Собрание проходило бурно, спорили до хрипоты. Но ничего дельного никто предложить не мог. А вопрос обсуждался важный: как быстрее поднять и сделать передовым хозяйство нашего колхоза, истощенное за годы войны.

В клубе стояла духота, хотя обе двери были открыты настежь. В первом углу, поближе к сцене, расположились женщины. Они обмахивались концами головных платков, и то и дело вытирали вспотевшее лицо, шею.

Сколько я себя помню, женщины всегда садились отдельно. Так было и на свадьбах, и на поминках. Так они усаживались и на собраниях. Может потому, что вокруг каждой непременно крутилось по нескольку ребятишек. В туркменских селах детей много. Маленьких они укачивали, уложив на вытянутые, натруженные за день ноги; расшалившимся не в меру давали подзатыльник и усаживали рядом, чтобы не мешали мужчинам.

Так было и на этот раз. Женщины не вступали в спор, хотя слушали внимательно. Это я понял по тому, что в углу не слышно было ни обычных женских смешков, ни шумной ребячьей возни.

Между тем выступавшие говорили уже без всякого объявления, прямо с места.

— Крупного рогатого скота у нас немало, а толку? Вот в чем вопрос!

— Это мы и без тебя знаем. Ты дело говори!

— Вот я и говорю…

— Э, садись! Дай другим сказать. Вот когда я со своей ротой, уже после войны стоял в одном украинском селе, так вот там были коровы!..

— Что же ты не прихватил парочку?

— И бычка заодно!

Вокруг засмеялись.

— Да, — задумчиво проговорил председатель колхоза.

— Коровы там действительно… По три раза в день доить можно. И каждый раз — по ведру!

Хотя председатель говорил негромко, слова его слышали все. Колхозники удивленно покачивали головами. В женском углу оживленно зашумели, кто-то зацокал языком.

— Да, таких бы коров в наш колхоз! Ребятишки были бы сыты.

Слова председателя колхоза будто подлили масла в огонь. Клуб загудел, каждому хотелось поделиться с соседом, каких коров он видел и насколько они лучше и удойнее наших.

Вдруг из женского угла послышалось:

— Надо поехать и привезти сюда хорошего бычка!

Гул мгновенно прекратился. Теперь каждый оценивал сказанное.

— А что, она дело говорит.

— Послать Ильмурада в село, где стояла его рота!

— Это далеко.

— Нет, уж если покупать бычка, так только красностепной породы. На Волгу ехать надо!

— Хороших пород много: и яровславская, и холмогорская…

— Тут надо подумать.

Я наклонился к председателю:

— Предложение дельное. Только, думаю, климат у нас для красностепной неподходящий.

Председатель быстро взглянул на меня. По выражению его глаз я понял, что и его заинтересовало это предложение, и он обдумывает его.

— Ты помнишь, — обратился он ко мне, — до войны у наших соседей, в колхозе имени Буденного, был бычок по имени Сиесан!

Я этого не помнил. Да и зачем мне было до войны бычками интересоваться?

— Так вот он был красностепной породы… Необыкновенный был бычок! Пропустит все стадо вперед, а сам сзади пасется, присматривает, чтоб порядок был.

— Послушай! — председатель стремительно повернулся ко мне. — Ты на Волге никогда не был?

Я не мог понять для чего этот вопрос, тем не менее ответил:

— Нет.

— Жаль, — вздохнул председатель.

Что-то занимало его, не давало покоя. Мне хотелось помочь ему, но я не знал чем и как.

— На Волге не был, — сказал я, — но там у меня друг живет, зовет в гости.

— Кто?

— Друг. Василий Иванович. Служили мы с ним вместе.

Председатель улыбнулся, хлопнул меня по плечу и поднялся из-за стола.

— Товарищи!

Предложение председателя приняли единогласно. Вскоре, написав письмо и получив от Василия Ивановича ответ, я отправился в путь.

Издали все казалось просто: приехал, купил бычков, отправил по адресу. Тогда меня волновало только одно: подобрать таких животных, чтобы выдержали нашу жару, да и корм наш чтобы пришелся по нраву.

В этом мне очень помог Василий Иванович. Объездили с ним все колхозы и совхозы области, в некоторые заглянули дважды. Наконец, вот они — красавцы — предводители нашего будущего высокоудойного колхозного стада!

Но проходит день, второй, а я все хожу вокруг своих бычков и никак не могу уехать. То вагона нет, то всякие справки требуют… Не хотелось мне опять тревожить своего друга, да что поделаешь!..

Василий Иванович встретил меня хмуро.

