Решение колхозников было единодушным: "Урожай вырастили богатый. Давайте к празднику Октября выполним план, продадим хлопка государству сколько наметили". Однако едва до шестидесяти процентов успели дожать, как погода начала хмуриться. И пришлось выйти на уборку всем селом, до стариков и малых ребятишек. Отправились убирать хлопок и Селим-ага со своей женой старушкой Дурсун-эдже. Уж их-то не позвали бы, если б не спешка.

Возвращаются они как-то с поля усталые, руки за спину. Вот и главная улица села. И тут Селим-ага замедлил шаг. Увидел неподалеку на дороге огромный камень. Видать, свалился с проезжен машины, а убрать никто не догадается.

— Дурсун, давай-ка мы его хоть на обочину сдвинем, — предложил Селим-ага.

— Да что ты? — изумилась старуха. — Неужто нам вдвоем осилить?

— А давай попробуем!

Они подошли к камню. Первым наклонился Селим-ага.

— Взяли! Раз, два, нажали!..

— Вах-вах-вах! — Дурсун-эдже попыталась помочь мужу. — Сил моих не осталось, поясница будто чужая…

— Смелее! Ну, еще? Правда, "спасибо" нам все равно никто не скажет.

— Уж это точно. А споткнулся, наверное, ни один бедняга.

— Давай! Еще немного! Та-ак! Вот и ладно!

Камень с дороги сдвинули. Постояли, полюбовались — дело-то нелегкое — и пошли себе домой.

Жили они в новом доме из двух комнат. Селим-ага едва добрался до дому, сразу же уселся на топчан у входа. А Дурсун-эдже вошла, в печи раздула уголья и чайник с водой поставила на огонь. В этой комнате — тут сами старики жили — стояла кровать да шкаф, а на шкафу сложены стопкой три-четыре ковра и поверх еще одеяло новенькое.

Дурсун-эдже отворила затем дверь в комнату дочери Тохтагюль. Она два года назад окончила десятилетку и теперь тоже собирала в колхозе хлопок. Девушка ладная собой, точно игральная косточка — бобка. На работу выйдет хоть и в обтрепанном рабочем платьишке — все равно парни от нее глаз не могут оторвать. Однако же глаза самой Тохтагюль задерживаются лишь на одном из них: это Комек, недавно пришедший из армии. Они уже сговорились: как только завершится сбор хлопка, так и свадьбу сыграть. Однако родители девушки об этом ничего пока еще не знали.

Комната дочери сверкала чистотой, но Дурсун-эдже и здесь подмела, прибрала немного. Дверь оставила открытой: пусть, мол, до прихода доченьки проветрится, Вышла к мужу:

— Ты чего тут сидишь? Идем, уже печка топится.

— Что-то я плохо видеть стал… Ты не знаешь, кто это вон там?

— Вий, да ведь это Досмет-молла, твой приятель! Идет с ребятишками с поля. Наверное; хлопок собирали…

Досмет-ага — он уже тридцать лет учительствовал в селе — и в самом деле возвращался вместе со своими учениками с поля. Досмет и Селим были самыми близкими друзьями. Все жители села от души любили старого учителя, а ребятишки-школьники слушались его беспрекословно.

Селим-ага не упускал случая о своем друге замолвить доброе слово: "Поглядите, что вкладывает в души ребят Досмет-молла. Такому человеку спасибо нужно сказать всем миром". "Так и есть! — обычно соглашались собеседники. — Ради наших детей он себя не жалеет".

…Вечерело. По селу разносились голоса парней и девушек, что с полей возвращались, рокот моторов, скрип и стук повозок. Вот двое парией о чем-то заспорили — и давай в шутку тузить друг-друга кулаками. Потом один из них бросился бежать, второй — за ним. Вокруг смех, одни кричат: "Держи!", другие подбадривают убегающего: "Не сдавайся!" Тут и Селим-ага не утерпел:

— Хайт! Лови!

— Вах, негодники! — забеспокоилась Дурсун-эдже. — Покалечатся, того гляди.

Убегавший парень вдруг споткнулся и хлопнулся наземь.

