Год, когда к нам пришла Победа, выдался дождливым, однако, возместил убытки, понесенные от засухи в 1944-м. Добром отплатил за уход и старание земледельцев тонковолокнистый хлопок. На многих хлопковых картах коробочки на кустах завязались даже раньше положенного срока. Вроде бы теперь посевы и не требовали особо тщательного ухода. Но все равно на полях — движение, шум, говор с рассвета дотемна. Кто ведет полив, кто удобрения развозит да рассыпает. А тракторы с культиваторами снуют из конца в конец безостановочно, с рокотом и лязгом, будто в атаку устремляются один на другого. Звуки песен, что парни тут и там распевают во всю глотку, смешиваются с гулом моторов: разноголосый шум словно перекатывается волнами над просторами полей, где кипит работа.

Одна лишь Айнагозель, в головном платке, повязанном над самыми бровями, глядит отрешенно на текущую вдоль борозды воду. Все ее мысли — только о Ходжалы, муже, погибшем на фронте. "Где он, мой Ходжалы?" — без слов вопрошает она у быстро текущей воды, то и дело завивающей игривые воронки. Пусть уже справлены поминки по мужу, павшем на поле битвы, — не верится женщине, что его больше нет. Но вода бежит себе и бежит, с глухим однотонным журчанием, в котором, если вслушаться, можно различить: "Оставь надежду! Оставь!.."

Айнагозель неподвижно, не моргая, глядит на струю воды — как будто все-таки ждет ответа на свой вопрос. Не дождавшись, горестно вздыхает. Ей самой кажется странной безмолвная беседа, которую ведет она с водой.

— Не проводили б мы столько джигитов во цвете сил — не сгинуть было бы лютому врагу! — вслух произносит она.

Взгляд ее теперь притягивает две ивы на восточной окраине аула, что вошли в рост еще перед войной. В то время гордились они своим одиночеством посреди солонцеватой равнины. Теперь эти ивы трудно даже разглядеть среди многих деревьев разросшегося колхозного поселка.

— Давно ли казались, ого, какими высокими, — продолжает Айнагозель беседу с собой, — а нынче даже смотреть-то на них жалко…

В это время к ней неслышно приблизился Нокер — среднего роста, круглолицый парень. Спешил он сюда, радуясь тому, что Айнагозель одна, никого не видно поблизости. По его облику даже издали нетрудно было заметить: сегодня он решился напрямик сказать ей своей любви. Торопился, не разбирая дороги. Только Айнагозель вроде бы не замечала его и по-прежнему глядела на старые ивы вдали. С Нокером ей уже приходилось встречаться. И парень как бы невзначай, между разговорами, советовал ей: выходи, дескать замуж…" Да разве можно? — отмахивалась она. — Что люди-то скажут?" Ведь она так и оставалась жить в том доме, где впервые перед мужем открыла лицо. Покинуть этот дом — такого ей даже в голову не могло придти. Потому-то Айнагозель, едва завидев Нокера, лопату вскинула на плечо и направилась было прочь. Но парень уже приблизился, проговорил, как принято:

— Не уставай, Айнагозель!

— Спасибо…

По тону ее ответа, по тому, как оделась она, даже выйдя в поле, видно было — она все еще держит траур, постоянно думает о муже. Однако, похоже было, что потихоньку отступает, уходит ее безмерная тоска. Пояс, украшенный черными цветами, туго затянутый, как бы надвое делил стройную фигуру женщины. И влюбленному Нокеру она казалась красавицей.

— Айнагозель, — позвал он, — подойди-ка сюда.

Айнагозель вздрогнула. С беспокойством огляделась по сторонам. А Нокер ждал, нетерпеливо, с надеждой вглядывался в ее лицо.

— Так, значит, и уйдешь?

— Ну, а сяду — тогда что?

— Все-таки решила на огне сжечь свою молодую жизнь?

Айнагозель присела на копну. Тяжело вздохнув, низко опустила голову. Нокеру захотелось ее обнять.

— Айнагозель-джан… — сам не заметил, как вырвалось у него. Тепло его дыхания коснулось лица женщины. "Говорят, по отважному джигиту — семь лет траур. А я…"

Казалось она уже приняла какое-то решение.