— А, это ты.

Он сидел за столом и читал книгу.

— Читаешь? — спросил я, решив начать разговор издалека.

— Да. Эта книжка об одном очень хорошем человеке.

Я взял книгу в руки. "Партизанский вожак" было написано на обложке. Первая страница начиналась словами: "Борис Степанович Терехин родился в городе Новосибирске в 1919 году. В этом году развернулось наступление белогвардейцов против молодого Советского государства. Это было время разгула контрреволюции в Сибири. Советская Россия оказалась перед лицом внутренних и внешних врагов. Центральный Комитет Российской Коммунистической партии (большевиков) во главе с Лениным призвал трудящихся на разгром врага. Участвовали в этом деле отец маленького Бориса — Степан и мать — Мария. Они участвовали в коммунистических субботниках, боролись против Колчака".

Затем писалось о том, как в этой борьбе погибли родители Бориса Степановича, и он остался сиротой. Я перелистал еще несколько страниц. Прочесть бы, да ведь не за тем я сюда пришел, и времени в обрез.

Взглянув на ссутулившуюся фигуру Василия Ивановича я спросил:

— А где сейчас этот… партизан?

— Умер. Сегодня, — хмуро ответил Василий Иванович. — Слышишь?

Я прислушался. Откуда-то доносился женский плач, причитания.

— Он что, твой родственник? — спросил я.

Василий Иванович не ответил, а только крепко потер обеими руками свою гладко выбритую голову. Затем, будто только что увидел, взглянул на меня:

— Ну, бычки твои как? Я думал ты уже уехал, не попрощавшись.

Я рассказал, конечно, в чем дело. Василий Иванович, просмотрев мои бумаги, вернул их мне со словами:

— Если документы в порядке, денька через два вагон достанем. А сейчас, брат, извини, сам понимаешь, — и он кивнул в сторону окна, откуда слышался плач.

Действительно, через два дня на станцию подогнали вагон. Узнав время отправления, я задал бычкам корм и поехал попрощаться с другом.

Дома я его не застал, но для меня была записка. Я быстро прочел ее: "Мурад, пошел проводить в последний путь Бориса Степановича. Похороны сегодня в пять часов. Василий".

"Как же так, — думал я, отправляясь на поиски Василия Ивановича, — ведь тот джигит умер три дня назад, а похороны… Наверное, ждали кого-то из родственников".

Людей было много. Они заполнили большой двор и часть широкой улицы. Скорбные их лица говорили о том, что из жизни ушел всеми уважаемый человек.

Протиснувшись поближе к дому, я увидел Василия Ивановича. Рядом с ним стоял Миносян, председатель горсовета. В поисках различных справок мне приходилось дважды обращаться к нему.

Я услышал как Миносян спросил кого-то:

— В аэропорт звонили?

— Да. Самолет уже сел, — ответили ему.

Я понял, что моя догадка была верной: кого-то ждали.

Войдя вместе с Василием Ивановичем в комнату, я увидел горестно склонившуюся женщину и двух детишек, прижавшихся к ней.

— Это его семья? — тихо спросил я.

Василий Иванович молча кивнул головой.

Вдруг я почувствовал какое-то движение в дверях. Люди расступились, и вошел невысокого роста крепкий старик-туркмен. Он был одет в домотканый халат, опоясан кушаком. Борода — лопатой, с легкой проседью. Через всю правую щеку — шрам. На вид ему нельзя было дать и пятидесяти, но грузная походка, глубокие складки морщин на лице и шее, руки, покрытые узловатыми венами, — все свидетельствовало, что прожил он немало.

Рядом с ним, в накинутом на голову халате, прикрыв рот платком, шла молодая туркменка.

Женщина, сидевшая с детьми, поднялась и с криком: "Ата! Отец!" — упала старику на грудь.

Он, успокаивая ее, что-то тихо говорил по-туркменски. Я смог разобрать только, что он проклинал войну, а женщину называл дочкой.

— Старик родственник им? — шепнул я Василию Ивановичу.

Он пожал плечами.

— А эта женщина с детьми — туркменка?

Василий Иванович взглянул на меня недоумевающе: — Нет.

Я понял, что вел себя бестактно в такой ситуации и замолчал.

Время уже подходило к пяти, и мне следовало уходить: через час отправлялся наш состав. Я показал Василию Ивановичу на часы и кивнул головой в знак прощания. Он ничего мне не ответил.

