Звезды уже погасли, небо начинало светлеть. Проснулись люди, и через некоторое время потянулась живая вереница из колхозников, спешащих занять свои рабочие места. Вскоре заурчали моторы, начался обычный трудовой день.

В то же самое время на окраине села проснулся и Селим-сырных, что значит Селим-скупой. Торопливо нахлобучил изрядно помятый тельпек, быстрыми движениями напялил халат, окинул взглядом сладко посапывающих во сне детей, снял с печки тунче с теплой водой и вышел во двор.

— Вай, уже день на дворе, — произнес вслух встревоженный Селим-ага и заспешил к загону с овцами. Хозяин лихорадочно начал пересчитывать их. "Одна, две… пять", — при этом он загибал пальцы на руках. Некоторое время постоял молча, пристально рассматривая скотину, затем начал ощупывать каждую овцу в отдельности.

"У кой-каких будет двойня, а тройни, видно, не принесет ни одна", — с сожалением подумал он. "Эх, не надо было мне дураку продавать годовалую, она-то обязательно меня порадовала бы тройней!"

С недовольным видом Селим-скупой обошел вокруг овчарни и заглянул к верблюдице. "Самое малое месяца через три-четыре разрешится", — повздыхал он и пошел обходить двор дальше. Затем вывел корову, привязал ее к колу во дворе и громко крикнул:

— Мурча, эй, Мурча!

Из дверей дома показалась высокая сухопарая женщина с заспанным лицом. Протирая глаза, она что-то хотела сказать мужу, но тот ее опередил:

— Где подойник? Неси живее!

Нурча спросонья не могла быстро сообразить, некоторое время она стояла в растерянности, но грозный вид мужа заставил ее вернуться к действительности. Нурча моментально кинулась за подойником.

Селим-ага увидел, что около их ворот остановилась легковая машина. За рулем "Москвича" сидела миловидная женщина — колхозный агроном.

Селим-ага почти подбежал к воротам и с ходу начал канючить:

— Гозель, голубушка, как я тебя ждал вчера, да и не дождался… На толкучку бы надо было съездить…

— Опять полотенца продавать, да? — нахмурившись спросила Гозель.

— Да… Да, конечно же, Гозель-джан. Вся надежда на твою машину, ведь пешком не добраться…

А дело было в следующем. Перед денежной реформой в 1961 году Селим-сырных, испугавшись, что потеряет целое состояние — "если за десять рублей будут давать только один рубль", — решил срочно все свои сбережения обратить в товар. "И при новых деньгах товар останется товаром, уж его-то я продам по старой цене", — размышлял Селим-скупой и поспешил с этими радужными мыслями в универмаг. Но тот был, к несчастью, закрыт на переучет. Селим-ага опрометью помчался к чайхане, где рядом был маленький филиал от универмага. В магазинчике торговали всякой всячиной: здесь можно было найти и столярный, и слесарный инструменты, и мыло, и гвозди, кой-какую посуду и в том числе полотенца. "Вот что никогда не потеряет своей цены", — обрадовался Селим-скупой, восторженно глядя на кипы полотенцев. "Сейчас каждый чистюля, как же обойтись без них!" И недолго думая, закупил двадцать кип полотенцев. Но Селима-скупого ожидало новое разочарование. Рухнули планы, как карточный домик. После денежной реформы эти полотенца стоили копейки, и никто в них не нуждался. При желании каждый мог купить такой же товар и в магазине. Каждый раз возвращался Селим-ага с толкучки, не продав ни единого полотенца.

— Ладно уж, отвезу вас до центра, а там сами доберетесь до своей толкучки, я не желаю и близко подходить к этому месту. — Гозель явно неприятна была эта просьба, но она категорически не смогла ответить "нет".

— Но после, во второй половине придете на хранилище. Поможете молодежи протравливать семена хлопчатника. Да, а как настроение у моей подруги, Майсы, Селим-ага?

— Вроде бы все хорошо. Да она собирается на работу. Там и увидитесь.

Машина отъехала, а Селим-скупой вернулся к своей корове. Вскоре и Нурча подошла к нему с подойником. Корова проявляла беспокойство, не стояла на месте.

— Рот не разевай, и давай берись, покрепче. До отела ей еще месяца два ходить. И если сейчас бросить доить ее, так сколько убытка-то будет… Ты подумала? — наставлял Селим-ага жену, хватая корову за рога.

— Стой, стой, упрямая! — ворчала Нурча, пристраиваясь к вымени коровы. Но корова напряглась, как струна, и через секунду бросилась с места прочь, сбивая подойник. Ведро с шумом откатилось.

— Разиня! Тебе лишь рот разевать! — закричал на жену Селим-ага.

Нурча подняла ведро и направилась вновь к корове. Старалась успокоить животное, она приговаривала:

— Ну постой же, милая!

Отправляясь на работу, Майса увидела, как родители крутятся вокруг коровы.

— Мама, корова ведь уже перестала давать молоко, а вы все ее мучаете?!

— Лучше уж не поучала родителей, а помогла бы удержать эту бестию. Слышишь, Товман?

Это прозвище для Майсы было придумано Нурчой давно, когда девочка была маленькой и очень кудрявой. Раньше Майса отзывалась на это прозвище, но с возрастом попросила больше ее так не называть. Но у Нурчи частенько срывалось с языка прежнее "Товман", она нисколько не смущалась, что Майсе это не нравится.

— Мне некогда, мама, я опаздываю на работу, — тихо произнесла Майса, проглотив обидное имя Товман.

— Современные детки и знать не хотят, как достаются денежки на хлеб, для них все без разницы, родители хоть надорвись, — ехидно вставил Селим-ага.

Нурча не проронила ни слова. Она полностью была поглощена укрощением коровы, следила за каждым движением мужа, который усердно трудился над спутыванием задних ног несчастной скотины. Нурча и Селим-ага начали поглаживать животину по бокам. На какое-то время корова успокоилась, и Нурча ухватилась за вымя.

— Быстрее сдаивай молоко, — подгонял жену Скупой, и нагнулся, чтобы взглянуть на подойник. Корова рывком бросилась в сторону Нурчи и рогами подцепила ведро с надоенным молоком, а бедная Нурча от испуга опрокинулась навзничь.

Селим-ага, опомнившись, заорал на жену во всю глотку:

— Что развалилась, вставай быстрее! Сними с рогов ведро, да не пролей надоенного!

А корова бросилась мчаться по двору с ведром на рогах и не подпускала близко хозяев. При каждом рывке коровы головой, из ведра выплескивалось молоко.

— Вай, вай, пропали мои труды! — причитала Нурча, чуть не плача. А у Селима-ага глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Он с диким воплем настиг корову и с силой двинул ей по боку.

* * *

Хлопковое поле располагалось на западной стороне леса. Майса уже направлялась к машинно-тракторной станции, как вдруг мотоциклист преградил ей дорогу.

— Здравствуй, Майса! — услышала девушка.

От неожиданности девушка не смогла сразу ответить на приветствие. Она лишь ласково смотрела на парня. Это был Азат, колхозный чабан. Майса, переведя дух, тихо произнесла:

— Это ты, Азат?

— Да, это я, — весело отозвался Азат. — А ты что же, не желаешь со мной здороваться?

— Почему же, хочу…

— Отчего же тогда молчишь? — весело спросил Азат.

Майса потупила взор от того, что парень, не таясь, разглядывал ее, и в его глазах девушка читала переполнявшее его чувство восторга. Азат действительно любовался Майсой. Ему нравилось в ней все: и платье на ее ладной фигурке, и завитки надо лбом, и то, как она смущалась под его откровенным взглядом.

— Я проходил вчера мимо твоего дома, а ты так и не вышла… — прервал молчание Азат.

— Хороший фильм был по телевизору…

— А мне не до фильма было, я вашу улицу измерял вдоль и поперек.

— К чему же ты так мучался, не надо было…

— Я готов не такое стерпеть ради тебя. И все равно не раскаиваюсь, что время попусту потратил.

Майса подняла голову и внимательно взглянула на парня.

— Ты что, не веришь мне, Майса?

— Отчего же, верю…

— Ну, когда же ты мне дашь определенный ответ? А, Майса?

Майса, зардевшись от смущения, вновь опустила голову и носком туфли водила по земле. А Азат не унимался, все настойчивее спрашивал у своей возлюбленной.

— Майса, ну почему ты молчишь?

