему вы вдруг изменили свое решение на прямо противоположное?
— Борис сказал, что тетя переписывает на него арендный бизнес своего мужа. «Хочешь развод? Я согласен. Но ты выполнишь все мои условия. Ты должна делать вид, что у нас в семье все в порядке, не рассказывать о нашем разговоре Тусе, Паше и тем более Герману. И в тот день, когда я увижу подписанные Пашей документы на недвижимость на мое имя, ты получишь развод». И я согласилась.
— Паша. — Никита пролистнул пару страниц блокнота. — Я ознакомился с завещанием вашего мужа.
Паша вскинула голову и положила руки на колени.
— А что не так?
— Там очень странные условия, по которым вам принадлежит доля в девяносто пять процентов в компании, которой принадлежат офисы, а оставшиеся пять процентов мужа перейдут к вам после его смерти.
— Ах, вы про это. Он был единоличным владельцем всех офисов, а перед смертью создал ООО и передал долю в девяносто пять процентов мне, себе оставил пять. В уставе написано, что вся недвижимость становится имуществом компании. Сказал, что так мне будет легче оформлять документы после его смерти. Потому что деятельность ООО не остановится.
Паша снова принялась рассматривать кольца. Туся обняла ее и насмешливо посмотрела на Никиту, или ему показалось, что она посмотрела насмешливо. А может, это был вызов?
Никита снова взглянул в блокнот.
— А Борис знал о том, что вам не нужно ждать окончания шестимесячного срока для вступления в наследство? Вы и так владелица девяносто пяти процентов компании и можете сразу на него все переоформить. Так же как в свое время это сделал ваш муж.
— Проблема в том, что Борис проконсультировался у кого-то из юристов в мэрии, и ему сказали, что сын мужа может опротестовать по суду то, что во время тяжелой болезни Сергей переписал на меня бизнес. Мол, это могло быть сделано под давлением или он был не в себе. И завещание тоже станет недействительным. Не хотел Борис рисковать. Чтобы все переоформить на меня, нужен нотариальный отказ сына. Он приехал вчера, звонил мне, должен был сходить к нотариусу. Мог бы и через консульство со всем разобраться, но почему-то вдруг воспылал сыновними чувствами и решил посетить могилу отца. Спрашивал, где я его похоронила. Еще я думаю, что Борис надеялся, что Дина к нему вернется после того, как он станет богатым. Он же такой отличный муж. А она никто. Погуляет и приползет назад, будет больше поводов ей напоминать о том, какая она потаскуха.
Никита обрадовался, что Паша наконец-то разговорилась, и пошел в атаку:
— А почему вы решили переписать на Бориса громадную часть своего имущества? Я так понимаю, что арендный бизнес — это был главный доход вашей семьи, пока муж был жив?
Паша вдруг опять замкнулась, поджала губы и покачала головой, враждебно глядя на Никиту:
— А почему бы и нет? У Дины и Бориса молодая семья… была. А мне одной зачем столько денег?
— Но потом вы же поняли, что Дина хочет уйти от Бориса. Нет никакой молодой семьи. Зачем ему отдавать деньги? Отдайте их Дине. И Герману. Пусть откроет клинику.
Паша погладила красивой рукой стол и, не ответив, повернула голову в сторону Волги, сверкающей зелеными бликами между сосновых стволов, как будто ее что-то там сильно заинтересовало.
Рассказать этому мальчишке? Паша незаметно убрала руки под стол и сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. О том, как Борис подошел к ней на второй день после приезда и небрежно, будто мимоходом, сунул в руки тот самый бланк? Пожелтевшая ксерокопия, пахнущая архивом, с печатью, расплывшейся от времени, разорвала ее распланированную на будущее жизнь, как нож — шелковую ткань. С треском.
Паша была влюблена, мечтала о переезде в Москву с новым мужем — красавцем Германом. За минуту до встречи с Борисом она была уверена, что судьба наконец-то повернулась к ней лицом. Ей казалось, что ее окружают только хорошие люди, желающие любви и процветания. Она ловила на себе их взгляды и желала им в ответ добра. А когда она бродила по санаторному парку, то даже сосновые иголки и листья кустарника шелестели беспрерывно: «С-с-ч-частье, с-с-ч-частье».
Все рухнуло, едва она прочитала содержимое листка. Строчки прыгали перед глазами. Она подняла взгляд и увидела, что Борис упивается ее реакцией. Его губы растягивались в улыбке, пока он наблюдал, как кровь отливает от ее лица, оставляя лишь пепельную маску. Он даже наклонился чуть ближе, будто хотел услышать, как трещит ее идеальный будущий мир. Наверное, услышал. Мразь.
— Замуж собралась? — поинтересовался Борис. — Деньги хочешь из семьи увести? Такого не будет. Деньги останутся. Вот что ты сделаешь.
И он подробно рассказал, что полагалось предпринять для переоформления арендного бизнеса. Он знал каждую деталь завещания, устав ООО, количество офисов, сколько платили арендаторы — в общем, все.
— Давно ты знаешь? — хрипло спросила Паша, голос не повиновался, единственное, что она могла бы сейчас сделать, это завыть. Откуда? Откуда у мрази этот документ? Столько лет прошло!
— Давно. Придержал для подходящего случая. Вот он и наступил. Когда ты вступаешь в наследство?
Паша молчала. Но Борису и не нужен был ответ. Он и так знал.
— Мы договорились?
— Да.
— Я бы попросил тебя держать все в тайне от твоих племянниц, но думаю, ты и сама заинтересована в молчании.
Тогда она не спросила Бориса о гарантиях. Не до этого было. А потом верила, что, если она выполнит условия Бориса, он отдаст ей подлинник и сожжет копию. Но вскоре поняла, что шантаж не кончится никогда. Не тот человек Борис, чтобы выпустить из рук власть над ней. Так и будет она марионеткой в этих жирных пальцах. Но выхода не было.
Паша хотела рассказать Герману, ведь у него были планы открыть свою клинику в Москве, а теперь из наследства оставалась только квартира в центре столицы и коттедж в Подмосковье. Даже если все продать, на клинику не хватит. И жить будет негде. Но вдруг он что-нибудь придумает? Спасет ее, а заодно и свои планы на будущее? Она собиралась с духом несколько дней. Все решала, как подступиться к теме.
Но однажды во время ужина Туся проговорилась, что Дина влюблена. Паша пеняла Тусе, что та никак не выйдет замуж и не родит внуков. Одна, мол, надежда на нее, ведь у Дины детей нет, а будут ли они у Паши, еще неизвестно. Туся сначала шутливо, а потом нервно отбивалась — и вдруг выпалила, что и у сестры появилась перспектива. Что она разведется с Борисом, тогда и родит. Ляпнув про развод, Туся вдруг испугалась, сказала, что опаздывает на свидание с военным, и убежала. А Паша вспомнила, как Герман смотрел на Дину в кафе, как она прятала глаза и поспешила прервать встречу. Еще в тот вечер Паша заподозрила неладное. Она вызвала Дину на откровенный разговор. Та сначала отнекивалась, а потом разрыдалась:
— Прости. Я не буду тебе мешать. Я полюбила, но смогу с собой справиться. Между нами нет ничего — и не будет.
А следом явился Герман. Тоже попросил прощения и признался, что не сможет жениться, предложил помочь с ребенком, но от помолвки категорически отказался. Так Паша снова осталась одна. Девочкам про документ, принесенный Борисом, она рассказать не могла — ни за что, лучше умереть. А Герман теперь стал ей никем. Просить его о помощи было бы глупо. Зато решился вопрос с деньгами для клиники. Паша все отдаст Борису, а там будет видно.
А сегодня случилось то, что случилось. Она снова богата и, что самое главное, независима.