— Ага, что я говорила! — всплеснула руками Дурсун-эдже. — Вот и упал…

Однако парень сразу же поднялся на ноги. Тот, что догонял, принялся стряхивать пыль у него с одежды. Потом взялись за руки и зашагали дальше.

— Вроде прихрамывает, гляди-ка, — Селим-ага обернулся к жене.

— Ох, задала бы я им…

Селим и Дурсун отправились в дом, время было перекусить после работы.

— Все соревнование да соревнование… — ворчала Дурсун-эдже, расставляя перед мужем чайник, пиалу, чурек. — А дочь уже вон сколько дней не вижу. Жива, ли, нет, ли…

— Похоже, пришла дочь-то…

Верно, кто-то шел по двору. Однако совсем не Тохтагюль. Она в этот час еще работала со своей бригадой на пункте приема хлопка, подавала на весы доверху набитые канары.

А по двору шагал мужчина — дородный, чернобородый, в коричневом, заботливо расчесанном тельпеке и сером чекмене, подпоясанный платком из козьего пуха. Звали этого почтенного с виду человека Хан-ага, и направлялся он сватать дочку Селима и Дурсун.

Хан-ага приходил сюда уже и в прошлом году. Но тогда Селим-ага заявил: нынче выдавать замуж дочь не будем. Тохтагюль сама была дома и все слышала. Однако в то время никто еще не владел ее сердцем, и приход неожиданного свата не вызвал у девушки никаких чувств. Отец завернул свата прочь, а ей и горя мало.

Но что бы она сказала теперь? И что Селим-ага ответит свату во второй раз?

Гость между тем вошел, и хозяева учтиво приветствовали его. Только он уселся и хотел приступить к разговору, с работы вернулась Тохтагюль. Сразу заметила, кто явился, поняла — зачем… Скользнула к себе в комнату, но потом дверь тихонько приотворила и стала прислушиваться. Хан-ага, осушив пиалу чаю, проговорил с важностью:

— Ну вот, сверстник. Я опять пришел.

Старики призадумались, в сердцах тревога. Ведь Тохтагюль единственная дочь, все заботы о ней. Дети у них рождались, да умирали, — вот они ей дали имя Тохтагюль — "останься, наша роза". Но долго ли ей суждено еще оставаться с родителями?

— Ребенок она еще… — проворчала старуха не очень приветливо.

— Как же, как же! — с улыбкой одобрения закивал головой степенный гость. — Свое дитя для родителей всегда младенец.

После этих слов Хан-ага принялся расхваливать семью жениха — в каком достатке да согласии живут, каким авторитетом пользуются в своем колхозе. Селим-ага его слушал не слишком внимательно. У него перед глазами ожило время, когда маленькая Тохтагюль бегала в школу и тонкие косички торчали у нее в разные стороны. Он глянул гостю в лицо: "Вроде человек неплохой… Завернул я его в прошлом году, он опять пришел… Сын его тоже, наверное, порядочный парень". Тут ему представилось, как дочь умоляет его со слезами: "Отец, милый, кому вы отдаете меня? Единственное дитя свое за какую провинность сжигаете на огне?.."

— Ну вот, сверстник, — прервал его раздумья Хан-ага. — Теперь слово за вами.

— Что ж, — нехотя отозвался хозяин. — Мы подумаем…

Дурсун-эдже навострила уши. Она надеялась: вот сейчас муж ответит, мол, нет у нас дочки на выданье да и все тут…

…Ведь как хорошо, кода дочь рядом и ты ходишь, на нее не налюбуешься! Правда, и тут кое-кто упрекнет: "Побойся бога, не держи дочку будто на привязи!" Ну, конечно, Дурсун-эдже не намерена слушаться кого попало. А дочь у нее разумная девушка. Ох, да будет ее счастье светлым! Пожалуй, хорошие люди — семья этого Хаи-ага. И будущий зять, кажется, парень славный. Вот они с Тохтагюль поженятся и станут вдвоем навещать ее, Дурсун-эдже…

А Селим-ага обо всем догадался и про себя ругнул старуху: больно, мол; ты скорая! Тут и Хаи-ага поднялся с места. Намекнул, что следует завершить доброе дело и что будет он теперь от Селима ожидать добрых вестей.