Девушке хотелось рассказать Азату без утайки о том, что он ей очень люб, и она лишь день и ночь мечтает о нем. Но не знает, как сказать своим родителям. А ей так хотелось, чтобы у них с Азатом была комсомольская свадьба! Но как объяснить Азату, что она побаивается своих родителей. И уж было собралась с духом, чтобы поделиться с Азатом своими сомнениями, как к ним подъехала Гозель на "Москвиче". Красивая молодая женщина, одетая в яркое национальное платье, окинула смутившихся влюбленных понимающим взглядом, сверкнула весело глазами и не решилась сразу обратиться к своей подруге. Лишь озорно подморгнув ей, агроном произнесла как бы между прочим:

— Майса, ты через полчаса будешь мне нужна, хорошо? Я тебя жду…

Гозель работала агрономом в колхозе недавно. Только год назад закончив сельхозинститут, Гозель была направлена в родной колхоз молодым специалистом. С Майсой Гозель подружились сразу. Подруги отличались во всем. Гозель была яркой, бойкой женщиной, с решительным характером, а Майса — мягкая, нерешительная, со скромной красотой. Но столь большие различия не мешали их дружбе.

Вспомнив одобрительное подмигивание Гозель, Майса решилась открыться Азату.

Азат просиял, он готов был взмыть птицей в небо после признания Майсы.

— Но получится ли так хорошо, как ты предполагаешь?

— Если не будет так, как я предполагаю, то придумаем еще что-нибудь.

— Майса, милая, ты уж поторопись поговорить с родителями!

Девушка согласно кивнула головой. Они простились.

— Счастливого пути тебе, Азат! — Майса долго следила за удаляющимся Азатом, пока клубы дыма за мотоциклом не развеялись полностью.

Майса пошла к навесу, где хранились запчасти и мешки с семенами хлопчатника. Работа вовсю кипела. Тракторы с сеялками на прицепе тарахтели незаглушенными моторами в ожидании, пока бункеры загрузят семенами. Майса среди работающих увидела свою подружку. Гозель возилась со своей машиной. К подошедшей Майсе Гозель сразу же обратилась с вопросом:

— Ну, что, подружка, торопит Азат?

— Да, он очень рад моему согласию и ждет разговора с родителями.

— Это все хорошо, но ты уверена, что твои родители согласятся?

Майса лишь вздохнула в ответ.

Гозель не унималась:

— Если тебе, Майса, трудно самой с этим справиться, то обратись к комсомольцам. Мы тебе всегда поможем.

— Нет, нет, Гозель, я все устрою сама.

— Хорошо, хорошо, мы не вмешаемся без твоего согласия, но знай, что мы тебе всегда придем на помощь.

И они направились к сеялкам. По пути Гозель успела дать указание подруге:

— Если семена будут поступать неравномерно, то тут же останавливай трактор и вызывай механика. А я осмотрю весь участок.

Средь бескрайнего моря песчаных барханов бурлит своими водами Каракумский канал. Вдоль него разбросаны то тут, то там чабанские коши. На одном из таких кошей работал Азат. Они вдвоем с Мергеном-ага пасли огромную отару колхозных овец. Мерген-ага, с подоткнутыми полами халата и в лихо заломленном тельпеке на затылке весело насвистывая, сопровождал овец на водопой. А Азат принялся за приготовление утреннего чая. Юноша подхватил тунче и бегом пустился к каналу, наполнив сосуд с водой, он также весело, пританцовывая, начал разводить костер. Мерген-ага внимательно следил за своим напарником, и, догадываясь о ликующем состоянии Азата, пряча улыбку, спросил:

— Кажется, тебя можно поздравить с удачей?

— Как ты отгадал?

— Да ты сияешь как медный пятак на солнце, я и решил, что не спроста. Ну что же ответила тебе Майса?

— Она говорит, что все расскажет о нас отцу с матерью, а после их согласия мы сыграем комсомольскую свадьбу.

— Значит, говорит, что скажет своим отцу с матерью?

— Да! Она — умница и прелесть!

— Так-то оно так, но захотят ли ее родители с тобой породниться?

— Это почему же не захотят?

Мерген-ага присел рядом с Азатом и замолчал. А Азат не сводил удивленного взгляда со своего старшего товарища. Но Мерген-ага и до чая не дотрагивался, и смотрел куда-то вдаль. Хоть и сидел он рядом с юношей, но по всему было видно, что мысли его далеко-далеко. Мергену-ага вдруг вспомнились давние времена… Шла Великая Отечественная война… Да, давно это было, но в памяти все ожило, как будто это происходило вчера, Мерген-ага начал рассказывать:

— Вот в эти суровые годы войны, когда вся страна встала на защиту отечества, Селим уклонился от призыва на фронт. Сумел каким-то образом достать справку о том, что он не пригоден к военной службе. А так как все мужчины колхоза были призваны, то Селим стал председателем колхоза. Вот тут-то он и проявил себя.

Селим чувствовал себя ханом среди оставшихся женщин с детьми и немощных старцев. Дошел до того, что стал приставать к Токге, дочери уважаемого Аннаша-ага. Девушка в отчаяньи от домогательств новоиспеченного председателя, вынуждена была рассказать все своему отцу. Аннаш-ага в гневе отправился к Селиму. Но председатель колхоза не признался отцу в своих гнусных намерениях. Про себя Селим решил: "Погоди же, уважаемый Аннаш-ага, наши дорожки еще сойдутся, и ты сам приведешь ко мне свою красавицу дочь". Аннаш-ага работал в колхозе мирабом. И Селим-ага искал случая навредить Аннашу-ага. Когда мираб направил поливные воды на поле с пшеницей, Селим тайно перекрыл воду к полю и направил поток просто на дорогу. Утром же Селим собрал свидетелей и при всех начал отчитывать мираба.

— Идет война. Фронту нужен хлеб. Но когда так бессовестно люди относятся к своим обязанностям, добра не жди. Если нет воды на поле, о каком хлебе может быть речь. Это настоящее вредительство! Аннаш-ага злоумышленно направил воду не по тому руслу, ему не больно за колхозное зерно. Он — враг народа, а не просто работник, относящийся халатно к своим обязанностям. Если мы будем закрывать глаза на подобные явления, то станем соучастниками таких бесчестных людей.

Селим тут же состряпал акт на Аннаша-ага и передал дело в суд. Аксакала осудили.

Селим-ага втайне надеялся, что Аннаш-ага будет умолять председателя, согласится даже уступить свою дочь, лишь бы оказаться на свободе. Но Аннаш-ага на всех свиданиях с Селимом упорно повторял: "Ничего, подлец, найдутся люди, которые разберутся кто прав, а кто виноват! И ты за все, за все ответишь! Убирайся отсюда, и не приходи больше! Правду не скроешь! Узнают о всех твоих проделках, я твердо в это верю". И нашелся такой человек, который вывел Селима на чистую воду. После тяжелого ранения с фронта вернулся в родной колхоз Аташ, твой отец. Он быстро разобрался в подлостях Селима. Аташ стал председателем колхоза по единодушному решению народа. Но Селим и тут не захотел подумать о своих поступках. Он места не находил от ярости на Аташа. И стали они вместе с Нурчой чернить твоего отца. Нурча написала собственноручно заявление в область на нового председателя. Мол, он, Аташ, требовал, чтобы она с ним сожительствовала, но что, мол, она честная женщина не желает молчать о таком бесстыдном поведении председателя. А Селим ходил из дома в дом, жалуясь на Аташа, который позорит, якобы, и его, и что он, мол, не знает, как ему жить дальше, раз председатель колхоза на такое способен. Но односельчане не верили Селиму и Нурче, а постарались восстановить правду. За клевету на председателя Селима посадили в тюрьму, так как Нурча призналась, что писала заявление под диктовку мужа.

Азат слушал Мергена-ага, затаив дыхание. Закончив свое печальное повествование, Мерген-ага взглянул на Азата.

Но парень, с присущей юности горячностью, вдруг воскликнул:

— Ну, а какое отношение это имеет ко мне? Ведь это было так давно! Я-то ни в чем не виноват!

— Ты прав, сынок, что не имеешь к этому никакого отношения. Ты даже уже не помнишь своих родителей. Бедные, они умерли от тифа такими молодыми! Им бы жить да жить и на тебя радоваться… Но Селим-сырных-то жив, и все помнит, все… Не отдаст он тебе свою дочь в жены, нет, не отдаст…. Да и твоя Майса слишком послушная дочь, чтобы идти против отца. Да и Нурча, хоть и мачеха Майсе, а тоже вмешается, побоится продешевить свою падчерицу. Ей разве до ваших чувств! Она с Селимом — два сапога пара. Хоть и не совсем это хорошо, но ты, Азат, уведи тайком Майсу из дома, ведь вы любите друг друга. Объясни все Майсе, она поймет.

— Нет, Мерген-ага, нехорошо тайком уводить девушку.