Листок-ксерокопию Паша нашла в вещах Бориса, которые обыскала, когда все ушли из номера на обед. Она специально выскочила первой, делая вид, что спешит в столовую. Но вместо того чтобы спуститься, замерла за углом коридора, прижавшись к стене. Сердце бешено колотилось, ладони были влажными. Паша прислушивалась к каждому звуку: вот скрипнула дверь, шаги следователя Никиты, его ровное, неторопливое дыхание, когда он проходил мимо, даже не глядя по сторонам. Потом раздались голоса Дины и Германа, их приглушенный шепот, прерывистый, словно они спорили, но старались не повышать тона. Они тоже ее не заметили. Туся почему-то задержалась. Паша стиснула зубы. Что она там забыла? Может, зашла в туалет? Или, чего хуже, решила что-то проверить? Минуты тянулись мучительно долго. Наконец послышался легкий стук закрывающейся двери, быстрые шаги Туси, шуршание ее сарафана. Паша затаила дыхание, выждала минуту и двинулась обратно.
Дверь в номер была не заперта, Дина, видимо, решила не закрывать на ключ, а может, Туся торопилась и забыла запереть. Паша толкнула дверь плечом, скользнула внутрь и сразу же прислушалась, не возвращается ли кто из семьи или этот зануда-следователь. На руке тикали часы, предупреждая, что времени у нее немного.
Вещи Бориса лежали в шкафу, пиджак висел на спинке стула. Паша обыскала сначала пиджак, сунула руку во внутренний карман — пусто. В наружных нашла только мелочь, смятую салфетку, чек из поселкового магазина. Неужели ошиблась?
Она кинулась к чемодану, стоящему на полке в коридоре, и в боковом отделении, под стопкой одежды, ее пальцы наткнулись на жесткий уголок файла. Она дернула его, вытащила ксерокопию, порвала на мелкие куски и смыла их в унитаз. И уже собиралась уходить, как вдруг услышала шаги в коридоре. Паша замерла, но не испугалась. Даже если это Никита, она найдет что соврать. Главное, что она уничтожила страшное доказательство своей вины, а Борис, который обо всем узнал, теперь мертв.
Кто-то прошел мимо номера, даже не замедлив шаг.
Если бы дотошный Никита посмотрел по камерам, о которых Паша, глупая, даже не вспомнила, он бы сейчас начал расспрашивать, что ей понадобилось в номере, зачем возвратилась? Но он сам признался, что отследил действия семьи и Германа только по записям восьмидневной давности. За сегодня — не смотрел. Значит, и говорить не о чем.
…Паша очнулась от воспоминаний и вдруг поняла, что все ждут от нее ответа. Коломбо молчит, а племянницы о чем-то шепчутся. О чем? Вдруг они уже знают? Борис мог в пылу ссоры выложить Дине то, что было в том документе. Она же сказала, что он поливал Пашу грязью.
Никита спрашивал, почему она не отдала деньги Герману или Дине. Как объяснить? Заявить, что только сегодня бизнес возвратился в семью и теперь она смогла бы предложить его племяннице? Признаться? Никогда!
— Но потом же Дина вернулась к Борису. О том, что она опять с Германом, мы с Тусей узнали только сегодня утром, когда Дина сказала, что не ночевала в номере.
Туся поддержала:
— Да, Динка в тот день, когда отдала мне письмо для Германа, только быстро пробормотала, что они с Борисом хотят попробовать восстановить отношения. Но что-то было не так, я же видела, что она и Герман влюблены друг в друга.
— И вы прочитали письмо, предназначенное для Германа?
— Ну… так… мельком. Оно не было запечатано.
Туся вспыхнула под насмешливым взглядом Никиты и принялась порывисто застегивать и расстегивать верхнюю пуговицу на кофте. Она оглянулась на сестру.
— Не злись, Динка, от тебя информации никакой, все молча, молча. Как мы с Пашей должны были узнать, что произошло? От Бориса? Ну да, как же! Ты мне кинула письмо для Германа, вся заледенелая, страшная, и ушла, шаркая по полу ногами, как старуха. И где вечером скрывалась, неизвестно. Даже на ужин не пришла. Борис один ел. Ему-то ничто не смогло испортить аппетит. — Туся расправила невидимые складки на сарафане и с вызовом посмотрела на Никиту: — Дина пошла собирать вещи. Мы договорились, что я подожду ее в коридоре. Стояла, прислонившись к стене, и старалась даже дышать тише. Из-за любого шороха за дверью дергалась, все ждала, что вот-вот раздастся крик Динки, хлопок, стук опрокинутого стула, и тогда мне придется врываться туда, оттаскивать его от нее, защищать… Но за дверью, хоть и приоткрытой, не было ни криков, ни ссоры. Там звучал ровный, приглушенный разговор. Слов не разобрать, просто монотонный обмен фразами, будто двое малознакомых людей обсуждают что-то совершенно обычное: погоду, цены в магазине или вчерашний футбольный матч, который закончился ничьей. Ни страсти, ни боли, ни даже раздражения. Спокойные голоса… Через двадцать минут Динка вышла, вся будто замороженная, недоступная, губы плотно сжаты, пальцы дрожат, и протянула мне лист бумаги: «Это для Германа». Прежде чем я успела что-то сказать, она вернулась в номер, плотно закрыла дверь, даже замком щелкнула. Письмо было не заклеено. Я прочитала, но Герману его не отдала. С дурными вестями лучше подождать. У меня уже сложился план, как спасти семью от козла. И времени до автобуса оставалось совсем мало, только предупредить тетю и добежать до остановки.
— И вы все рассказали Паше?
— Рассказала.
— И поехали в город за ядом?
— И поехала в город за ядом.
Туся бегала по номеру, вываливая на Пашу события сегодняшнего утра. Рассказывала про кровоподтек на скуле, про то, что Динка с Германом решила расстаться, а с Борисом, наоборот, хочет «попробовать восстановить отношения».
— Это невозможно! У нее все лицо разбито!
Гнев бурлил, выплескиваясь наружу в виде нечленораздельных ругательств: при тете мат был категорически неприемлем. Но больше никакими словами нельзя было описать то, что чувствовала Туся.
— Может, Борис что-то знает и этим шантажирует Дину?
Туся на мгновение тормознула возле окна, но потом оттолкнулась от подоконника и снова забегала туда-сюда по маленькой комнате. И вдруг опять резко остановилась.
— А тебя? Тебя он тоже чем-то шантажирует? Ты, конечно, всегда относилась к нему неприязненно, но в последнее время просто панически его боишься и избегаешь. Будто общение с зятем вызывает у тебя рвотный рефлекс.
Паша ничего не ответила, но отвела глаза и побледнела. Туся встала напротив тети и выпалила:
— Давай его убьем?
Паша вздрогнула.
— Не смей. Тебе не нужно марать руки об эту мразь. Его бог накажет.
Ага, как же, как же, накажет. Богу, похоже, наплевать, что семья изнемогает от гнусного шантажиста. А если Динка что-нибудь с собой сделает? Тогда всю жизнь придется жить с мыслью, что она могла помочь сестре, но испугалась запрета Паши. Тетя не хочет или боится? Значит, Туся сама все устроит. Спасет семью от этой гадины.
Она сделала вид, что обиделась на тетю, которая ее не поддержала, вышла за дверь, нарочно сильно ею хлопнув, и помчалась на остановку.
Два часа тряски в забитом пассажирами автобусе до города Туся потратила не зря. Глядя на мелькающие за окном деревья, она придумывала, как незаметно стащить из рабочего сейфа препараты, с помощью которых в ветклинике усыпляют безнадежно больных животных. Выходной, начальства нет, идеальное время для воровства. Но кто дежурит? Обычно по воскресеньям работали двое: молодой, подающий надежды хирург с неприятной ухмылкой и блудливыми руками и несостоявшийся кавалер Туси, который пару раз провожал ее после смены, застенчиво предлагая «заскочить в кафешку». Если повезет, они и сегодня будут там. Туся подготовилась и заранее решила, о чем станет им врать.
Нет, врачи на дежурстве были новенькие, пришедшие работать в клинику буквально перед ее отпуском. Зато — двойное везение — у обоих был прием, судя по очереди у дверей кабинетов.
Возле ресепшен стояли две бабульки. Одна с персидским котом, больше похожим на раздраженную мочалку, вторая с тощим рыжим котярой, который вырывался из ее рук, явно мечтая сбежать.