— Итак, сверстник дорогой, я на тебя полагаюсь.

— Ай, аллаху видней…

Гость простился и ушел. Тогда в комнату родителей вошла Тохтагюль. Видно было, что на душе у нее смятение. Старики, однако, сами сидели понурые.

— Тохтагюль доченька, — первая оживилась Дурсун-эдже. — Расстанемся скоро мы с тобой…

— Почему? — притворилась девушка.

— Сватать приходили тебя…

Тохтагюль не сдержала горестного вздоха. Брови сдвинула, лицо потемнело. Отец угадал ее состояние.

— Эх, дочка, — он потупился в тоске. — Лучше бы тебе сыном родиться…

Тохтагюль молчала. В эту минуту силы покинули ее, она не могла прямо сказать отцу: "Я люблю Комека и больше ни за кого не пойду!" Матери она бы, может, сумела открыться… Но что делать сейчас?

— Отец! Мама! — воскликнула в смятении Тохтагюль. — Если вы любите дочь свою…

Но глянула в лицо отца — и осеклась, в горле комок застрял. Селим-ага подождал, спросил:

— Дальше что, дочка?

— Ай, ничего…

Тохтагюль махнула рукой и вышла к себе в комнату. Вскоре Дурсун-эдже явилась к ней, поставила чай, еду. Села к дочке поближе, разговор завела. О предстоящей разлуке — ни слова. Самой старухе тяжело было касаться этого вопроса. "Ладно, пока еще бог весть, как там получится…" — подумала она. Пожалела дочь: "Горюет, бедняжка, печалится, ожидая разлуки с родительским домом…" И сама она вспомнила пору своего девичества. Как отец отдал ее за человека, которого прежде она и в глаза не видела. Будто в колодец бездонный бросили ее, горемычную… Дурсун-эдже сравнила судьбу свою и дочери, порадовалась:

— Слава богу, теперь-то как хорошо: можете друг друга увидеть, поговорить. Не то, чтобы тайком да за глаза.

— Конечно, мама, это так, но…

— Да будет светлым счастье твое, доченька!

— Не говорите, мама, ничего, прошу!

— Вий, что ты, побойся бога! — старуха придвинулась к дочери. Ласково тронула за плечо. — Милая, ведь ты у нас одна. Кто же, кроме отца с матерью, счастья-то пожелает тебе, а?

— Чего ж тогда вы торопитесь?

— Вай, козочка, да моя бы материнская воля — за дверь бы тебя не пустила, не то что…

— Ну, в чем же дело, если так?

Дурсун-эдже принялась толковать: дескать, у кого сын, те должны его женить, у кого дочь — замуж выдать, такова уж священная обязанность отца с матерью…

— Мама, — потеряла терпение Тохтагюль. — Вы хорошо сделаете, если перестанете меня мучить…

— Вах! Да что же ты, собираешься всю жизнь кибитку караулить?

— Догадываюсь, из-за чего вы хлопочете… — Тохтагюль всхлипнула. — Небось, пообещали вам за меня куш изрядный.

— Что ты, что ты! Стыдись!..

— Зачем же тогда меня сжигаете заживо?

Тут и Дурсун-эдже не утерпела, вспылила:

— До каких же пор ты думаешь во дворе у отца с матерью жить?

Тохтагюль со слезами кинулась на постель, в подушку лицом зарылась. Дурсун-эдже вышла. Хотела мужу рассказать, что с дочерью делается. Однако вспомнила: ведь когда ее в свое время замуж выдавали, она тоже плакала. И старуха только сказала, размышляя вслух:

— Добром все обошлось бы…

Селим-ага будто не слыхал. Минуту спустя Дурсун-эдже проронила как бы невзначай:

— Ох, отец, не пришлось бы нам пожалеть…

— Что ты, жена! Ничего такого не будет… Ну, а если уж судьба нам породниться, то ведь Хан-ага вон, поблизости живет. Будем навещать, поглядим, что и как…

— Сколько сыновей-то у него?

— А что? — улыбнулся Селим-ага.