— Конечно, дорогой, совсем плохо, но что же вам другое-то придумать? Не отдадут тебе Майсу. Но все же это лучше, чем родители продадут ее на бешеные деньги нелюбимому. Я так понимаю…

— Может, вы и правы, Мерген-ага, но Майса не решится на это. Я верю, что она ни за что не допустит, чтобы ее продали за нелюбимого.

Мерген-ага неопределенно покачал головой.

— Может ты и прав, сынок, но время покажет. А пока сыграй что-нибудь на туйдуке.

И полилась над волнами канала и бескрайними песками красивая нежная мелодия "Красавица" ("Овадан гелин").

* * *

Смеркалось. Солнце уходило за горизонт. Колхозники возвращались в село. Весело переговариваясь, подтрунивая друг над другом, отдельной стайкой шли девушки, среди них возвращалась домой и Майса. Гозель по обыкновению уезжала с поля позже всех, и теперь медленно ведя свой "Москвич", поравнялась со стайкой девушек. У Гозель каждый раз при взгляде на подругу поднималась в душе волна нежности. Она знала, что Майсе не сладко живется в родном доме. Теперь же, когда подруги стали доверять друг другу девичьи секреты, Гозель с особым чувством относилась к Майсе. Молодой женщине хотелось заменить девушке сестру. Гозель понимала, как не хватало всю жизнь подруге материнской ласки. "Лишь бы удалось ей устроить свое счастье с Азатом. Азат хороший парень и видно, что очень любит Майсу, — подумала Гозель и улыбнулась, вспомнив, как Майса, раскрасневшись заявила: — И у меня будет комсомольская свадьба, как и у тебя!"

Гозель окликнула Майсу, приглашая сесть к ней в машину. Девушка охотно согласилась. Частенько подруги катались, а в безлюдных местах Гозель доверяла руль Майсе. Шутя, шутя, но Майса овладела управлением "Москвича".

Сегодня привезли в клуб "Решающий шаг", пойдем посмотрим? — предложила Гозель.

— Правда? Я так давно хотела посмотреть этот фильм! Но не знаю, что скажут дома…

— Что, тебя могут не пустить в кино?

— Нет. Не потому… Может какие-нибудь домашние дела нужно будет сделать. Я еще не знаю… — неопределенно ответила Майса.

— Тебя прямо к дому подвезти? Или ты не хочешь, чтобы тебя видели родители на машине?

— Да, я лучше здесь выйду.

Майса медленно побрела к дому. Девушке вспомнилась свадьба Гозель. Как весело было на этой свадьбе. Все приветствовали молодоженов, желали счастья, дарили подарки. "Вот бы и нам с Азатом устроить такую же свадьбу!" Она представила себе, как она сидит в свадебном наряде, рядом Азат, а подле них ее родители. С этими радужными мыслями Майса переступила порог. Дома была только мать, которая сидела за чаем.

Увидев улыбающуюся Майсу, Нурча спросила:

— Что это с тобой, Товман?

— Мама… — начала было Майса, не обидевшись на нелюбимое имя, но запнулась.

— Ну, что замолчала, поперхнулась что ли?

— Мама, а ругать не будешь?

— Ну говори же, что случилось?

— Да ничего не случилось, не волнуйся, пожалуйста, просто…

— Ну… — нетерпеливо перебивала падчерицу Нурча.

— Я… — вновь запнулась Майса, заливаясь пунцовой краской от смущения.

— Что, хочешь шофером стать? Забыла мои затрещины за то, что раскатываешь с этой агрономшей, ведьмой с бесстыжими глазами.

— Да не о том, мама! Выслушай!

Селим-ага, подходя к дому, услышал громкий голос жены и приостановился, чтобы подслушать о чем идет спор.

— В кино что ли собралась? И потому мычишь, как корова?

— И в кино хочу сходить, если отпустишь, конечно… — Майса по-прежнему мялась, не зная, как сказать Нур-че о главном. Она постоянно боялась мачехи. Втайне Майса очень верила, что мачеха поймет ее. Так девушке хотелось хоть немного счастья, что она, забыв обо всех обидах, пыталась себя уверить, что не так уж скверны ее родители. И Майса, собравшись наконец духом, решилась произнести:

— Мама, я одного парня… полюбила…

Нурча остолбенела, но взяла себя в руки.

— И кто же он, этот счастливец? — не без ехидства спросила Нурча.

— Азат…

— Это какой такой Азат?

— Чабан, мама…

Нурча вскочила как ошпаренная и завопила:

— Вай! Вай! Что я слышу! Проклятый Азат! Да знаешь ли ты, дура, что его отец лютый наш враг? Ох, угодила, доченька! О аллах, за что ты посылаешь нам такую кару?

Майса попыталась было вставить слово:

— Мама, успокойся!

— Заткнись! Несчастная! — рухнув на ковер и стуча кулаками по полу, взревела Нурча.

— Мамочка, — кинулась было к ней Майса.

— Замолчи! Отыскала нищего сироту, у которого и крыши-то своей над головой нет! Да еще сына врага заклятого… О аллах!

— Мне никто другой не нужен, мама, так и знай! — вдруг решительно заявила Майса, преодолев страх перед мачехой. — И комсомольскую свадьбу хочу. Другие родители давно идут навстречу своим детям, лишь бы те были счастливы, а вы с отцом…

— Что? И ты мечтаешь о такой бесстыдной свадьбе? Как все распутницы?

— Почему же распутницы?

— Заткнись сейчас же! Нет, люди, полюбуйтесь на эту нахалку!

— Я не нахалка, мама! За что вы меня так позорите? — со слезами воскликнула Майса.

— Прекрати сейчас же со мной пререкаться, дрянь!

— Не прекращу! — запальчиво выкрикнула Майса.

От изумления Нурча уставилась на падчерицу, но заметив, что Майса настроена решительно и не собирается отступиться от своих слов, вдруг замолчала. В голове Нурчи метались вихрем мысли. "Кто ее так настроил? Никогда не позволяла эта негодница перечить, а здесь словно с цепи сорвалась". И Нурча пошла на хитрость.

— Эй, что это я так распалилась! Совсем голову потеряла. Ладно, хватит ссориться. Лучше поешь что-нибудь.

Теперь растерялась Майса, заметив крутую перемену в настроении мачехи. И от того, что до сих пор никогда не дерзившая, она так горячо спорила с Нурчой, силы покинули девушку, и она разрыдалась.

Нурча, едва пересиливая себя, подошла к ней и принялась успокаивать, про себя думая: "Так и задушила бы эту змею", а вслух произнесла:

— Ты ведь уже взрослая, а ревешь как маленькая!

— Я знаю, вы против Азата, потому что прекрасно понимаете, что не получите калыма за меня… — всхлипывая, продолжала возбужденная Майса.

— Да, конечно, это главное! — не сдержавшись начала кричать Нурча. — У него и приличной рубахи-то нет! Голодранец!

Нурча специально находила самые обидные слова, хотя и знала, что не все в ее брани было правдой. Азат одевался не хуже всех парней, может даже и лучше. Работал он добросовестно, и деньги у чабана были.

— Если у него ничего нет, мне и не надо. Не в вещах и деньгах счастье! — не унималась Майса. Утирая слезы, девушка четко и раздельно проговорила:

— И запомни, мама, мне ничего не нужно, лишь бы любимый был рядом. А заработать на все необходимое мы сможем с Азатом сами. Действительно, Майса хорошо зарабатывала и приобрела уже немало для себя вещей. Нурча же не собиралась ничего возвращать падчерице, и рассчитывала на большой калым за нее. Однако об этом она никогда не говорила Майсе. Мачеха хотела придумать убедительный довод, чтобы доказать падчерице, как необходимы дополнительные деньги семье. Но придумать не могла. Сослаться на братьев, которых нужно женить, это было бы не убедительно, так как они были еще малы. Нурче ничего не оставалось, как только примирительно пока сказать:

— Ладно, как говорится, с бедного и взять-то нечего. Выдадим тебя за этого голодранца. Но учти, глупая, подруги и те смеяться над тобой будут.

— Значит, они плохие подруги, если посмеются, — тут же услышала Нурча ответ дочери. — Мне всегда было неприятно, что глупые девчонки требуют за себя деньги. Я считаю мерзостью одевать роскошные наряды за счет родственников мужа.

Нурча смолчала, но это стоило ей большого труда. Она отчетливо представляла, как уплывают деньги из ее рук. Мачеха затаилась, не хотела раскрывать до конца свои коварные планы. Для себя она решила во что бы то ни стало, но перехитрить дрянную девчонку. "Ничего, я свое не упущу, дождусь случая, расквитаюсь за все твои дерзости, Товман", — злобно размышляла Нурча.