— У вас для пенсионеров скидки есть? — бубнила одна, тыча пальцем в прайс.
— А нам ветврач говорил, что по воскресеньям всегда акции! — вторила ей вторая.
Девчонки за стойкой устало закатывали глаза.
Идеальный момент.
Туся кивнула им, будто зашла просто поздороваться, и скользнула в коридор, к комнате с препаратами. Код от сейфа она знала, как, впрочем, еще трое сотрудников из списка допуска, — начальство не желало по каждому поводу приезжать в клинику, если вдруг препарат срочно понадобится.
Пальцы быстро набрали цифры, дверца бесшумно отворилась. Внутри в коробочке стояли аккуратные ряды упаковок препарата, подписанные черным маркером. Туся взяла флакон, перевернула, проверила дозировку. Сколько весит Борис? Где-то под девяносто килограммов, не меньше. Крепкий, плечистый, хоть и обрюзгший за последние годы. Нужен запас. Она схватила четыре флакона — больше, чем требовалось, но лучше перестраховаться. Туся вышла из комнаты и, для отвода глаз, решила поболтать с приятельницами, только что спровадившими дотошных старушек.
— А ты чего приехала? Говорили, в санатории отдыхаешь?
— В поселке рядом с санаторием козел старый никак не помрет, сам мучается и хозяев мучает. Я хотела спросить, можно ли мне взять препарат для усыпления и помочь избавиться от козла, но телефон начальства недоступен. А дежурные — новенькие, вряд ли пойдут навстречу, да?
— Тебе надо было сначала дозвониться до начальства, а потом приезжать. Считай, зря прокатилась. В санатории уже закрутила с кем-нибудь, а, Туся?
Туся в красках описала двух военных, которые соперничали за ее сердце, похвалила лечение, ведь по легенде у нее болело колено, а если она вдруг приедет после санатория здоровая, должно же быть оправдание? И со спокойной совестью отправилась на автовокзал. Даже если обнаружится, что препарат из сейфа исчез, девчонки вспомнят, что приезжала Туся и спрашивала про средство для усыпления козла. Дальше по обстановке. А лучше всего будет, если Туся успеет выйти на работу до того, как обнаружится пропажа. Она найдет, где взять препарат, есть у нее на примете один веселый парень, который как раз занимается поставкой лекарств в ветклиники. Она с ним как-то отлично провела время в ночном баре.
Обратный путь показался ей долгим. Она уже проработала план отравления Бориса, и ей хотелось, чтобы реализация его началась как можно быстрее. Туся представляла, как поставит перед Борисом стакан с ядом, как он хмыкнет и не глядя отхлебнет. Туся спросит: «Ну как, вкусно?» А потом рожа его посереет, он захрипит и схватится за горло. Правда, животные в клинике при введении препарата просто тихо засыпали, но ей хотелось, чтобы шантажист умирал именно так: мучаясь. Туся видела такое в кино. Он бы спросил: «За что?» Туся репетировала свой ответ много раз, шептала, ловила взгляды тех, кто ехал с ней в автобусе, отворачивалась и улыбалась своему отражению в окне. Наконец она решила, как нужно ответить: «Справедливость, папочка». И сразу передумала. Вот так будет лучше: «За то, что ты козел». Да, точно. Он посмотрит на нее в последний раз и все поймет. Но будет поздно. Он рухнет на стол, опрокинув бокал. Чай или компот (что сегодня будет на ужин в санатории?) растечется по скатерти темно-багровой лужей. Да, еще нужно будет проверить пульс. Так обычно делают в кино. Главное, чтобы никто не помешал.
Ей во всем сегодня сопутствовала удача, словно звезды помогали. Увидев в столовой Бориса, поглощающего ужин в одиночестве, Туся только кивнула сама себе: у нее все получится. Она убьет козла, как и расписала в красках девчатам на ресепшен. Козла, который всех замучил.
— А что за препарат вы привезли из города, Туся?
— Я же работаю в ветклинике. Иногда приходят с умирающими домашними питомцами. Мы их усыпляем, чтобы не мучились.
Герман присвистнул:
— Ты что, хотела отравить этой гадостью Бориса?
— Ну не отравила же, — отрезала Дина, хмуро посмотрев на Германа.
— А ты думал, войдешь в милую добрую семью? — Никита ехидно улыбнулся и повернулся к Тусе: — А как вам выдали такие препараты? Они же находятся под строгим учетом?
— Сказала, что в деревне никак не подохнет старый козел, — буркнула Туся. Сейчас, когда прошло время и ее поступок разбирался настолько детально, она поняла, что чуть не совершила непоправимое. Паша была права. А она нет.
— Почти не соврала! — Герман хихикнул. — Простите, дамы, за смех, но я же правильно понял: покушение провалилось? Яд был в компоте?
— Да. — Туся покраснела. Неужели ее план восстановления справедливости так глупо выглядит со стороны? Как поступок неуравновешенной девчонки.
Паша, когда Туся ей все рассказала, так ругалась, так ругалась. А Герман смеется. Хорошо, что хоть Динка молчит. А что теперь думает о ней Коломбо?
— Я шприцем влила яд в компот, подсела к Борису и спросила про планы на будущее. Хотела во время разговора подменить стаканы.
— И почему передумали?
Никита замер. Очень многое зависело от этого ответа.
— А вы убивали когда-нибудь человека, Коломбо? Вот так, глядя в глаза и зная, что он из-за тебя вот прямо сейчас умрет? Навсегда. Что это не шутка и не кино. В общем, я все никак не решалась, медлила. А потом Борис грязно отозвался о моей семье. Сказал, что Паша специально уморила мужа ради наследства, что это Дина виновата в том, что у них нет детей, а с ним все в порядке. «А ты просто маленькая потаскушка» — так он закончил свою обличительную речь. Я как раз в тот момент судорожно сжимала в руке стакан с компотом. Ну и…
— Что ж, — подытожил Никита, отмахиваясь от комара, который упорно хотел сесть на его ухо, — осталось выяснить, кто избил вашего «старого козла» после того, как тот избежал позорной смерти от компота.
Туся вдруг испытала чувство огромной благодарности к Коломбо. Он, в отличие от Германа, над ней не смеялся, а протягивал руку помощи. Как будто понял глупый порыв Туси, ее чувства в тот момент. И принял. И даже сам назвал Бориса козлом — в первый раз, а раньше только «Борис» или «потерпевший».
— Я могу вам рассказать про драку. Я гуляла допоздна в парке, не хотела возвращаться в номер и видела, как мужа пинали. — Дина нашла под столом руку Паши и горячо сжала. — Его били какие-то неизвестные, наверное, по работе Борис им что-то наобещал и не выполнил.
— Дина… А вы смотрели, как пинают вашего мужа, и даже не вступились за него? Не подбежали, не потребовали прекратить?
Воспитанная и вежливая Дина с зелеными русалочьими глазами вдруг показалась Никите холодной и скользкой хищной рыбой.
Она набрала в грудь воздуха, словно хотела закричать, потом задумалась на пару секунд, с силой выдохнула и жутко улыбнулась.
— Нет.
…Конечно, она узнала того, кто первым напал на Бориса. Это был бывший муж тети, музыкант. Узнала его, правда, не сразу. Как-то он за эти годы потускнел и потолстел, превратившись из кумира девчонок в лысоватого, опухшего папика, одетого в кожу и увешанного, как и в молодости, разнокалиберными цепочками. Незадолго до этого Дина увидела, как тетя разговаривает с ним на площадке возле входа в главный корпус, показывает что-то в телефоне. Дина сильно удивилась, но вмешиваться не стала — решила проследить, узнать, что они затевают.
— Я потом подошла, когда все было кончено. Помогла Борису подняться. Вытерла кровь с лица. Мы молчали, но у меня в душе все пело. Я-то понимала, что он сейчас чувствует. Унижение и боль. Он встал, оттолкнул меня и поплелся, не оглядываясь, в корпус. А я еще погуляла.
Дина помолчала.