— Айнагозель-джан! — снова позвал Нокер. Он по ее молчанию угадал, что происходит у нее в душе. Осторожно взял ее за руку. Но тотчас же они выскользнули из его ладоней. Когда же он снова потянулся к ней, она сама склонила голову к нему на плечо.

— Знаю, — проговорила тихо, — следом за умершим в могилу не пойдешь…

— Не подобало и мне ходить за тобой следом, пока время траура не миновало. Но сейчас… — и он несмело поцеловал ее в щеку.

— Теперь — как посоветуешь, — она подняла голову, негромко звякнули простенькие украшения у нее на шее.

— Пойдем!

Когда они пустились в путь солнце уже склонялось к полудню. Люди же всюду на хлопковых картах были заняты своим делом. Никто даже не догадывался о том, что произошло. Только жаворонки с шумом вспархивали в небо от треска сухих стеблей под ногами у Нокера и Айнагозель. Взлетали и парили высоко в небе, выводя свою нескончаемую песню.

Айнагозель замедлила шаги, лишь когда оба вышли на широкую дорогу. Потом даже остановилась. Нокер понял ее тревогу.

— Айнагозель-джан, — он рукой указал в сторону своего дома. — Не раздумывай, пошли! Прямо к нам!

Не тронувшись с места, она тыльной стороной ладони прикрыла себе рот. Перед глазами у нее в тот же миг словно живые встали свекровь Гюллер-эдже, свекор Неник-ага. "Нет!.." — прошептала она. Помолчав, коротко пояснила: она не может уйти от стариков. Вот так, не сказавши, не зная, согласны ли они. Нокер понял: если те не дадут согласия, она не уйдет. Обида вскипела в сердце у парня, хотя и признавал — любят старики свою невестку. Погода, начавшая портиться с утра, окончательно повернула на ненастье.

А в это время Неник-ага отдыхал у себя в кибитке. Гюллер-эдже, примостившись у порога, сматывала в клубок пряжу. Три готовых мотка были сложены в углу, она их уже давно приготовила. "Вернется Ходжалы-джан, дитя мое, — не раз думалось старушке. — Внучата пойдут, сотку коврик для колыбели…" Но пришла черная весть о гибели сына, там поминки — и матушку Гюллер словно бы отпугнуло от этих клубков.

А вот сегодня Гюллер-эдже снова извлекла эти три мотка шерсти на свет божий, да еще и за четвертый принялась. Слабая надежда затеплилась у нее в сердце. Как говорят, одному только шайтану — злому духу — не на что надеяться… Сын будто живой, встал у нее перед глазами, и она, как в давние времена, принялась тихонько напевать колыбельную песенку, которая дрожью и сладкой болью отзывалась во всем теле. Неник-ага лежал неподвижно, облокотившись на подушку, он не прерывал тихое пенье жены, в котором угадывались и скрытая гордость, и материнская тоска. Он видел хлопоты старухи, догадывался о ее намереньи все же соткать коврик, с горечью подумал про себя. "Пусть ее! Да только Ходжалы не суждено полюбоваться тем, что руки матери для него сотворят…"

Должно быть старик утомился, лежа в одном положении. Подтянувшись, встал на ноги. Подумал, что бы такое сказать и теперь уж прервать нагоняющее тоску пение старухи. Но сдержался: сердце у нее болит, огорчишь еще сильнее невзначай… Прислушался, что там Делается на дворе? Ветер завывает с каждою минутой все сильнее. "О аллах, видно, солнце-то на Стожары повернуло!" Высчитал сроки — нет, как будто не выходит, рано еще.

— Оставь работу, возьмись за обед, — обернулся Неник-ага к жене. — Погода разыгралась, невестка, поди, теперь долго не задержится.

Гюллер-эдже отложила пряжу. Встала, раздула огонь в железной печурке, дров подбросила, поставила котелок.

Как раз в этот момент Айнагозель тихонько приоткрыла дверь.

— Пришла, доченька? — обернулся к ней Неник-ага.

Гюллер-эдже посторонилась, давая невестке пройти, спросила с участием:

— Не уйдешь снова-то, если распогодится?

Айнагозель внезапно покраснела, ей сделалось жарко. Растерянная, не зная, что ей делать — пройти в красный угол или стоять возле двери, опустилась на корточки, где стояла. Руку протянула к ведру с водой, зачерпнула полную кружку.