В этот момент Селим-ага вошел в комнату. Он сделал вид, что не слышал всего разговора и изобразил на лице удивление. Майса и Нурча сидели нахмуренные, а глаза дочери до сих пор были влажны от слез. Жена хотела было что-то сказать, но Селим-ага опередил ее.

— Что за слезы? Майса, в чем дело? Что случилось? Нурча попыталась схитрить:

— Да, ничего. Майса в кино вот собралась.

— Собралась, так пусть идет, из-за этого разве плачут?

— Это еще не все. Эта несчастная… — мачеха указала на Майсу.

А дочь вихрем бросилась к отцу, обняла за шею и торопливо, сбивчиво начала приговаривать:

— Папочка, любимый, единственный мой…

Но Нурча была начеку и перекрывая голос дочери, начала свое обвинение.

— Лелеяли ее, холили, а вырастили неблагодарную, ты только послушай, отец, что у нее в голове! Размечталась о голоштаннике Азате! О аллах!

Селим-ага все прекрасно слышал под дверью, и уже был готов к этому разговору, поэтому спокойно сказал:

— Перестань, дочка, успокойся. Пока я жив, ты можешь поступать как тебе вздумается, никто не станет перечить моей взрослой девочке.

— Правда, папа?

— Только, дочка, постарайся пока помолчать о своей сокровенной мечте. Не надо преждевременной огласки. Надо все как следует продумать. Считай, что я тебя предупредил. Если узнаю, что заранее проболталась, то пеняй на себя.

— Хорошо, папа. Будь спокоен.

— Ну, а теперь беги в свой клуб. Но помни о том, что я сказал, поняла?

— Поняла, конечно, поняла! Спасибо тебе!

Селим-ага посмотрел вслед дочери, которая, не подозревая коварства, помчалась в кино. Муж гневно посмотрел на Нурчу, а та так и взвилась пружиной.

— Что на меня уставился? Я ли учу ее этому? Нет в этом моей вины, все влияние агрономши и ей подобных!

— Да, видно, доченька хочет разорить мое хозяйство. Как ты думаешь, даст этот бродяга хоть что-нибудь за Майсу?

— Откуда я знаю. Спроси лучше об этом у своей доченьки.

— На то ты и женщина, выведай у нее. Она ведь — простая душа. Чуть поласковей с ней обойдись, так и все расскажет.

С того дня Нурча старалась завоевать расположение падчерицы. Каждый раз мачеха переводила разговор в нужное ей русло.

— Доченька, ты скажи Азату, чтобы он, если хочет жениться, то пусть даст такой же калым, как это положено.

Майса не грубила мачехе, но постоянно твердила свое:

— Мама, я не могу ему сказать об этом. Он ведь сирота, как ему собрать такие деньги! Тем более, что я сама против этого.

У Нурчи от злости на Майсу свет мерк в глазах, но она притворно делала вид, что понемногу мирится с этим обстоятельством.

— Ладно уж, так и быть, справим все необходимое и по осени сыграем свадьбу вашу. Но только пока держи язык за зубами. Никому ни слова, помни, что отец тебе наказывал!

Девушка верила и молчала.

* * *

Селим-скупой потерял покой и сон, узнав о выборе дочери. Все мысли его были денно и нощно заняты одним, как бы обвести вокруг пальца дочь. Он строил всякие планы, но ничего конкретного придумать не мог. Но однажды он сорвался и набросился с упреками на Нурчу.

— Чего тебе не хватало? Зачем отвадила Тувак-эдже! Чем она тебе не угодила? Пока не поздно, дай ей знать, что мы согласны отдать Майсу за ее сына. И поторапливайся!

Тувак-эдже жила в соседнем колхозе. По совету соседей выбор невесты для сына выпал на Майсу. Девушку расхваливали те, кто ближе знал семью Селим-сырных. Говорили о ее скромности, об умелых руках Майсы, о покладистом характере. Тувак-эдже пошла сама сватать невесту. Нурча встретила Тувак-эдже холодно. Начала без обиняков перечислять, что должен принести жених за невесту: десять тысяч деньгами, сто халатов, десять овец, два мешка муки, мебель, телевизор… Тувак-эдже не думала, что таковы будут условия, у нее не было и трети перечисленного, и она уехала разочарованной, расстроенной.

— Ты же знаешь, что она сама отказалась! Ох она и жадина же! А еще свататься приехала, — возразила жена Селиму.

— Ничего. Немного сбавь цену, и она согласится.

— Значит, я должна поехать и сказать ей об этом?

— Поедешь и скажешь! Ничего с тобой не случится. Подумаешь, застеснялась, как бесстыжая девка козьего хвоста! Не будь бестолковой. Пока я жив, не выйдет Майса за этого бродягу Азата.

Нурча фыркнула и передернула плечами.

— Не пойду я сама предлагать свою дочь!

— Тогда прочь из моего дома, баба! Не показывайся мне на глаза, пока не сделаешь, как я сказал, — заорал Селим и, схватив щипцы для угля, замахнулся на жену.

Нурча увернулась от удара и выбежала из комнаты. Селим-сырных, оставшись один, уселся поудобнее и начал мечтать. Он представил, как пересчитывает деньги Тувак-эдже, принесенные за Майсу, и мысленно ощупывал ткани, сложенные стопой, которые входили в стоимость калыма… Но вдруг картина в воображении сменилась, и Селим-ага увидел, как наяву, что Азат увозит Майсу на своем мотоцикле… Селим-сырных даже застонал от досады.

Нурча потихонечку вошла в комнату и как ни в чем не бывало спросила у мужа елейным голосом:

— Завтра соседи режут бычка, может нам купить у них свежего мяса, а? Давно у нас ничего мясного не варилось…

Селим-сырных облизал губы, представив свежее пожаренное мясо, но жадность поборола искушение. Он схватил кипу полотенцев с сундука и поднес к лицу жены.

— Заговорила о мясе! Мяса она захотела… Вот где все денежки, в этих проклятых полотенцах! А теперь еще эта дура собралась бесплатно замуж. Ох, разорюсь я вконец! — захлебывался в гневе и отчаяньи Селим. Чтобы немного успокоиться он вышел на улицу. Но и приятная вечерняя прохлада не радовала Скупого, с тяжелым чувством он вернулся в дом.

Утром, когда Майса уже ушла в поле, Нурча, заварив чай, отправилась во двор кормить скотину, но вскоре встревоженная вернулась в дом.

— Сын твоей сестры пожаловал. Несет его нелегкая! Опять, наверное, за деньгами идет, попрошайка. Ни стыда, ни совести у людей. Не принесут подарка, хоть самого захудалого, а только клянчить норовят.

Селим-сырных даже чаем поперхнулся.

— Интересно, зачем явился? Еле-еле от них дождались, чтоб вернули долг… Опять прутся…

У Селима было три сестры, но сам он никогда ни одну из них не навещал. Сестры были намного добрей брата и время от времени посылали детей к брату узнать о здоровье или сообщали о предстоящем празднике. Только раз одна из сестер попросила сто рублей в долг у Селима, так как понравился материал на платье, а денег с собой не было. Но брату с тех пор казалось, что все только и ждут от него денег. Вот и сейчас муж с женой были раздражены неожиданным визитом племянника.

Не успел мальчик переступить порога, как Селим-ага недовольно проворчал:

— Зачем явился?

— Салам, дядя! — робко приветствовал племянник. — Меня мама послала пригласить вас с тетей к себе… В воскресенье мама хочет устроить той в честь моего дня рождения…

Произнеся все это, мальчик тут же круто повернулся, собираясь уйти: ему было не по себе от такого приема.

— Куда ты, выпей чаю, — выдавил из себя Селим-сырных.

— Ему в школу, наверное, надо, — встряла Нурча. — Ах, какой умный племянничек, не забыл, приехал к тете с дядей… пригласил, — сладким голосом произнесла Нурча. — Подожди, я тебя хоть чем-нибудь угощу.

Нурча прошла в кладовую, взяла кусок прошлогодней сушеной дыни и протянула мальчику.

— На, положи куда-нибудь, уж не сетуй, чем богаты… Племянник попятился от нее и начал отказываться: — Спасибо, тетя, но я не люблю дыню. До свиданья… — Ишь, гордый какой! Дыню он, видите ли, не ест, а что вы вообще-то хорошего ели за свою жизнь, голь-моль… — пробурчала вслед удаляющемуся племяннику тетка.

— Что, уже ушел? А я хотел его было спросить, не купит ли у них кто полотенца, — со вздохом произнес Селим-ага и принялся вновь за прерванное чаепитие.