— А про компот я только сейчас услышала. Спасибо, Тусенька.
В беседке установилась тишина. Паша благодарно погладила руку Дины под столом, а потом посмотрела на Никиту:
— Я. Это я попросила бывшего мужа избить Бориса. — Голос ее прозвучал хрипло, будто она волновалась. — Туся обиделась на меня за то, что я не поддержала ее планы убийства, Дина куда-то исчезла, все в семье развалилось, рассыпалось, как штукатурка от старости.
Я видела его пару раз — своего третьего мужа — в столовой и у процедурных кабинетов, мельком. Не сразу узнала, но потом подошла, мы разговорились. Обычная болтовня ни о чем: как ты, а как ты. Он что-то разошелся и никак не мог остановиться. Говорил о разводах, у него их уже три, о детях, разъехавшихся с новыми отцами по разным городам, о карьере, так и не сложившейся, мол, молодым сейчас легче продвинуться, если умеют пользоваться соцсетями. Похвастался, что к нему сюда из города приехали поклонники, когда узнали, что бывшая звезда отдыхает в санатории. Думаю, что поклонники такого же возраста, как он сам, и, скорее всего, это поклонницы. Все-таки в молодости он был знаменит. Его песни до сих пор время от времени звучат по радио. Потом он спросил, почему я расстроена. И я выложила ему про зятя-тирана, про то, что не дает развода племяннице, издевается над ней и распускает руки. Он сам предложил наказать Бориса. Я сначала отказалась, а в тот день, про который вы, Никита, спросили, сама его нашла и показала фото в телефоне. Он даже обрадовался, что сможет мне помочь. Винил себя в нашем разрыве и решил так загладить причиненные мне проблемы. Я не чувствовала, что делаю что-то плохое. Пусть Борис хоть немного побудет на месте Дины. Правда, я думала, его просто напугают, не предполагала, что «уронят и отпинают», как вы выразились.
— А если бы предполагали, отказались бы от такой услуги?
Паша задумалась, как только что Дина, а потом пожала плечами:
— Нет.
Никита с силой захлопнул блокнот.
— Что ж, подытожим. Это была «мягкая волна» приближающегося цунами. Ничего не изменилось в мотивах Дины. Борис не давал развод, да еще угрожал, что раскроет тайны Паши и Туси. И вы, Дина, решили пожертвовать собой ради семьи. Или освободиться от мужа радикально — убить?
— Какие еще тайны? — Дина вскинула голову. — Борис приказал ждать, пока тетя оформит на него офисы, а потом он подпишет согласие на развод. Я согласилась на его условия.
— А мне кажется, вы должны были кинуться к тете, удивляться, возмущаться и требовать, чтобы Паша ни за что и никогда не делала такой глупости. Я думаю, что муж с удовольствием сообщил вам причину такого решения Паши. Вот только тогда вы и согласились ждать. Ведь у Бориса был компромат на Пашу? Да, Паша? Это и есть мотив, о котором вы никак не хотите нам поведать. А я вначале предполагал, что муж племянницы просто отжимал у вас бизнес.
Дина и Туся вдруг бросились к Паше, прижались и горячо заговорили одновременно:
— Ну какая ты глупая, тетя Пашка!
— Паша, ну неужели ты думаешь, что мы бы не поняли?
— Я так тебя люблю!
— И я!
Лицо Паши пошло красными пятнами, в глазах сверкнули слезы.
— Я была такой молодой дурой! Как я могла вдруг решить, что вы мне не нужны!
Герман осторожно подошел к сплетенным в узел женщинам и кашлянул:
— Паша, я тоже тебя люблю. Даже не думай, что тебя бы кто-то осудил.
Паша резко высвободилась, вытерла насухо глаза тыльной стороной ладони и с горечью посмотрела на Никиту:
— Никогда не делайте поступков, о которых потом будете жалеть всю жизнь.
— У меня в багаже такой уже есть. — Никита с серьезным видом кивнул. — Я имею опыт.
— Когда погибли мои родители и сестра, я была в каком-то трансе. Девочки переехали ко мне. На меня вдруг свалился быт, ответственность, юридические вопросы, похороны. Я… сделала страшную глупость. Меня вызвали в отдел опеки при мэрии и спросили, буду ли я удочерять племянниц. Деликатно, тактично. Но ответ нужен был в тот же день. И я от своих девочек отказалась. Мне двадцать два, какая из меня мать? Я и не жила совсем. Университет не окончила. Жених у меня был. В общем, обычная жизненная шелуха, которая вдруг заслонила от меня главное. Наутро я опомнилась, помчалась в опеку забрать этот документ, но мне выдали совсем другой бланк, в котором я подтверждала, что становлюсь опекуном племянниц. А Борис… эта гнусная мразь… через столько лет привез и показал мне ксерокопию отказа. Ощущение было, как будто коврик выдернули из-под ног, ты падаешь на каменный пол — и не за что ухватиться. И ты разбиваешься. В кровь. — Паша обхватила племянниц руками и закачалась вместе с ними. — Никогда, никогда я не хотела, чтобы вы об этом узнали. Лучше смерть. Я только боялась, что и после того, как передам Борису офисы, он не отдаст мне подлинник и ксерокопию. Так и будет издеваться надо мной всю жизнь.
— Муж сказал, что если я не соглашусь молчать и ждать, то он обнародует это письмо. Так и сказал: «обнародую». А для Паши это было бы самое страшное. Я представила, как Паша читает нашу историю в интернете. Соседи читают. Наши с Тусей сослуживцы. И обсуждают. Паша бы не вынесла такого позора. Она думала, что мы с Туськой такие глупые, что не простим ее. Да и нечего прощать.
— Не мы глупые, а ты глупая, тетя Пашка! Мама Пашка.
Туся вдруг заревела в голос. Теперь тетя и Дина обняли ее и закрыли от глаз мужчин.
Герман и Никита переглянулись.
— Да, Коломбо. Я очень хочу зайти в такую добрую и милую семью.
— Это все очень трогательно, дамы. Только не кидайтесь в меня ничем, однако же давайте проясним все до конца. Мне нужна тайна, которую скрывает Туся.
— Ах, боже мой. — Туся устало пригладила взбаламученные объятьями волосы и с неприязнью посмотрела на Никиту. — Я сделала аборт, когда мне было восемнадцать. Я трудно отходила от анестезии, и врачи испугались за меня. Когда я пришла в себя, Борису уже позвонили из больницы, потому что узнали, что мы родственники. Он за мной приехал и отвез домой. И с тех пор заставлял прикрывать его. Он изменял Динке, а я была его алиби. «Тусю нужно отвезти, чтобы она осмотрела больную собаку, а это далеко и потом одной возвращаться страшно», «Тусе нужны дефицитные лекарства для клиники, я должен ей помочь, вечером буду занят», «Туся просила показать ее стоматологу», Туся то, Туся это. А я должна была подтверждать. Правда, ты, Динка, и не переспрашивала. Уехал и уехал. Козел.
— Поэтому вы и называли его шантажистом?
Туся не ответила. Она достала откуда-то белоснежный крохотный платочек и принялась вытирать раскрасневшееся лицо. Никита изумился. Ни в сарафане, ни в кофте не было карманов. Но это не главное…
— А главное то, — продолжил он вслух, — что мотивы для убийства Бориса стали только весомее.
— Какие еще мотивы? Мы же все рассказали? — вскинулась Туся, враждебно глядя на Никиту.
— И алиби ни у кого из вас нет. Но я отпускаю вас сейчас. Темнеет, ужин скоро, да и комары атакуют наше сплоченное сообщество. Давайте разойдемся. А встретимся завтра в двенадцать в кабинете главврача. Я думаю, там все и закончится. Все свободны. Спокойной ночи.
Паша с Диной ушли, обнявшись и тихо смеясь, Туся побрела следом, отмахиваясь от комаров, привлеченных ее разгоряченным после слез лицом. Они вились темной кучкой над ее кудряшками. Никита провожал Тусю взглядом, пока та не скрылась за деревьями.
— Тоже хочешь в эту семью? — Герман смотрел на Никиту и насмешливо улыбался.