— Хей, зачем же пить холодную? — встревожился свекор, когда она поднесла кружку к губам. — Чай вот-вот закипит!

— Вах-вах-эй! — сокрушенно воскликнула Гюллер-эдже, когда невестка все же стала крупными глотками пить сырую воду.

Айнагозель чувствовала себя в безвыходном положении. "Нужно было мне уйти!" — повторила про себя. — Напрасно я домой заявилась…" Но такими приветливыми, милыми выглядели простые, привычные для нее лица обоих стариков! Понимала, сердцем чувствовала: вот допьет кружку и все скажет… Но нет, решимости опять не хватило.

"Истомилась, бедняжка!" про себя продолжала печалиться Гюллер-эдже, видя, с какой жадностью невестка пьет и пьет холодную воду.

— Эх, непутевая, чтоб мне высохнуть! — вслух укорила себя старая. — Мне бы загодя чайник-то вскипятить да заварить, а вот не додумалась!..

Айнагозель знала: Нокер ждет возле калитки. Но никак не находила повода начать разговор. Прошла в красный угол. Сняла и в клубок смотала пояс, положила в шкаф. Взгляд ее упал на фотокарточку Ходжалы. Некоторое время она разглядывала давнюю фотокарточку мужа. "Прощай, Ходжалы! — проговорила без слов. — Я долго хранила память о тебе. Не верила черной вести. Ждала, только о тебе одном думала…" Она уже обернулась, чтобы те же слова сказать старикам. Но нет! До чего милые, теплые — теплей огня самого — их открытые лица! И она безмерную тяжесть ощутила на душе, поспешила принять вид, подобающей послушной и верной невестке-вдове.

Между тем Гюллер-эдже вскипятила чай, заварила, поставила пиалу и чайник перед Айнагозель, пытливо взглянула ей в лицо. "Где мой сын, дитя мое?" — хотелось крикнуть старушке. Вот этой головы моей поседевшей пожалел бы, — с тоской подумала она. Неник-ага, видя, как, скромно, с достоинством держится невестка, и опять вспоминая, что сын уже никогда не вернется, — чтобы дотла разрушить дом того врага окаянного, который вас разлучил!". И Айнагозель чудом угадывала мысли обоих стариков, читала по их лицам, а сама с горечью осуждала то, что надвигалось неминуемо. Она уже намеревалась отбросить, предать забвению свое чувство к Нокеру. "Вместе с ними проведу жизнь в скорби, там же, где они".

…Обо всем этом подумал, все представил себе и Нокер, когда давал согласие на то, чтобы Айнагозель по-хорошему простилась со стариками. Но вот сейчас тут, в доме, разговор не мог начаться. И Нокер, стоя возле калитки в напряженном ожидании, впервые горько посетовал на свою судьбу и даже рассердился на Айнагозель.

— Не думал я, — презрительно скривив губы, проговорил он. Точно обращаясь к возлюбленной — что ты такая… вероломная!

Обвинив ее — сразу же сам устыдился своих мыслей. Вспомнил, живо представил, как она была верна Ходжалы.

Не позволял себе предаваться недобрым мыслям. Нокер с беспокойством огляделся. Гулко откашлялся, заметив, что погода вконец испортилась, порывами ветра переворачивает даже листья на дынных стеблях, что устилают грядки бахчи. Айнагозель в доме услышала его — и сразу встрепенулась. "Все еще не ушел! — искрой промелькнуло в сознании. — Сейчас выйду, скажу: уходи!.." Она рывком встала на ноги. В тот же миг скрипнула дверь, на пороге безвольно остановился Нокер.

Айнагозель низко опустила голову, носком ноги заскребла по ковру.

— Входи, Нокер! — ничего как будто не замечая, громко подбодрил гостя Неник-ага.

— Вай, отец! — на секунду прикрыв глаза и снова раскрыв, воскликнула удивленная Гюллер-эдже. — Ты что это чудишь. Нокер, говоришь? А и верно, Нокер-джан, да неужто в самом деле, ты?

Несмело ступив только шаг, Нокер взял из рук хозяина протянутую пиалу с чаем.

— Да чего ты стоишь-то? — тотчас упрекнула его старуха. — Проходи, милый, на почетное место, садись!