— Да так…

Между тем у старухи сердце уже взыграло: "Если породнимся, да у Хан-ага сыновей много, ведь наш зять, пожалуйста, у нас и будет жить!..

— Если я верно понял, четверо сыновей у будущего свата, — пояснил Селим-ага.

— Вот, молодец! — улыбнулась Дурсун-эдже и вздохнула с облегчением.

И весь этот разговор Тохтагюль слышала.

"Посмотрим, как удастся ваша сделка!" — молча пригрозила она старикам. Подождала немного: не скажут ли еще чего? Родители, однако, больше о ней не говорили. Девушка вернулась к себе. Остановилась в растерянности: за что приняться? Решила, во-первых: если завтра же сваты явятся, попросить, пусть, мол, повременят, пока урожай не будет собран. Вспомнила Комека, своего любимого. Побежать бы сейчас к нему, все рассказать… На ночь глядя, однако, не решилась. Потушила свет. Темно в комнате. Вдруг… кто-то вроде пытается дверь отворить… Тохтагюль в страхе вскочила с постели, свет зажгла, выглянула в коридор. Увидела: дверь в комнату родителей приоткрыта, лампа чуть мерцает. Мать сидит с веретеном, а отец спит, откинувшись на подушки. Тихо все. Только кошка, выгибая хвост, об отцов локоть трется и мурлычет ласково.

Тохтагюль немного постояла и по-прежнему неслышно затворяла дверь. Остановилась у полки с книгами. Светятся корешки любимых романов — "Решающий шаг", "Братья", "Судьба"… Вспомнились героини: Айна, Акчагюль, Узук. Каждая со своим любимым соединилась… Она упрямо тряхнула головой:

— Нет! Не позволю, чтобы меня продали!

На следующее утро Тохтагюль проснулась рано. И словно улетучились горестные раздумья, терзавшие ее накануне. Глаза смеялись, как обычно, щеки розовели. Дурсун-эдже увидела дочь — на сердце полегчало. Но тут вспомнила старуха о близкой разлуке, и опять заныло в груди…

Так миновало пять дней. Старики разузнали про семью Хан-ага. Выяснилось, что женится его младший сын.

— Он, оказывается, пастух, с отарами овец ходит в песках, — поведали они Тохтагюль. — Должен в воскресенье домой вернуться. Отец обещал прийти с ним вместе к нам. Ты, доченька, погляди сама, поговори с парнем-то…

Тохтагюль в ответ ничего не сказала, только высчитала в уме: до воскресенья еще три дня. Она глядела из окна во двор. Там, поквохтывая, бродила желтая курица с цыплятами. Кошка, та самая, что вечером спать не давала, издали настороженно следила за цыплятами, сглатывая слюнки.

Несколько минут глядела на них Тохтагюль. Потом снова пригрозила в мыслях родителей: "Что хотите делайте, продать себя не позволю! Ишь глаза разгорелись, пять полтинников им посулили… Ну, хорошо, поглядим!"

Размышляя об этом, она и отправилась в поле. Возвратилась под вечер, настроение как будто ровное. После родителям книжку читала вслух, потом все вместе слушали радио, шутили, смеялись. Спать разошлись не очень поздно.

А на утро Дурсун-эдже заглянула в комнату дочери, видит — кровать пуста…

Старуха глянула туда-сюда — нет нигде Тохтагюль. Кинулась к мужу:

— Вай, отец! Дочери-то нашей не видать…

— Да вышла, наверное, куда-нибудь.

Дурсун-эдже опять выбежала во двор. "Чайник, может пошла охладить?.. Стала кричать, звать дочку:

— Аю, Тохтагюль! Где ты?

— Перестань! — успокаивал жену Селим-ага. — Чего кричать. Придет сама.

Но Дурсун-эдже не могла успокоиться. Обшарила весь двор и меллек. Почуяла недоброе — поспешила в дом, в комнате дочери шифоньер открыла… Так и есть. Не видать ни одного из нарядных платьев Тохтагюль… Только в углу валяется скомканное рабочее. Дурсун-эдже чуть рассудка не лишилась, запричитала на весь дом:

— Вах!.. Вах!..

— Что, что такое? — тотчас прибежал Селим-ага.