— Пока нет убедительных доказательств, Герман. Понимаешь? Трудно представить, что Туся позволяла Борису обманывать любимую сестру. С ее-то характером? Нет. Она нам кинула историю про аборт, чтобы отстали, но там явно другая тайна, связанная с шантажом. А это просто ширма, за которой Туся от нас спряталась. Такие дела.
Герман кивнул. Не стал шутить.
— Какие будут для меня указания?
— Тебе нужно прояснить все вопросы с Ларисой Сергеевной, Герман. Она хочет, чтобы признали смерть из-за халатности, а что будет, когда я докажу, что это убийство? Сможет или нет она сломить мое сопротивление? Ты лучше ее знаешь. Я тебе сейчас дам несколько советов, как с ней лучше разговаривать.
Спустя полчаса ушел и Герман.
Никита остался в беседке и положил на стол свой уже порядком разлохмаченный блокнот. Нужно было восстановить в памяти все, что он сейчас услышал, и прибавить те сведения, которые узнал у нотариуса. И пора бы уже судмедэксперту и приятелю-следователю отчитаться по его запросам. Странно, что они до сих пор не позвонили.
Послышались легкие шаги. Никита поднял голову и отложил блокнот.
— Не поверил мне? — Туся поставила на стол баночку, на которой был нарисован жирно перечеркнутый комар. — Мазь от насекомых принесла тебе. Сидишь тут, а они тебя поедают.
Она волновалась. Никита видел, как ее руки беспокойно прошлись по пуговицам кофты, одернули юбку сарафана, поправили кудряшки. Он ждал. Баночка с мазью стояла между ними на столе, словно разделяя их.
— Мне было восемнадцать. — Туся села на скамейку боком к Никите, не решаясь повернуться к нему лицом. Глаза ее скользили по дорожке, по качелям, чуть шевелящимся от ветерка, по собственным коленям, обтянутым тканью сарафана, лишь бы не встретиться с Никитой взглядом. — Я уже говорила, что в тот год Динка вышла замуж за Бориса и они перебрались в старый бабушкин дом. Меня переселили в квартиру, которую Паша до этого сдавала. Маленькими мы там жили с родителями. Две комнаты, оклеенные старыми обоями, кухня с видом на тополя, скрипящий от возраста паркет. Для спавшей до четырнадцати лет в одной кровати с сестрой это был почти дворец. От свободы мне снесло голову. До этого всю жизнь меня держали в рамках: Паша с ее вечными «прилично-неприлично», Динка с нравоучениями старшей сестры. И вдруг — никого не стало. Я спала до полудня, валялась в пижаме до вечера, читала, сидя на подоконнике, свесив ноги, гуляла допоздна. Ну и одногруппники из колледжа быстро сообразили, какое это сокровище — квартира без взрослых. Мы закатывали вечеринки, какие-то безумные, шумные, с гитарой, с хохотом, с танцами до рассвета. Капустники, где переодевались во что попало, тематические вечера, спорили о стихах, захлебываясь дешевым вином. Какое прекрасное было время!
Туся помолчала.
— Соседка, я рассказывала о ней, постоянно ругалась со мной из-за шума. Мы старались вести себя потише, но как удержаться, например, от смеха? Не в кулачок же хихикать. Я не осуждала ее. Пожилая, спать ложится рано, ну и встает рано. Кажется, таких зовут жаворонками? А наша компания расходилась далеко за полночь, громко прощаясь на лестничной площадке, споря, кто поедет с кем, кто забыл куртку. Пару раз она вызывала участкового. Тот приходил — молоденький, с едва заметным пушком над губой, в форме, которая сидела на нем чуть мешковато. Видно было, что сам недавно был в студенческой братии. Делал строгое лицо, предупреждал, а сам незаметно улыбался. Мы тут же притихали, клялись больше не шуметь, он уходил, а через неделю все повторялось снова.
Соседка же потерпит, ну выспится в другой день. Но она никак не хотела терпеть. Я была виновата уже тем, что молодая, что смеюсь слишком громко, что живу не по ее часам. Мы с ней вели эту странную борьбу: она — отстаивая свою тишину, я — свою свободу. Однажды она позвонила Дине, раскричалась, мол, сестра твоя совсем распустилась. А они как раз вдвоем с Пашей доклеивали обои в старом доме. И Дина послала Бориса со мной поговорить. Так-то решение понятное. Динку я бы не послушалась, Пашу, возможно, тоже. А Борис — солидный, серьезный и строгий. И он приехал.
Туся повернулась и смотрела теперь не отрываясь на Никиту.
— Мы были навеселе. Да нет, пьяные мы были. Орали песни в алкогольном угаре — праздновали чей-то день рождения. Борис не кричал, не ругался, просто стоял в дверях, и его молчания хватило, чтобы шумная толпа вдруг затихла и начала поспешно собираться. Я осталась с ним одна. Помню, как подбоченилась, пьяная, глупая. «Ну, что пялишься? Что ты мне сделаешь?» Такая дура…
Он меня ударил. А потом… изнасиловал… Молча, методично, как будто выполнял работу. После сказал спокойно, почти вежливо: «Если еще раз устроишь шум на площадке, я приеду. И разберусь снова». Знал, что я не смогу об этом рассказать Паше или, упаси боже, Дине. Если бы все обошлось, я бы как-то смогла потом противостоять ему. Но я забеременела. И про аборт рассказала правду. Он приехал в больницу, забрал меня, отвез домой и показал снимки, где я голая и пьяная. Я закричала. А потом — провал. Очнулась на полу в пустой квартире, в луже собственной блевотины. — Туся помолчала. — Тогда в столовой он начал насмехаться над Диной, мол, детей нет, потому что она бесплодна, а у него все в порядке. И добавил: «Ты-то знаешь, маленькая потаскушка». Вот тогда я и не выдержала. Так глупо вышло с этим компотом. Совсем по-детски.
Она провела рукой по волосам, из-за чего над головой взвилось облачко жужжащих насекомых.
— Я не убивала его. Но рада, что он умер.
Никита подтащил ближе мазь от насекомых, открыл крышку, понюхал и намазал себе на тыльные стороны ладоней.
— Меня не кусают, если рядом есть кто-то другой. Предпочитают более вкусное тело. — Он еще раз понюхал уже закрытую баночку, поставил ее назад на стол. — Я знаю, что ты не убивала. Я хочу тебе верить, а это невозможно, если между нами остаются тайны. Я же тебе рассказал про себя и Германа. А ты молчала. И я вдруг решил, что не нужен тебе. Что ты приходишь, только чтобы узнать, как дела у твоего семейства.
— А сейчас? Сейчас веришь? Я сама пришла.
— Верю. — Никита кивнул.