* * *

У Тувак-эдже Батыр был единственным сыном. Воспитывала его она одна, рано овдовев. Батыр успел закончить ветеринарный техникум и теперь работал в колхозе ветврачом. Юноша мечтал продолжить образование, но видел, что матери трудно живется и оставил мысль об учебе дальше. Мать мечтала, чтобы поскорее женить сына, привести в дом молодую хозяйку. Как-то раз она завела разговор с сыном о женитьбе и, к ее удивлению, Батыр не стал возражать против. У него не было на примете никакой девушки, и он полностью положился на выбор матери. Правда, при этом он попросил об одном, чтобы до свадьбы мать предоставила возможность взглянуть на будущую жену.

После неудачного сватовства в семье Селима-скупого, Тувак-эдже пытала счастье в других домах, но в ответ слышала лишь отговорки: то дочь пока учится, то у дочери есть на примете жених. Не раз вздыхала Тувак-эдже, вспоминая Майсу. Очень уж ей хотелось такую скромную невестку ввести в свой дом. "Запросила бы Нурча поменьше, я бы с удовольствием приняла их предложение. Может все-таки попытаться еще раз поговорить с Нурчой. Глядишь, и поладим… Не стоит засиживаться мне дома, поеду-ка к Селиму-скупому. Была ни была!" — решила Тувак-эдже и отправилась в путь.

— Видно, судьба моя такая — породниться с вами, — начала с порога Тувак-эдже сразу же после обоюдного приветствия. Родители Майсы на сей раз были куда приветливее прежнего, хотя явной радости своей не выдавали.

— Ну, что ж, сватьи дорогие, как решим? Вы твердо стоите на своем или малость уступите вдове?

— Мы лишнего и не просили, но наша дочь не хуже других, — начала Нурча, но вскоре замолчала.

— И то правда, Тувак-эдже, что лишнего мы не попросим, — не удержался и Селим-скупой.

Тувак-эдже помнила о том, что во многих домах она не находила нужного ответа, но все же решила попросить сбавить сумму калыма.

— Ладно, не корову же продаем, а дочь свою, немного скосим, — пробормотала через силу Нурча.

— Ну вот и хорошо! Вот и хорошо!

Женщины долго ещё сидели и договаривались, а Селим-ага, хоть и сидел рядом, но не вмешивался в их переговоры. Говоря о свадебных делах, Тувак-эдже высказалась совершенно неожиданно для супругов:

— Сейчас чаще всего молодые девушки заводят себе женихов без ведома родителей, видите ли, у них это называется любовью… Тьфу! Тьфу! Упаси господи от такой напасти.

Родители Майсы насторожились. Неужели Тувак-эдже что-то узнала об Азате. Селима аж в пот бросило.

— Это-то так, Тувак-джан, но моя дочь себе не позволит подобного. Если б она посмела бы на такое решиться, я б ее собственными руками в землю живую закопал, — хрипло проговорил Селим.

— Вий, Селим-джан, не горячись, не расстраивайся, я просто к слову так сказала, а ведь о вашей Майсе и полслова не было сказано. Я-то знаю, что вы строгие родители. Лучше давайте поговорим о дне свадьбы.

— Когда принесешь вещи в дом невесты, тогда и день сообщим, — с достоинством ответила Нурча.

— Ну, хорошо. Пусть будет по-вашему. А мне пора в обратный путь собираться. Да, я еще хотела вас об одном попросить… Батыр-джан хотел до свадьбы увидеть Майсу, да и она б на него взглянула… Вы не против?

— Если б мы были совсем отсталые, то отказали бы, а мы с женой не из таких. Пусть приходит, посмотрит. Но чтобы без всяких там… разговоров каких-нибудь легкомысленных. Так и сыну передай.

— Уж будь спокоен, Селим-ага. Мой сын не из нахалов, а настоящий порядочный молодой человек.

Гостья ушла. В доме воцарилась тишина, казалось, что гнетущая сумрачность поселилась здесь навечно.

— Что теперь делать, Селим?

— Об этом надо подумать. Но за день до того, как приедут за Майсой, ты привези свою сестру Гульджу.

* * *

Стоял разгар весны. Песчаные холмы и низины усыпаны цветами. Зеленеют астрагалы, алеют маки и тюльпаны.

Азат с Мергеном-ага расположились на пригорке, греясь под весенними лучами солнца. Каждый житель Туркмении прекрасно знает и ценит этот период года. Солнце ласковое, а не жгучее, буйное цветение и необыкновенный аромат разнотравья — все это представляет необыкновенную прелесть.

Чабаны вели непринужденную беседу о том, о сем. Азата постоянно преследовал образ Майсы, и он с удовольствием переводил любую тему разговора на свой предмет обожания. Вот и сегодня молодому человеку захотелось поговорить хотя бы косвенно, но о ней.

— Мерген-ага, ты мне многое уже поведал о Селиме-скупом и его жене, но мне хочется еще больше их понять и узнать. Вспомни еще что-нибудь.

— Ну я же тебе рассказал, как он навластовался вдоволь во время войны. Сам он не любил гостей, но зато с удовольствием ходил по гостям. В тот же самый год он взял в жены Нурчу. Его первая жена умерла при родах. Майса-сиротка росла уже без матери. А Нурча оказалась под стать своему мужу. Сварливая и жадная она никому из сельчан не пришлась по душе. Да и хозяйка она была неважная. Хоть и складывала деньги, а за мужем как следует не присматривала. Селиму рот затыкала, что пришла уже на готовое дитя. А Селим, когда был председателем, нахально заходил в дома колхозников и требовал вкусных блюд, не считаясь с тем, что это сверх нахальства. А Нурча из тех женщин, что носят яшмак не оттого, что чтут старину и обычаи, а от великого плутовства, Хоть рот ее прикрыт, а язык у неё ох и вольный, колкий. Да может и зря я тебе так откровенно говорю, все же это твоя будущая родня.

— Мерген-ага, что ты?! Я же сам попросил рассказать о них подробнее, мне все интересно. Но оказывается, что они очень непорядочные…

— Ты, Азат-джан, поторапливай Майсу, чтоб быстрее решалась выходить замуж за тебя. Я не верю этим людям, не отдадут они бесплатно дочку. Ну да ладно, пошли, Азат-джан, к нашим овцам, их пора напоить.

"Где сейчас моя Майса, чем занимается? Думает ли обо мне?" — вертелось в голове у юноши.

* * *

— Эй, ребята, где здесь дом Селима-ага?

— Какого? Они на каком участке живут?

— Дядя, покатай!

— Прокати!

— Вот кто первым мне покажет дом, который я ищу, того и прокачу.

Ребятишки наперебой начали галдеть.

— У них "Волга" есть?

— Это может Герой труда? Тракторист?

— А у него дети есть, как их зовут?

Батыр поначалу растерялся от множества вопросов, но потом заговорщецки прошептал:

— У Селима-ага есть взрослая дочка — Майса.

— Это Селим-скупой!

— Да, это он!

— Ее мать еще называет Товман!

— Да потише вы, сороки! — попытался утихомирить детей Батыр.

Мальчик постарше всех вызвался показать дом Селима-ага. Мотоцикл он оставил на хранение детишкам. Когда они подошли, Майса выходила из дома. Батыр сразу догадался, что это и есть Майса. "Так вот кого расхваливала мать! Да, не зря! Ладная девушка. А если одеть ее в самое красивое платье — так глаз не оторвать. Даже и такое простенькое платье, и то к лицу".

Во дворе появилась Нурча и пристально начала рассматривать незнакомца.

— Тебе, парень, кого? — окликнула Батыра Нурча.

— Да, я ищу дом Солтан-эдже…

Нурча не знала такой в их селе, и у нее мелькнула догадка, что парень и есть сын Тувак-эдже. "Ах, как жаль, что Майса уже успела отойти на приличное расстояние. А то они бы увиделись. А может окликнуть Майсу?" — раздумывала Нурча, а Майса уходила все дальше. "Ну хоть я его увидела и то ладно, и все-таки это Батыр. Видно, что ничего придумать не смог, вот и ляпнул про дом Солтан-эдже!"

Батыр в сопровождении мальчика вернулся к мотоциклу, сдержал обещанное, покатал всех по очереди, и с удовольствием думал о Майсе.

* * *

Сев хлопчатника подходил к завершению. Но некоторые карты поля еще не были удобрены, и колхозники занимались этой работой. Гозель подошла к Майсе во время обеденного перерыва.

— Как твои дела? Набралась храбрости, поговорила с родителями?

— Поговорила. Пока все хорошо.

— Молодец, что поговорила. Я за тебя рада, очень, ты даже не представляешь себе! Вот уж я потанцую на твоей свадьбе!

— Ой, Гозель, потише, не кричи, а то все услышат.