— Убежала!.. — Дурсун-эдже слова не могла выговорить, судорожно вдыхала воздух.

— Куда? Почему?

— Где мне знать…

Селим-ага без сил опустился на кошму.

— Да что ж это такое? — пролепетал он, тяжело вздохнув, Дурсун-эдже, убитая горем, опустилась на пол рядом с ним.

…А Тохтагюль глубокой ночью покинула родительский дом. Комек ее встретил. Утром они оба явились к учителю Досмету.

— Не сегодня-завтра выдадут ее замуж родители, — так совершил свое повествование Комек. Он сказал, что этого не допустит, ибо сам любит Тохтагюль и она его. Досмет-ага в душе подивился решению Селима: "Хорош друг! Даже не подумал посоветоваться. А молодые правильно сделали, с подобными отцами так и нужно.

После этого Комек увел свою невесту к родственникам в соседний колхоз.

Досмет-ага в тот же день отправился к Селиму. "Сейчас я тебя отчитаю как следует! — про себя грозил старик приятелю. — Оставишь свою затею".

От негодования он даже остановился, заговорил вслух.

— С ума ты, старик, наверное спятил! Единственную дочь проливать слезы заставляешь!.."

Селим-ага совсем пал духом. "Как я людям-то в глаза теперь погляжу?" Даже похудел, ссутулился. "Пускай земля провалится подо мною!" — шептал он в отчаянии. Он ходил по двору, повесив голову. Таким и застал его Досмет-ага.

— Ты что-нибудь слыхал о них? — спросил друга Селим, поведав о случившемся.

— Слыхал! — уверенно ответил Досмет. — И чтобы дочь свою теперь выкупить, возьми денег у меня.

Селим-ага вскипел вдруг, сверкнул глазами:

— Уйди!.. Уходи!..

— Вах, что с тобою?

— Уходи, говорю!

Дурсун-эдже всполошилась, мужа хватает за полу халата. Селим-ага отмахнулся, снова подступил к Досмету:

— Убиваешь ты меня… Лучше уйди!

Досмет-ага, рассерженный, потоптался и ушел. Только он за ворота, пожаловали родственники Комека. Целой гурьбой явились и ну старика упрашивать да умаливать: мол, так уж получилось, что теперь поделаешь, простите… И давайте породнимся добром… Селим-ага сидел, голову повесив, руками схватившись за виски. "Такого позору дождался на старости лет!.." Те не отставали — на все лады упрашивали помириться. Один сверстник, уселся рядом:

— Не мучай ты себя, сват! А если горе — давай пополам разделим!..

Селим-ага выпрямился:

— Навязались вы на мою голову! Прочь отсюда!

— Сверстник, да что с тобой?

— Уходите, видеть вас не желаю!..

Те помялись и ушли.

Три дня миновало, опять осиротевших стариков навестил Досмет-ага. Он понимал, в каком они состоянии, не сердился на Селима за его вспыльчивость. Селим-ага на этот раз у приятеля спросил:

— Ты как смотришь на это дело, а?

— Правильное дело! — с убежденностью ответил Досмет. — А то надумал дочь продавать… Бай ты, что ли?

— Были мы с тобой друзьями, Досмет… "Вместе с другом в битву, в спор, все покинув, что имеешь", — так ведь говорится? Вижу, не поймешь ты меня…

Досмет-ага нахмурился. Посетовал на самого себя. Понял: больше не надо ему приходить к Селиму…

И теперь уже никто не навещал оскорбленных стариков. Тяжкими были эти дни для обоих — Селима и Дурсун.

— И как это она сумела утаить, что у ней на сердце… — как-то раз упрекнул жену Селим-ага. Потом вдруг злоба его обуяла: — Нечего нам больше делать в селе! Пропади оно вовсе. Надо переселиться куда-нибудь…

Дурсун-эдже не нашлась, что ответить. Старик немного помолчал и выдавил со вздохом:

— Вот, значит, что нам суждено было увидеть… Как нам теперь по земле-то ходить?