— Это еще не все, Никита. Ты должен знать, как я отомстила соседке. Раз мы теперь ничего друг от друга не скрываем. Я ее ненавидела так, что по утрам просыпалась, сжимая кулаки, будто даже во сне пыталась задушить. Она была виновата. Не я же! Это из-за ее жалоб, ее вечного брюзжания, ее старушечьей нетерпимости Борис вошел в мою жизнь как палач. И я мечтала, чтобы она узнала, каково это — чувствовать себя грязной. Чтобы ее тоже охватил стыд, от которого не отмыться, который будто въедается в кожу и заставляет опускать глаза перед каждым встречным. Сначала были детские фантазии о мести. Хотела запустить в ее квартиру крыс, представляла, как они грызут ее засаленные тапочки, шуршат под кроватью, мешая спать. Потом воображала, как ее кусает бешеная собака, чтобы старуха так же, как я, дрожала от беспомощности, чувствуя чужую силу. Это было так глупо! Но я не сдавалась. Тогда очень много появилось разных экстрасенсов. Девчонки шептались о приворотах, порчах, о женщине, которая «умеет решать проблемы». Я попросила знакомую свести меня с ней. Сомневалась, конечно. Но отчаянно хотела верить. Колдунья оказалась обычной на вид теткой в выцветшем платке. Конечно, я не сказала, зачем мне нужно наказать соседку, но, похоже, она все поняла, потому что взглянула на меня так, будто увидела на мне мои синяки, слезы, весь этот ужас, который я пережила. Спросила только, чего я точно хочу, и предупредила, что назад проклятие не обратить. «Чего я точно хочу? Да чтобы мучилась она, гадина. Все равно от чего». Так и сказала. Заплатила, потом неделю с любопытством наблюдала, что у соседки происходит. А ничего не происходило. Она только перестала сидеть на лавочке с другими бабками. И все? Это и было наказанием? Ну, значит, я сглупила, поверив шарлатанке. А через две недели соседку увезли на скорой. Потом еще раз, еще… еще. Бабки у подъезда шептались, что соседке каждую ночь снятся кошмары, что она кричит во сне, что перестала пускать к себе даже врачей, забилась в свою квартирку, как зверь в нору. Вскоре ее поставили на учет в психоневрологическом диспансере. С тех пор два раза в год, когда начинаются обострения, она ложится на профилактику. Лекарства ей помогают. И я тоже. Бегаю в магазины, когда она дает мне список, препараты на свои деньги покупаю, если что-то дорогое, пенсия-то у нее небольшая, по инвалидности. Раз в месяц убираюсь в ее квартире. Она не беспомощная, сама все может делать. Но я должна, понимаешь? Сейчас она старенькая совсем. Меня не узнает. Сначала помнила, а потом забыла. Зовет своей внучкой. И благодарит за то, что не забываю бабушку.
Туся помолчала и встала, собираясь уходить.
— Держи, это тебе. — Она выложила на стол смартфон. — Это телефон Бориса. Я стащила его из номера, когда все пошли обедать.
Никита покрутил смартфон в руках.
— Дорогая вещь. А зачем ты его взяла?
— Там снимки, про которые я тебе рассказывала. Козел постоянно носил с собой все, чем можно было вот прямо сейчас напомнить человеку о стыдном или страшном. Он не только меня шантажировал, иногда я слышала его разговоры. Про Пашу, правда, только здесь узнала.
— А зачем ты мне его отдаешь? Уничтожила бы лучше. В Волге утопила.
— Фото с собой я стерла. Везде. Но там еще снимки есть. Думаю, тебе они очень пригодятся.
— А как ты получила доступ? У такого предусмотрительного мерзавца наверняка должен быть сложный пароль?
— Такие предусмотрительные мерзавцы, как ты говоришь, часто страдают манией величия. У него за эти десять лет сменилось пять смартфонов, каждый раз, как новинки выходили, так он себе и покупал. Старый же уничтожал. Не просто выбрасывал, а именно утилизировал, чтобы никто не мог вытащить оттуда информацию. А ПИН-код, я думаю, ставил один и тот же. Ту самую дату, когда он приехал за мной в больницу, когда тащил меня в машину, шипя на ухо, что я потаскуха, что я убила его сына. И что он не забудет этот день. И вбил при мне пароль в свой мобильник. Был уверен, что никто никогда не догадается. Два года назад я увидела случайно в зеркале, как он набирал ПИН-код, и представляешь, тот же самый. Если бы я могла, я бы разбила этот проклятый телефон, уничтожила его, стерла все, что он так тщательно прятал. Но козел никогда не выпускал телефон из рук.
Туся набрала при Коломбо комбинацию из четырех цифр, и разблокированный экран ярко вспыхнул.
— Теперь все. Больше нет тайн.
— Пойдем, я провожу тебя. Скоро ужин.
Он взял ее за дрожащую руку и притянул к себе.
Ее губы были горячими, мягкими и пахли изумительно: смесью хвои и ванили. Туся вдруг отодвинулась от Никиты.
— Я не могу.
— Почему?
— Ты подозреваешь мою семью. Если мы с тобой… а потом что-то случится, я не прощу себя. И у меня сейчас есть кавалер. — Туся вдруг задорно подбоченилась. — Бравый такой военный, очень романтичный, я рассказывала.
Они подошли к качелям. Туся слегка толкнула дощечку, а потом вдруг принялась ожесточенно ее раскачивать, сильнее, сильнее… Никита вырвал из ее руки канат, к которому крепилась дощечка, и потянул Тусю за собой по дорожке в корпус.
— Так что там с кавалером, который военный? Мне стоит беспокоиться?
— Нужно с ним расстаться, прежде чем заводить нового. Так поступают приличные девушки. Паша всегда злится, если у меня бывает одновременно по два-три поклонника. Ничего серьезного. Просто иногда как-то грустно жить.
Она остановилась и наморщила лоб.
— Сегодня. Я скажу ему, что все кончено, сегодня. Пока, Коломбо!
Туся чмокнула Никиту в щеку и побежала по темнеющему лесу в корпус.
Никита сунул в карман так и не пригодившийся блокнот и не торопясь побрел следом.
Поднявшийся ветер закрутил и унес с дорожки мусор из сухой травы и желтых иголок. Тревожно закачались сосны, зашептали листья кустов.
Изменилось ли его отношение к Тусе после услышанного? Нет. Что-то такое он и предполагал. Человека не нужно оценивать по словам. Говорить можно что угодно. Поступать нужно правильно. У Туси, как и у него, есть в прошлом поступок, за который приходится платить. Он платит: проверяет по сто раз улики, скрупулезно копается в показаниях и пока ни разу не подвел под суд невиновного. А Туся отдает долг соседке. Значит, признала себя виноватой и сделала выводы. Правильные. Те самые, которые на всю жизнь.
Сейчас его больше волновало молчание судмедэксперта и следователя Артема. Время вдруг, казалось, заспешило. Впереди только ночь, потом утро и предстоящий разговор с Ларисой, которой он обещал, что расследование закончится в полдень.
Ужинал Никита в помещении охраны. Сначала они с Чехом подождали, пока поест смена, потом уединились в комнате для служащих, куда дежурные принесли еду из кухни.
— Если бы я так питался каждый день, то уже не пролез бы ни в одни двери в управлении. — Никита подобрал кусочком хлеба подливку с тарелки и отправил его в рот. — Давно куришь? — удивился он, наблюдая, как Чех достает из специального мешочка трубку и спички.
— В госпитале начал, когда думал, как дальше жить одноногому. Дымил, как паровоз. Сейчас это больше ритуал. Ну и для солидности.
Чех зажег спичку, подождал, пока сгорит сера, поднес огонек к трубке, примял табак тампером и слегка попыхал. Разлил из термоса кофе в две чашки, себе и Никите. Комната наполнилась в придачу к запахам еды еще и ароматом кофе.
— А ты опять будешь выслеживать кого-то по камерам?
— Как ты правильно уловил, я пустил круги по воде, а теперь хочу подсмотреть, кто из моих подозреваемых куда пойдет и что будет дальше делать. Есть интересные предположения и вопросы. Еще судмедэксперт должен позвонить и Артем, наш следователь. Так что буду совмещать слежку с ожиданием звонков.
Никита сделал глоток и проводил взглядом дым из трубки, узким ручейком вьющийся к потолку. В школе, когда Никита еще изображал из себя Шерлока Холмса, он попытался закурить, подражая своему кумиру. Спрятавшись за сараями, произнес важно: «Это дело на одну трубку, Ватсон» — и затянулся дешевой сигаретой. После первой же попытки твердо решил, что курить никогда не будет. Вечером мать унюхала запах сигаретного дыма, молча и осуждающе посмотрела на сына, и Никита, глядя ей в глаза, честно признался, что да, попробовал, но удовольствия не получил и больше баловаться такой гадостью не станет. С тех пор свой принцип не нарушал.
— Толик все еще работает? Так же коллекционирует необычные истории про убийства?
— Да.
— А у нас в санатории? Ты нашел что-нибудь интересное для Толика?