— Почему тише? Об этом надо и Азату сказать. Завтра, кстати, к ним собирается заведующий фермой. Так что пусть он и порадует твоего Азата.

Майса замотала головой и предостерегающе подняла руки, чтобы остановить подругу:

— Нет, нет! Никому пока ни слова… Меня очень просил об этом отец. Лучше я напишу письмо сама Азату, а ты поможешь мне отправить его, ладно. Гозель?

— О чем разговор, милая! Конечно помогу. Если даже не сможем увидеться, то вечером заеду к вам, а ты тихонечко мне его передашь.

— А не забудешь?

— Ну что ты, разве ты меня так плохо знаешь? А? — рассмеялась Гозель. — Знаешь, я подумала, раз ты не хочешь в техникуме учиться, а тяга к технике у тебя налицо, то может поедешь на курсы механизаторов?

— Ой, а это можно? Я так хочу сама водить комбайн!

— Вот видишь, как все хорошо складывается? А ты мешкала, сама себя только мучала. Ясно, что против такого доброго дела родители не станут возражать. Не те уж времена. Ну, так я тогда пойду, мне надо еще успеть в другую бригаду. Пока, Майса!

Гозель ушла, а Майса дала волю воображению. Под впечатлением беседы с подругой ей грезились самые радужные видения. Она представляла себя в фате, и даже представила Гозель радостно танцующую, веселую и нарядную.

* * *

Придя с работы, Майса увидела, что у них сидит гостья — сестра матери, тетя Гульджа. Девушка и не подозревала, что все в доме были в сговоре против ее свадьбы с Азатом.

Тетя была очень похожа на мачеху, тот же взгляд, из-под бровей, недовольная усмешка, только совсем не заботящаяся о своей приглядности. На ней платье было чересчур старое, а на голове платок непонятной расцветки, из-за ветхости. Хотя тетя Гульджа была немногим постарше мачехи, а выглядела сущей старухой.

— Что за год выдался, еще не лето, а жара и духота, как в июле, — потирая пот со лба, ворчала гостья. — А Селим твой, Нурча, настоящий хозяин, что нельзя сказать о моем беспутном. Вон сколько у вас корма припасено для скотины! А наша совсем дошла до недоедания. Тьфу! Ты поговори, сестра, может Селим нам уступит немножко?.. — жалобно попросила Гульджа.

Этот разговор был затеян тоже не случайно. При Майсе нужно было говорить о другом. Хотя сестры уже успели посудачить вдосталь, как им окрутить упрямую Майсу, но ждали момента продолжить свой разговор.

После ужина Нурча придумала для дочери занятие во дворе: почистить у коровы стойло. Майса послушно принялась за работу, ей это было привычно.

Не успела Майса выйти из дому, как сестры вновь зашушукались.

— Ой, боюсь, сестрица, как бы не подняла шума наша просватанная… — начала Нурча.

— Что ты так тревожишься? Не посмеет.

— Уж очень она, видно, любит этого заклятого Азата, чтоб ему пусто было!

— Ай, не верь ты этим глупостям. Какая там любовь? Выдумка все это. Посмотришь, через неделю уже забудет о своем Азате, будет тенью ходить возле Батыра.

— Хоть бы было так, как ты говоришь, — все еще сомневаясь Нурча.

— Что там говорить и далеко ходить за примером. Ты или я по любви вышли что ли? А ничего, живем и не хуже чем другие.

Майса управилась с порученным, и сестры быстро перевели разговор на другую тему.

— Так, значит, Гульджа, ты говоришь, что в следующее воскресенье дочь выдаешь замуж? А как Джерен-джан не противится против твоего выбора?

— Зачем ей быть против? Она сама его отыскала, — не моргнув, солгала тетка. — Вот я за Майсой приехала, чтоб помогла ваша умелица приготовить свадебное платье моей доченьке. Как, Майса-джан, ты не против помочь сестре? — притворно обратилась Гульджа к племяннице.

— Ой, что вы, тетя! Я с удовольствием!

— Вот и наша нашла себе одного, — вставила тут же Нурча.

— Ну и чем же ты недовольна, сестра? Это же хорошо! — взглянув на Майсу, проговорила Гульджа.

— Когда же свадьба у тебя, племянница?

Майса молчала, лишь легкий румянец проступил на щеках.

— Ответь тете, бесстыжая!

— Ты, Нурча, не обижай напрасно ее. Устрой свадьбу как положено, это же хорошо, что они любят друг друга.

Мачеха, опомнившись, приняла игру сестры и серьезно, будто дело уже давно решенное, сказала:

— Если будет послушной, не будет заставлять повторять все дважды, то свадьбу осенью сыграем.

— Разве я давала повод, чтоб обо мне ты так говорила, мама?

— А ты и не давай повода, племянница. Нет ничего позорнее, чем перечить родителям, Майса-джан.

— Это я знаю, тетя, и стараюсь ни в чем не отказываю, но мама постоянно находит случай меня упрекнуть.

Вошедший Селим-ага, услышав последнюю фразу дочери, обратился к жене:

— Опять ты ее обижаешь понапрасну?

— Если верблюдица любит своего верблюжонка, то и лягнет, и куснет, да все для пользы, как говорится, — не сдержалась Нурча.

— Ладно, если так, а зря будешь придираться, не потерплю, не дам дочь в обиду.

— Ладно, оставим этот разговор. Иди, Товман, приготовься к завтрашнему дню, ведь тебе с тетей прямо завтра нужно будет ехать.

— Я только с утра сбегаю к бригадиру, отпрошусь, о потом буду собираться с вами, тетя.

Селим-ага поспешно заверил дочь:

— Я сам предупрежу бригадира, не беспокойся.

— Ну тогда ладно.

Хотя Майса и сказала "хорошо", а сама была неспокойна, так как ей нужно было Гозель передать для Азата письмо. "Как теперь быть? А, что-нибудь утром придумаю!" — подумала Майса и села писать письмо любимому.

Утром ей не удалось увидеть подругу. Гозель она не встретила, хотя все-таки сумела выбраться под предлогом из дома. "Ладно, до свадьбы сестры осталось четыре дня. В воскресенье, когда буду уже свободна от дел, вернусь домой, тогда и передам письмо Азату", — утешала себя Майса.

Дома уже мать и тетка переполошились из-за того, что Майса задерживается где-то.

На Майсу, стоило ей появиться во дворе, сестры обрушились разом:

— Где ты пропадаешь? Ведь надо себя привести в порядок, время идет, вот-вот приедет машина за вами.

Нурча волновалась боясь, что падчерица в любую минуту может догадаться об их плане. Как говорится, на воре шапка горит, а Майса нервничала тоже. Ей было отчего-то неспокойно, хотя она без конца ловила себя на мысли, что повода для беспокойства вроде бы и нет.

— Мама, а ты с нами не поедешь? Я только одна поеду на свадьбу? — вдруг спросила Майса.

За жену ответил Селим-ага:

— Ведь кто-то должен остаться в доме, как же вдвоем уедете, а хозяйство, а ребятишки?

— Да, это верно, папа.

Ежедневно пересчитывая деньги, полученные от Тувак-эдже за Майсу, Нурча как-то обратилась к мужу:

— Все своих девок-невест обувают в белые туфли, давай и мы разоримся на такую покупку.

— Чем новые калоши не обувь? Раньше ни о чем другом и не мечтали… — пробормотал недовольно Селим-скупой.

Но все-таки уступил и купил туфли.

Когда Майса одела праздничное платье, отец торжественно подал в коробке новые туфли дочери.

— Это мне, папа? Ой, какие красивые! Но я еду всего лишь помогать, я же не невеста?!

— Ничего, дочка, пусть видят все, что у моей дочери тоже все есть, чем ты хуже других, — слукавил Селим-ага.

Как мало нужно юным! Такой пустяк, как белые красивые туфли, Майсе так понравились, что все ее тревоги и сомнения были отметены в сторону.

А тетя Гульджа, покопавшись в своей дорожной торбе, достала новенький шерстяной платок и протянула уже племяннице, как Нурча с жадностью его схватила.

— Это еще зачем? Хватит ей нарядного платья с новыми туфлями, — не сумела скрыть своего скупидомства мачеха.

— Ты что, сестрица, это же подарок от жениха моей дочери для Майсы! — попыталась урезонить Нурчу Гульджа.

Мачеха недовольно выпустила из рук платок. Тетка тут же накинула его на голову Майсе, проговорила восхищенно:

— Хороша! Ну чем не невеста!