— Вот… проходил мимо, случайно завернул… — Нокер виновато переминался с ноги на ногу.

— Ну и хорошо сделал! Усаживайся поудобнее.

Нокер нерешительно опустился на корточки. Сразу же Неник-ага повел разговор, расспросы о работе в поле, про то, каков хлопок уродился в этом году. Нокер, как умел, пытался удовлетворить любопытство старика, но не забывал и про свою заботу. То и дело украдкой поглядывал на Айнагозель. Но она сидела скромно и неподвижно, мелкими глотками отхлебывала чай. Нокер с недовольным видом пробормотал:

— Ладно, я пойду…

— Да сиди ты, пожалуйста! — сразу с видом радушия отозвался Неник-ага.

Айнагозель сколько ни терзалась про себя — поняла, уйти все равно придется. Глянула в лицо сперва свекру, потом свекрови, тихо вымолвила:

— Мама!..

Надо было видеть и слышать, как она произнесла это единственное слово. Кажется, никто из присутствующих ничего не заметил, и разговора не получилось — опять повисло молчание. Только чуть приметно вздрогнул Неник-ага. Секунду спустя и матушка Гюллер, смекнув, что момент ответственный, насторожилась, ожидая дальнейших слов невестки. А та, будто сбросив с плеч тяжелую ношу, внезапно осмелела:

— Мама… Если б мои слезы могли вернуть Ходжалы-джана, я бы их не пожалела, поверьте! Но… о своей доле пора мне подумать. И вы не обижайтесь на меня.

Никто не вымолвил ни слова, только Нокер пробормотал что-то. Снова — мертвая тишина.

Первым пришел в себе старый Неник. Закусив губу, пробормотал: "Э, проклятый враг!.. "Округлое лицо его стало клониться все ниже. "Да… как говорится, сперва к своему телу приложи, если не жжется — тогда и к чужому. А чего я еще мог ждать от невестки? — рассуждал он про себя. — Муж погиб, жена свободна…"

— Айнагозель, дитя мое, — медленно проговорил старик, — мы вынуждены с этим примириться.

— Доченька, Айнагозель-джан, — всхлипнула Гюллер-эдже. Ей подумалось, что та уходит к своей матери, — конечно, тебе нелегко…

А она молчала, стыдилась прямо сказать, что уходит к Нокеру.

— Мама, — Айнагозель подняла голову, несмело глянула на свекровь, — вы не беспокойтесь; я сама управлюсь.

"Значит, верно, — отметил про себя Неник-ага. — Без Нокера тут не обошлось. Что ж… Все по-честному".

— Невестушка, — проговорил он вслух, — нашего несогласия или обиды здесь нет. Воля твоя.

Айнагозель, наконец, встала. С глубокой тоской с благодарностью поглядела на стариков. Несмело подалась к двери. Нокер вышел первым, огляделся, вздохнул с облегчением.

— Вы оба для меня, — проговорила Айнагозель, — дороже, чем родные отец и мать!

И пошла к двери, ступила на порог. Гюллер-эдже все еще не могла взять в толк, что же тут в действительности происходит.

— Айнагозель, невестушка, — в последний момент, поняв, что она покидает их, окликнул Неник-ага. — Разве ты ничего не возьмешь?

Она обернулась, качнула головой: нет. Еще задержалась на пороге:

— Отец… Я вас никогда не забуду!

Оба старика остались недвижимыми в своем доме, в комнате, которую они еще перед войной отделали для сына с невесткой. А она уже шла через двор следом за Нокером.

Гюллер-эдже, наконец, все поняла. Течение жизни не остановишь, тут ничего не поделаешь… Но как смирить сердце?

Неник-ага до этой минуты крепился, но тут и его покинули силы.

— Ну… — с укором проговорил он жене, все же беря себя в руки, — чтоб с этого дня не видел я твоих слез!

— Да я и не плачу, — Гюллер-эдже то ли устыдилась мужа, то ли поняла: сейчас необходимо быть стойкой во что бы то ни стало. — Не плачу!..

Ей удалось превозмочь себя — из уважения к мужу. Покрасневшие глаза сделались сухими, но сердце… оно плакало горько, безутешно.

Перевод А. Зырина