— Да взять хотя бы случай с компотом, из-за которого я тебя просил официанта Романа подстраховать, чтобы согласился свидетельствовать. Это было первое покушение. Сестра вдовы чуть не устроила публичную казнь. А тем же вечером жертву очень сильно избили, и это уже тетя вдовы постаралась. Не сама, конечно, била. Оказалось, что погибший шантажировал всех членов семьи. Думаю, с такими наклонностями своей смертью он бы все равно не умер. Такой вот сюжет. Толик, мне кажется, был в восторге еще от завязки истории. Уж я постарался расписать все убедительно, подробно и с деталями. Надеялся, что он поторопится со вскрытием. Но, видно, ошибся. А мне очень нужна причина смерти.
Словно возражая Никите, телефон, поставленный на беззвучный режим, завибрировал.
— Зря обидел человека, — погрустнел Никита и быстро ответил: — Слушаю, Толик.
— Какое восхитительно организованное убийство! — загудел в динамике голос судмедэксперта. — Как мастерски подстроено, как филигранно рассчитано, чтобы никто ни о чем не догадался. Ну слушай, Коломбо, мой отчет. Жертву травили постепенно. Добавляли к нужной дозе лекарственного средства еще немного каждый день в течение недели. А это такой препарат, он копится, копится, а потом раз — и дает летальный исход. И да, если бы не ты со своими мотивами и подозрениями, обычный эксперт поставил бы передозировку. — В голосе Толика прозвучали нотки самодовольства.
— Подожди, подожди, — озадаченно прервал судмедэксперта Никита. — Дозу превышали не с самого начала назначения лекарства, не дали сразу много, а вот так: в течение восьми последних суток? То есть решили травить с понедельника, на следующий день после того, как его избили?
— В точку, парень.
— Это очень важные сведения, Толик. С меня коньяк.
— Это еще не все, Коломбо. Накануне смерти убитый ужинал. Красиво поел: выпил вина и закусил копченой рыбой и икрой. Вряд ли такие деликатесы подают в местной столовой. И у него был секс. Вот сразу после ужина ему, похоже, и стало плохо. Он не принял душ, отсюда интимные подробности. Возможно, пролежал сколько-то без сознания. Время смерти определяю на двенадцать ночи, плюс-минус сорок пять минут. Я взял данные по температуре и влажности на территории санатория из проверенного источника, но сам не успел проконтролировать, поэтому осторожничаю. Если нужно точнее, то буду делать дополнительные анализы. Для тебя конкретное время смерти критично?
— Пока нет. Пришли мне копию своего заключения на почту. Спасибо. Мне нужно подумать, Толик. — Никита нажал кнопку разъединения связи и повторил, глядя куда-то мимо Чеха: — Мне нужно подумать.
— Ну, что Толик установил? Подтверждает, что у нас произошло убийство? Или все-таки разговор идет о халатности?
— А где же потерпевший имел половой контакт, если весь вечер и всю ночь никто к нему в номер не входил, из номера не выходил, а жена утверждает, что ночевала совсем в другом месте?
— Что?!
Никита, опомнившись, нервно расчесал пятерней волосы на макушке и проговорил:
— Такие вот мысли вслух, Чех. Толик сказал, что потерпевший красиво поужинал перед смертью. И у него был секс. Я что-то вдруг растерялся. Это немного больше, чем я ожидал от отчета Толи. Но теперь понял: картину преступления то, что он выяснил, не нарушает. Наоборот, дополняет.
Снова завибрировал телефон.
— А вот и Артем.
Приятелю и сослуживцу Никита позвонил, так как услышал от Паши, что сын Сергея, ее умершего мужа, захотел лично подписать отказ от наследства. Байки про то, что тот решил посетить могилу отца и отдать сыновний долг, Никита отмел сразу. Прямо-таки не общался при жизни, а после смерти вдруг воспылал любовью и раскаялся. По словам Паши, мальчика увезли в Штаты маленьким, после того как его психически неуравновешенная мать покончила с собой. Увезли родители матери. И запрещали общаться с отцом. Ну вряд ли дед с бабкой воспитали внука в любви к этому Сергею Львовичу — скорее всего, наоборот, винили последнего в смерти дочери. Так откуда тяга к посещению могилы почившего папеньки? Сын приехал и позвонил Паше, а потом подался к нотариусу. И вот тут произошло самое интересное, с точки зрения Никиты. Об этом уже поведал нотариус. Парень внимательно ознакомился с завещанием и спросил, а что будет, если он попытается оспорить сделку о передаче Паше доли в девяносто пять процентов в арендном бизнесе? Ведь отец мог быть в неадекватном состоянии из-за болезни. На это нотариус ответил, что по существующим российским законам срок давности для оспаривания сделки составляет год, если сделка не ничтожна. И если наследник хочет, может опровергнуть и сделку, и завещание в суде, указав болезнь и неадекватность как причину. И лучше поторопиться, потому что вдова интересовалась, как быстро после вступления в наследство она может передать все права на бизнес своему зятю Борису Соловьеву. Если придется судиться с Борисом, шансов выиграть дело будет мало. Он работает в мэрии, крупный чиновник, наверняка пользуется услугами весьма известных в городе юристов.
Никита не ожидал от приезжего парня ничего криминального. Это вам не Америка, это российская глубинка, где любой шаг чужака будет подсвечен интересом и неприятием местных. Как они узнают, что парень — чужак? Да просто: по манере одеваться и акценту. Сколько бы человек ни разговаривал на русском языке в Америке, акцент все равно появляется спустя два-три года в эмиграции и въедается, как запах дыма в пальто. Да и смотрят иностранцы как-то не по-нашему. С любопытством и недоумением. На порядки, на ментов, на кафе и заправки. У них-то все по-другому. И это сразу бросается в глаза. Народ, не понимая, в чем опасность, интуитивно сплачивается и начинает следить за чужаком. Но если тот ахает при виде самовара в избе-музее, восторгается блинами с топленым маслом, лезет фотографировать покрашенную в голубой цвет изгородь, отношение к нему меняется. А уж если иностранец еще и напьется с местными и попробует плясать под старые хиты, к утру у него будут минимум три новых закадычных друга, адрес самой лучшей бани в городе и приглашение на охоту.
— Ты чего так долго не звонил? Я уже начал волноваться.
— Потому что твой альбинос, которого я пас, вдруг выкинул прямо-таки профессиональный фортель и исчез у меня из-под носа. Я, как собака, высунув язык, носился по городу, пытаясь его найти, не хотел тебя напрягать, пока сам не разберусь. Но увы. Должен расписаться в собственном бессилии. Прости, Никита.
— Не понял.
— Что непонятного? — Артем злился. — Твоего парня я потерял. Он выписался из отеля и исчез, растворился, пропал. Выбирай любое слово.
— Потерял — найдешь. Куда он денется, иностранец? А почему альбинос?
— А ты его не видел? Ну точно. Ты же мне только данные от нотариуса скинул. Белые волосы, светлые брови, серые глаза. Прямо так и просится в рекламу яркой помады или хоть какой-нибудь туши. Ресницы тоже светлые. Альбинос и есть.
— Подожди-ка. Я что-то не сразу включился. Он выписался из отеля? То есть уехал? А отказ от доли наследства подписал?
— Нет. Я нотариусу звонил. Не появлялся альбинос у него. В общем, я осведомителям и участковым сообщил, сеть по городу раскинул, жду, когда рыбка попадется. Но пока карась этот где-то плавает. Если не уехал в Москву, в Шереметьево, то есть домой.
— А отказ от завещания?
— А что ему часть от пяти процентов компании? Ему, скорее всего, понравилась идея половины от всего бизнеса. Если получится как-то оспорить сделку и завещание. Тем более другой претендент на наследство вдовы, чиновник Борис Соловьев, убийство которого ты сейчас расследуешь, ему уже не помешает. Наверное, альбинос взял паузу, хочет получить консультации американских юристов. Нашим-то он точно не доверяет. Ладно, жди моего звонка. Будут новости, отчитаюсь.
Какая-то мысль промелькнула в голове у Никиты и тотчас пропала. Что-то про завещание и вдову. Но сейчас было не до американца и его разочарований. Найдется чужак-иностранец, никуда не денется. Может, сам Паше позвонит, может, на самолет или поезд до Москвы зарегистрируется. Артем должен был растянуть свою ловчую сеть и на вокзале с аэропортом.