И опять старуха промолчала. Она вообще сделалась будто глухонемая. С тех пор, как дочь ушла, ни за что не могла приняться. Жаловалась: "В голове у меня разладилось что-то…" Точно сердце у нее вырезали, до того горевала она… Укоряла себя: "Было бы все по-хорошему, не пришлось бы доченьке моей убегать… Ох, сгореть бы мне, как это я не догадалась, что у нее, бедняжки, на сердце!"

— Уже двадцатый день пошел… — как-то сказала Дурсун-эдже.

— Двадцать дней не видели и дольше вытерпим.

— Отец, не говори так! Ведь единственное дитя…

— Нет, жена, нет!.. В самое сердце она меня ударила.

— Вах, что же мне делать-то? — у Дурсун-эдже слезы из глаз побежали. — Нет мне больше в мире места… Ох, дитя мое!..

— Да перестань ты!

…Еще один день начался, как обычно. Только глаза Селима-ага смотрели вокруг и будто не видели никакого смысла во всем окружающем. Ковры, сложенные стопкой на шкафу, кровать, в комнате дочери зеркальный шифоньер — по всему скользил он равнодушным взглядом, ничто не радовало глаз. Прежде-то с удовольствием каждый раз оглядывал старик комнату Тохтагюль… Все здесь было родным, хотелось погладить… А теперь?

Горько приходится человеку, если он ожидал похвалы, а слышит укоры. Так и нашим старикам. Уже заговорили все и о бегстве их дочери, и о том, что им самим, по ее милости, придется, наверное, из села уходить. "Задумал Селим-ага продать дочку, да и сам остался ни с чем…"

— Вот оно, самое-то горькое, — заключил Селим-ага, когда у него с женой шел за утренним чаем разговор об этих пересудах. Дурсун-эдже себя за воротник схватила — вспомнила:

— А ведь мы уже назначили день свадьбы! Как нам быть-то теперь?..

На это Селим-ага ничего не сказал. Решил: хватит подобных разговоров!.. Нахмурился, тяжело вздохнул. Не было слов выразить, как сердце у него изболелось. Помолчал, ногтем царапая кошму, повздыхал.

— "Пока растишь, цены не знаешь", верно говорят…

— Оно так… — кивнула Дурсун-эдже.

— Воспитывал, берёг — и тебя же чуть ли не собакой в конце концов назвали…

Они сидели понурые, каждый со своими раздумьями. Кошка, видно, угадывая настроение хозяев, тоже присмирела, только щурила зеленые глаза.

И вдруг тихонько заскрипела дверь. Дурсун-эдже услыхала первая. Вскочила на ноги. На секунду задержалась, с тоскою глянула прямо в глаза мужу:

— Отец!..

И к двери со всех ног.

На пороге стояла Тохтагюль, в синем бархатном халате и шелковом новом платке. Ослепительная, будто полный месяц на безоблачном небе. Стояла, не зная, что сказать, как ступить. Однако Дурсун-эдже сразу схватила дочь за руки, потащила в дом. Но тут отец поднялся им навстречу:

— Отпусти!

Затем Селим-ага подошел вплотную к дочери:

— Уйди с глаз моих!

Тохтагюль в жизни от отца резкого слова не слыхала. У нее вспыхнули щеки, в горле словно ком застрял. Дурсун-эдже кидалась от мужа к дочери и обратно. Как их примирить, не допустить разрыва? Но Селим-ага потерял власть над собой:

— Убирайся, и пусть ад тебя поглотит! — снова загремел он на Тохтагюль. Угрожающе сверкали его глаза под седыми бровями. Дурсун-эдже, однако, про все на свете позабыла.

— Доченька! — восклицала она, сжимая Тохтагюль в объятиях. — Дитя мое!.. Скажи, наконец, где ты, как живешь?..

— Значит, я тебя мучил? — опять подступил к дочери Селим-ага. — Из-за этого ты меня заставила столько вытерпеть? Ну хорошо же, буду в самом деле жестоким отцом. Нет в моем сердце жалости!

В этот миг Тохтагюль мягко высвободилась из объятий матери. Точно подломившись, упала отцу в ноги:

— Папочка, милый…

От этого слова в душе старого Селима будто раскололось что-то. Он отвернулся, закашлялся, часто-часто втягивая воздух.

Перевод А. Зырина