Вскоре подъехала к дому "Волга". Тетка встрепенулась, подбежала к калитке. Сладко улыбаясь, она что-то говорила шоферу и двум сидящим в машине женщинам. Майсе не было слышно ни слова. Она с любопытством разглядывала шофера. Он ей очень не поправился. Пожилой мужчина без конца закидывал под язык зеленый порошок, — нас, обнажая при этом гнилые зубы, щурил свои глазки-буравчики. Да и женщины в машине сидели какие-то нахохлившиеся. "С такими спутницами невеселыми придется ехать мне, но ничего", — промелькнуло в голове девушки, "Зато письмо я взяла с собой, покажу его Джерен, все-все расскажу ей об Азате. Она меня поймет, потому что тоже счастливая. Даже больше чем я, у нее уже свадьба будет в воскресенье."

Гульджа тем временем стала прощаться с Нурчой и Селимом. Взяв за руку Майсу, подвела к машине, усадила девушку между женщинами, а сама села рядом с шофером.

— Ну, уселись, красавицы? — спросил шофер. — Можно ехать?

— Трогай! — ответила Гульджа.

По дороге никто меж собой не разговаривал. Солнце потихоньку клонилось к закату. Но было еще душновато. Майсу смущало молчание спутниц, она вновь начала ощущать смутное чувство тревоги. "Может это от того, что женщины ни проронили ни слова?" — подумала Майса. От нечего делать, Майса, склонив голову, ушла полностью в свой мир счастливых грез, и задремала.

Гульджа, заметив, что племянница задумалась, молча потихонечку ткнула в бок шофера. Тот сразу все понял, замедлил ход и открыл дверцу машины. Тенью выскользнула Гульджа в темноту.

Очнувшись от дремоты, Майса от удивления вскрикнула:

— Ой, где же моя тетя Гульджа?

Ответом было лишь молчание спутниц.

Не на шутку испуганная, Майса закричала на шофера:

— Немедленно остановите машину! Куда вы дели тетю? Куда вы меня везете?

Женщины схватили Майсу за руки и усадили на прежнее место.

Затем одна из них откуда-то достала халат и накинула на голову Майсе. Девушка сопротивлялась, что было сил.

— Ох, и невесточка, мала да удала! — вдруг произнесла одна из спутниц?

— До конца жизни что ли будешь держаться за подол матери? — проворчала другая.

Шофер закинул под язык очередную порцию наса и прошепелявил:

— Ничего, крашавича, ушпокойща, шкоро приедешь к швоему Батыр-джану.

Ошеломленная Майса попыталась вновь вывернуться из крепких рук женщин, но сопротивление ее было бесполезным.

"Что же я сделала плохого родителям? За что они со мной так поступили?" — роились мысли, набегая волнами друг на друга, и Майса беззвучно заплакала.

А женщины тем временем поторапливали шофера:

— Жми, Кумшук-ага!

— Чем быстрее приедем, тем быстрее кончатся наши мытарства! Ха-ха-ха! Отдадим ее в руки жениха, и делу конец!

— Ох, и попьем же чайку вдосталь! Упарились вконец.

— Да, чайку бы не мешало, — противно прошипел шофер.

Майса едва дышала, голова шла кругом, ее мутило. "Азат, где ты, родной? Если бы ты знал, где сейчас я, ты бы прилетел сюда птицей, освободил бы меня от этих мерзких людей!"

Майса хотела крикнуть, что не будет невестой Батыра, чего бы ей это ни стоило, но вслух произнесла другое:

— Ой, я задохнусь, вы же мне все ребра стиснули.

Женщины, противно хихикая, немного высвободили Майсу. Теперь уже они были далеко от ее дома, а машина мчалась на хорошей скорости.

* * *

После того как увезли Майсу, Селима-скупого и Нурчу охватило беспокойство. Они впервые за долгое время почувствовали угрызения совести. Боясь смотреть друг другу в глаза, они слонялись по двору как неприкаянные. Каждый из них находил для себя оправдание, но мысли были приблизительно одинаковыми. Не то, чтобы родители переживали за свою корысть, их беспокоило лишь то, что скажут в колхозе, если узнают истину. Селим-ага утешал себя: "Моя дочь, как хочу так ею и распоряжаюсь, никому дела нет до моих решений".

Нурча, беспокоясь, придумала, как обмануть друзей падчерицы, и попыталась приняться за домашние дела, но ей это плохо удавалось. То и дело родители с тревогой смотрели на калитку дома, опасаясь, что к ним начнут приходить друзья дочери.

Гозель с утра уезжала в отдаленную бригаду и очень переживала, что Майса ее не застала и не передала свое письмо для Азата. Поэтому она сама отправилась домой к подруге.

— Салам алейкум, Селим-ага!

— Салам, Гозель! Зачем пожаловала?

— Что вы такой хмурый? Случилось что? Где Майса? Я ее сегодня так и не увидела.

Нурча тут же запричитала:

— Ох, Гозель-джан, ты не представляешь, какая у нас беда! Опозорила нас скромница Майса… Убежала из дому… А куда и с кем, ума не приложим…

Гозель приняла слова Нурчи за чистую монету. Она подумала, что это проделка Азата. "Но зачем он поспешил, горячая голова? Ведь все так хорошо складывалось уже", — осуждающе подумала женщина.

— Не плачьте, тетя Нурча! Если ушла Майса, то ушла недалеко, мы ее отыщем, — с этими словами агроном направилась в правление колхоза.

Селим-ага обрушился бранью на Нурчу:

— Ты совсем спятила? Зачем было тебе трепать чушь? Теперь ведь эта дотошная Гозель ни за что не отстанет, пока не узнает правды. Начнет все вынюхивать и тогда… — он не договорил.

— О аллах, агрономша эта так неожиданно явилась, что я ничего лучшего не придумала… — оправдывалась жена.

— Навязалась ты на мою голову! Что теперь будет? Ох и дура же у меня жена! — с этими словами Селим-скупой бросился в дом, начал перетаскивать в коровник отрезы и узлы с платьями, полученные от Тувак-эдже. Деньги он засунул за балку на потолке.

* * *

"Волга" продолжала увозить Майсу все дальше и дальше от дома. Девушка мучительно думала, как ей быть дальше, что предпринять, но твердо решила, что поступит по-своему: "Не бывать этой свадьбе! Я им покажу еще, какая я робкая! Не вещь же я в конце-концов… Как только приедем на место, так я устрою скандал, какого еще никто не видел. Потребую, чтобы привели секретаря комсомольской организации, все выложу как есть", — но тут же поняла, что все задуманное ею не так-то легко осуществить.

То, что машина мчалась на большой скорости, Майсу тревожило еще сильнее. "Вдруг завезут в пески, кому смогу пожаловаться? Я ведь даже не знаю, куда меня везут". Сердце девушки отчаянно билось, в висках гудело и острая боль в голове не позволяла как следует сосредоточиться.

— Воды! — потребовала Майса.

— Скоро уже приедем к каналу, потерпи немного, — ответил шофер. — Я и сам с удовольствием умоюсь.

До канала, действительно, оказалось недалеко. Шофер, не доезжая до моста метров двести, остановил машину.

— Выходите все. Разомнитесь немного. Да и мотор пока остынет. Пойду умоюсь и залью новую воду в бак. Боюсь, чтобы мотор не перегрелся.

Шофер взял ведро и направился к каналу. Женщины вышли из машины тоже охотно и предложили Майсе:

— И ты, невеста, выходи. Небось, совсем умаялась. А то вместо красавицы привезем мокрую курицу. Ха-ха-ха!

Спутницы Майсы двинулись в другую сторону от канала, подальше от шофера. Майса откинула халат, взглянула внимательно, на месте ли ключ зажигания. Вздох облегчения вырвался у нее, ключ шофер не взял с собой. Перебравшись на место шофера, Майса уверенно повернула ключ зажигания, нажала на стартер, и машина тронулась с места.

Умывшись, шофер наполнил ведро водой. До его слуха донесся рокот заведенной машины, он недоуменно и недоверчиво посмотрел в сторону своей "Волги".

— Что же это такое? Или я схожу с ума? — вскричал вслух Кумшук-ага, глядя на разворачивающуюся машину.

— Эй, на помощь, машина ушла! Да где вы там, что вы копошитесь? Машина уезжает, о боже! — кричал шофер в изнеможении.

Женщины, ничего не понимая, смотрели на Кумшук-ага с удивлением:

— Что ты раскричался? В чем дело-то?

— Да посмотрите же вы, машину угоняют! — в отчаянии заламывая руки, надрывался шофер. — Как ее теперь догнать?

До женщин, наконец, дошло происходящее.

— Вай! Вай! Все пропало!

— Там же невеста!

— Вспомнили о невесте! Машину! Машину мою угнали! А-а-а! — со стоном вскричал Кумшук-ага.