Никита поболтал термосом, проверяя, остался ли еще кофе. Тот тяжело булькнул. Взяв чашку, Никита с комфортом устроился перед монитором на специально выделенном ему Чехом месте, таком, чтобы и не мешать никому, и самому не отвлекаться. Отложил наушники и переключился на камеры в холле. Впереди его ждал увлекательный видеофильм о семье из трех женщин и Германе. Кто куда пойдет, с кем будет встречаться и все ли тайны наконец извлечены наружу или еще остались?
Только что закончился ужин, и отдыхающие вышли из столовой на свежий воздух. Курильщики потянулись «залакировать» сигаретным дымком вкус съеденных блюд. Легкий серый туман закрутился в свете фонарей.
Дамы, тщательно подсчитывающие каждую калорию, зашагали по дорожкам, чтобы «растрясти» лишнее, будто несколько кругов вокруг корпуса могли обмануть организм. Их шаги были энергичными, а в глазах, наверное, читалась надежда на чудо. Парочки, едва переступив порог корпуса, тут же растворялись в темноте, чтобы исчезнуть из поля зрения других отдыхающих. Темнота, правда, была пока условной. Просто густые сумерки.
Площадка перед входом в здание ярко выделялась в свете, падающем из окон, а дальше, несмотря на фонари, дорожки становились какими-то мрачными, может, из-за высоких сосен, стоявших плотной стеной.
Никита отхлебнул кофе и расслабленно потянулся. Ставки сделаны. Счет пошел на часы. Осталось только наблюдать и предвкушать наступление финала. Этот момент в расследовании он не любил больше всего. Был уверен, что все понял правильно, но ждать…
Из семьи первой в холле появилась Паша. Она кого-то высматривала, а увидев, махнула рукой. Это и есть ее бывший муж-музыкант? Описание совпадает: цепочки присутствуют и заметны залысины, да и мешки под глазами просматриваются отчетливо. Еще имеются поношенные кожаные штаны и такая же жилетка поверх цветной рубашки. Ох, как он быстро-быстро семенит к Паше, только что не трусцой бежит. Подошел, хотел поцеловать, но Паша отклонилась. Немного, но показательно. Наверное, Паша сейчас будет рассказывать о том, что следователь знает, кто избил ныне покойного. Как музыкант отреагирует? Вроде не испуган и не удивлен. Даже улыбается. Или хорохорится перед Пашей? Склонился, что-то говорит, нет, не говорит, а спрашивает, смотрит на Пашу вопросительно. Она кивает. Берет музыканта под руку, они чинно выходят наружу. Паша, похоже, благосклонно разрешила бывшему мужу прогуляться с ней по безлунным аллеям. Наверное, это ее признательность за помощь и завуалированное извинение, ведь она рассказала следователю про драку. Никита мысленно пожелал удачи музыканту и поискал в холле, где сейчас толпились отдыхающие, других знакомых.
Послышалось объявление о начале сеанса в кинотеатре, расположенном на цокольном этаже. Никита не уловил название фильма, потому что заметил на мониторе силуэт Германа, шедшего к лифту. Так-так. Никита просил Германа разобраться с Ларисой и прояснить ее позицию по отношению к Никите, если тот завтра докажет, что в ее любимом санатории все-таки произошло убийство. Как выяснил Никита, Лариса уходит с работы обычно поздно, поэтому сейчас на месте. Герман должен был заранее договориться с ней о встрече. То есть свидание точно состоится.
А вот и сестры. Никита против воли залюбовался Тусей. Она переоделась. Так полюбившийся Никите сарафан с солнцами и васильками сменила на короткие светло-серые брючки и голубое худи с накладным карманом под грудью. В бесформенном худи и с обтянутыми брючками ногами Туся напоминала яркий леденец на палочке. Никита улыбнулся такому сравнению.
Дине, оставшейся в той же одежде, в которой она была в беседке, оттягивал руки дамский рюкзачок. Она взъерошила волосы Туси и села на диван. Наверное, собрала все необходимое, чтобы остаться у Германа, не ночевать же ей в номере, где еще утром находился труп ее мужа. Герман пообщается с Ларисой, спустится к Дине, и они уедут вместе к нему домой в поселок.
К Тусе нерешительно приблизился молодой человек, и Никита сразу погрустнел, увидев соперника. Высокий, спортивный, такие нравятся девушкам. Где-то Никита читал, что еще в древние времена в племенах первых людей женщины выбирали могучих мужчин, чтобы потомство от них было сильным и могло выжить в опасных условиях. И до сих пор первым взглядом девушки выделяют физические данные представителей противоположного пола. Никита тоже был высоким, но составить конкуренцию парню, стоящему рядом с Тусей, не мог. Ничего спортивного в нем, скорее несуразный, чем стильный, — таким Никита себя представлял. Но, вспомнив обещание Туси закончить сегодня отношения с военным, пожалел его, а не себя. Туся тоже взяла кавалера под руку, и они вышли в сгущающиеся сумерки.
Никита переключился на камеру на этаже, где располагался кабинет главврача. Не увидев Германа, догадался, что тот еще беседует с Ларисой, и посочувствовал приятелю. Задание, которое Никита на него взвалил, и правда было не из легких. Тут требовалось не просто добыть информацию, а сыграть, обойти подозрения, втереться в доверие. А главное, сделать это так, чтобы Лариса сама захотела поделиться тем, что собирается предпринять утром. Способности Германа к убеждению, конечно, не вызывали сомнений, но Лариса знала, какие он может ставить ловушки. Они проработали бок о бок несколько лет, и за это время Герман успел стать любимчиком главврача, то ли благодаря своему врожденному таланту очаровывать всех подряд, то ли потому, что Лариса сама позволяла ему чуть больше, чем остальным. Но сейчас это могло сыграть против него.
Дверь, ведущая в кабинет Ларисы, внезапно отлетела с такой силой, что ударилась ручкой о стену. Герман, взъерошенный, красный, поправляя пиджак, будто его только что пытались содрать, выскочил в коридор. Никита подождал, не покажется ли следом Лариса, но больше никто не вышел. Герман, опасливо прикрыв дверь, вдруг засмеялся, поднял над головой большой палец и, прихрамывая, направился к лифту. Его что, пинали? Почему он припадает на ногу? Но при этом показал палец. Большой! Можно было ожидать от Германа, признанного голливудского красавчика, и жест соответствующий, то есть банальный фак, но нет, он показал большой палец. И это почему-то обрадовало Никиту.
Уголки губ Никиты непроизвольно дрогнули в усмешке, когда он вновь переключился на камеру в главном холле. На экране четко вырисовывалась центральная композиция зала — самодовольный музыкант, окруженный плотным кольцом восхищенных поклонниц. Он театрально взмахивал рукой, когда раздавал автографы, задерживал долгий взгляд на привлекательных дамах, изящно наклонял голову, наверное, в ответ на очередной комплимент. А где Паша? Никита, быстро переключая камеры, обежал взглядом каждый угол помещения. Лобби-бар, диванные зоны, вход, площадки у лифтов, везде было пусто. Отчего-то стало тревожно. Никита ощутил, как начало покалывать кончики пальцев, а такие сигналы у него появлялись обычно как бы в предупреждение о надвигающейся беде. Он покопался в памяти, складывая в общую картину все, что узнал в течение дня. Внезапно в сознании вспыхнул разговор с Артемом. Тот обмолвился, что упустил из виду альбиноса, того самого, который презрительно отверг предложение о пяти процентах компании отца. Половина всего бизнеса — вот что ему нужно, предположил Артем. А потом добавил что-то о конкуренции… О вдове… О внезапной смерти того, кто мог помешать… Тогда у Никиты мелькнула мысль, что если не станет и Паши, то альбинос будет главным наследником состояния Сергея Львовича. Но он сразу позабыл об этом, потому что решил — важнее понаблюдать, кто и чем будет заниматься после ужина. Вот только если исчезнет Паша, а сын Сергея оспорит завещание и сделку, не понадобится никаких дележей. Это будет чистая, законная собственность единственного наследника.