Втроем они встали на дороге и в нетерпении начали поджидать хоть какую-нибудь проезжавшую машину. Но, как нарочно, ни одна не проезжала. Наконец какая-то показалась из-за поворота. Они отчаянно замахали руками. Старенький "ГАЗ-51" остановился.

— Дружок, какой-то негодяй… увел мою "Волгу"… помоги догнать! — с мольбой обратился Кумшук-ага к водителю.

— Ох, хороший человек, помоги, там… в машине… невеста…

Водитель грузовика никак не мог сообразить, так как все трое кричали сразу.

— Стойте, стойте! По очереди! Какая машина? Что за невеста? — переводя взгляд с Кумшук-ага на женщин, спрашивал водитель.

— Да ты их не слушай, раскаркались как вороны! Я вот здесь, друг, остановил машину, пошел умыться, воды набрать. А кто-то в это время, — чтоб ему пусто было! — увел мою машину. Новенькую "Волгу". Да ты садись быстрей, дружок, давай догоним! Вон она уже сворачивает… ай-ай-ай! Отблагодарю, если догонишь!

Женщины уселись в кузове, Кумшук-ага сел рядом с шофером.

Но Майса удалилась уже на приличное расстояние от преследователей.

* * *

Великолепно утро в Каракумах! Песчаные барханы еще не раскалены солнцем, а при дуновении ветра, словно волны морской пучины, набегают друг на друга. В травах и мелкорослом кустарнике отдыхает овечье стадо. Суслики опасливо принюхиваются, и зачуяв запах овец, с писком скрываются в норки. А вон задал стрекоча лопоухий заяц.

Азат с удовольствием взирал на окружающую красоту. Поодаль от него стоял его новенький мотоцикл.

"Сегодня вечером, если отпустит Мерген-ага, поеду на своем "железном коне" к своей Майсе", — мечтательно размышлял влюбленный. "Если постараться, то можно за три часа домчаться до Майсы. Скорее бы нам быть вместе постоянно! Как было бы здорово, если б и она поселилась здесь! Доила бы овец, присматривала за ягнятами…"

Его приятные мысли были внезапно прерваны, так как подъехала грузовая машина, из которой вышли заведующий фермой и шофер. Они поздоровались с Азатом и многозначительно улыбнулись.

— Что с вами? Золото нашли что ли? — спросил шутливо Азат.

— Это ты счастливчик, нашел золото, — ответил заведующий.

— Я?! — изумился Азат.

— Ишь, разыгрывает нас! — заведующий фермой продолжал в том же тоне.

Азат ничего не подозревал, с удивлением смотрел на них.

— Что с вами, друзья?

— А не ты ли увез вчера нашу красавицу Майсу?!

— Что?! — Азат крикнул, чуть не задыхаясь. — Кто… кто вам сказал?

— Гозель… агроном…

— Когда?

— Говорим же, вчера… Да что с тобой? Или это неправда?

Бледный Азат в ответ лишь попросил, чтобы они побыстрее прислали на кош Мерген-ага.

Грузовик уехал, а Азат расстроенный сел на землю обессиленный. "Какой же подлец увез мою Майсу? Неужели ее продали? Как посмели?" Юношу трясло от гнева. Его неотвязно преследовал образ растерянной Майсы. Она будто его молила спасти ее.

Время тянулось бесконечно долго. Азату не терпелось скорее броситься в розыски Майсы, а Мерген-ага всё не было. Азату с каждой минутой представлялись картины все ужаснее.

Наконец, появился Мерген-ага, который был уже обо всем извещен и без слов сменил Азата.

* * *

"Родители были согласны, а они все-таки убежали тайком?" — недоумевала Гозель, направляясь в сельсовет. "Что я скажу председателю? Он же может мне ответить, что влюбленные по обоюдному согласию убежали!"

"Но здесь что-то не так. Мне бы Майса все рассказала", — думала Гозель с поселившейся в душу тревогой.

Председателя на месте не оказалось. Шекер-эдже уехала в соседний колхоз.

Затарахтел вдалеке мотоцикл и по мере его приближения агроном узнала, что это мотоцикл Азата.

— Стой! Стой! — закричала Гозель.

Азат проскочил мимо, но, видимо, поняв, что кричала-то агроном ему, остановился.

Гозель сама подбежала к Азату.

— Ну рассказывай! Как это вы надумали сбежать? И куда сейчас так мчишься?

— К Селиму-скупому, душу из него вытрясать!

— Это почему же?

— Будто тебе неизвестно, что они мою Майсу куда-то отправили. Кому они ее просватали? Но я это так не оставлю! Заставлю вернуть Майсу!

Юношу колотил озноб, настолько он был разгневан.

— Не ходи к ним! А сделай так, как я тебе скажу. Поезжай в соседний колхоз за Шекер-эдже. Пока ты ее привезешь сюда, я приведу в сельсовет Селима-ага с Нурчой.

"Ах, бедная Майса! Чем мы теперь сможем ей помочь? И виновата я во всем… Почему я послушалась Майсу, не стала вмешиваться в ее отношения с родителями. Мы же все прекрасно знали, что из себя представляет эта семейка. Надо мне было самой пойти к ним и разъяснить, что нельзя противиться взаимной любви молодых людей, что те времена канули в Лету… А если и это не помогло, надо было привлечь общественность, Майса все-таки слишком робкая и доверчивая, чтобы настоять на своем. Моя вина в случившемся…" — казнила себя Гозель, подходя к дому Селима-скупого. Она еще не знала как и с чего начать разговор с родителями Майсы, но твердо решила вывести их на чистую воду.

Одновременно с агрономом подошла к дому Селима-ага еще одна женщина. Встав у калитки, она с вызовом крикнула:

— В этом доме есть кто-нибудь?

Выскочила во двор Нурча. При виде женщины мачеха Майсы изменилась в лице.

— Ой, сватья, это ты?

— Да, я. А ты меня не узнала, что ли?

— Узнала, ой-ой! Сватья, что ты такая сердитая?

— Чтоб вам с мужем провалиться! — закричала Тувак-эдже. — Обманули меня! Показывайте, рассказывайте, где ваша доченька спряталась? Скромница! Ах, какая скромница! Да эта скромница трех взрослых вокруг пальца провела! Укатила на машине! Где она? Обманщики! Все ваше семейство подлое в сговоре против меня бедной вдовы и моего бедного сиротки Батыра! — не давая вставить слова Нурче, кричала Тувак-эдже.

На крик вышел и Селим-ага. От волнения он едва выговорил приветствие:

— Э-э-э… а в чем дело?

А захлебывающаяся от негодования Тувак-эдже, не взирая на присутствие мужа, Нурче влепила пощечину.

— А ну, верните-ка мои вещи! Негодяи, чтоб вам пусто было!

— Не кричи, что раскричалась! — попробовал урезонить Тувак-эдже хозяин дома.

— Тьфу на твою седую бороду! — запальчиво крикнула ему в лицо Тувак-эдже.

— Давай, сватья, разберемся, что попусту нервничать, — пропустив оскорбление мимо ушей, вновь начал Селим-скупой.

— Не смей называть меня так! Бесстыдник! Обманщик! — извергала все новые и новые ругательства обманутая женщина. — Не стыдно тебе мужской тельпек носить? Зачем скрывали, что у нее есть любимый!

Нурча, опомнившаяся к этому времени, перешла в наступление.

— Мы отдали вам нашу дочь, а если вы не сумели с ней справиться, то пеняйте на себя, разини! И вообще что ты тут городишь, что мы у тебя брали?

— Ах, так! Сейчас я вам покажу, что вы ничего не брали!

— Селим-скупой, увидев, что рядом стоит Гозель и собираются любопытные соседи, крикнул властно жене:

— Верни ей все, сейчас же!

Нурча нехотя побрела в коровник, где были спрятаны вещи. Со слезами на глазах она швыряла один узел за другим к ногам Тувак-эдже.

— На, на, бери! Подавись этим барахлом!

До сих пор молчавшая Гозель вышла вперед и сказала супругам:

— Вам следует прийти в правление колхоза в семь часов вечера. Ваше поведение мы разберем. А вы, — обратилась Гозель к Тувак-эдже, — пойдемте со мной, вы тоже будете присутствовать на правлении.

* * *

Тем временем Майса сидела в поселковом отделении ГАИ. После того, как она рассказала всю горькую историю о себе, дежурный инспектор, проникшись сочувствием, тут же решил помочь девушке. И когда он спросил у Майсы, кого же вызвать, чтобы за ней приехали, девушка, не задумываясь, назвала имя любимого:

— Разыщите Азата, пожалуйста…

Перевод В. Аннакурбановой