Выйдя во двор, я увидел грузовую машину. На открытые ее борта свисали туркменские ковры. На одном выткана надпись: "В подарок Бекмураду". Я разволновался, да и было от чего. Здесь, в русском городе на Волге, за тысячу километров от родного села, я вдруг почувствовал себя дома. Все было здесь близким. Даже в лицах знакомых людей проскальзывали черты моих односельчан.

Я едва успел к поезду.

И в дороге, и дома случай этот долго не выходил у меня из головы. Старик и женщина с детьми так и стояли перед глазами.

* * *

Тот год в нашем районе выдался урожайным. Многие хозяйства справились с планом по хлопку и другим видам продукции. Мы тоже не подкачали. Особенно здорово продвинулись в животноводстве. Бычки мои прижились, и от них пошло хорошее потомство. Наше стадо было лучшим в районе.

Теперь бычков-производителей мы продавали соседним колхозам. Покупателей находилось много, потому что слава о нашем поголовье была широко известна. Лишь один бычок, купленный колхозом имени Карла Маркса, доставлял нам немало хлопот. Оттуда все время звонили, спрашивали, что делать: бычок плохо ест, беспокойно ведет себя. Наконец, приехал заведующей фермой, и прямо ко мне:

— Слышь, браток, выручай! Прямо не знаем, что делать, пропадет ведь бычок!

— Не могу, — отвечал я. — К вам ехать — свет не близкий.

— Да, далековато… Если сейчас выедем, то к вечеру попадем.

— Вот видишь, как же я брошу хозяйство? Вдруг что стрясется?

Он в сердцах снял шапку и бросил ее на землю.

— Чёрт с ним, пусть подыхает! Душу он мне всю вымотал, ваш бычок!

Тут меня взяло сомнение: могу ли я вот так отмахнуться от того бычка? Ведь он из нашего стада. А вдруг чего не доглядели?..

Мы договорились, что по приезде я осмотрю бычка, а утром меня на машине отправят назад.

Бычок оказался норовистым, но отзывчивым на ласку, и за то время, что я пробыл на ферме, успел привыкнуть ко мне и осторожно, словно играя, подталкивал меня в бок своей рогатой головой. Я посоветовал, чем кормить бычка и, главное, чтобы ухаживал за ним один скотник, а не разные, как это было заведено в колхозе.

Председатель, усмехаясь, почесал в затылке:

— Надо же, до такой мелочи не додумались! Выделим ему одного скотника. А тебе, друг, спасибо!

Утром, прежде чем сесть в машину, я решил зайти в магазин и купить кое-что детям. Несмотря на ранний час, в магазине было людно. Я заметил, что большинство покупателей сгрудились не у прилавка, а в дальнем углу. "Что там такое?" — подумал я и направился в ту сторону. И вдруг увидел старика, лицо которого показалось знакомым. Он стоял, окруженный людьми, и что-то рассказывал.

"Где же я его видел?"

Меня охватило волнение, перед глазами предстала комната в далеком городе на Волге и молодая женщина в слезах.

Это был он и вроде бы не он.

Борода лопатой, с легкой проседью, теперь вытянулась, стала совсем белой, щеки — дряблыми. Да, время не красит человека. И только шрам через всю правую щеку подтверждает: да, это тот самый человек.

Я раздумывал как бы мне заговорить со стариком, как вдруг услышал голос продавца Курбана:

— Мурад-джан, это ты? Здравствуй! Какими судьбами к нам. На днях читал твой очерк. Хорошо написано. Молодец!

Продавец обращался ко мне так, будто я был известным журналистом или писателем. Но я не был ни тем, ни другим. Просто иногда в свободное время писал небольшие статейки, информации о животноводах.

— Что, задумал о нас написать? — наступал между тем Курбан.

Я не стал объяснять зачем приехал, а, указав на старика, спросил:

— Кто это?

— Чарман — следопыт. И отец его был следопытом, и дед. Поэтому и фамилия у них — Изчиевы. Вот о ком тебе надо написать. Интересный человек, — развивал свою мысль Курбан. — Много он сделал добра на своем веку.

Я молчал, потому что считал себя не тем, кому под силу написать настоящий очерк о хорошем человеке. Но продавец понял мое молчание по-своему. Повысив голос, он обратился к старику:

— Чарман-ага, идите, пожалуйста, сюда!

А когда тот, не торопясь, подошел, представил меня:

— Этот молодой человек хочет познакомиться с вами, Чарман-ага, поговорить.

Старик посмотрел на меня, будто раздумывал, стоит ли иметь дело со мной. Я смутился и, еле подбирая слова, пробормотал:

— Мы с вами уже встречались…

В глазах старика я заметил интерес.

— Вот как? Что ж, пойдем ко мне, там за чаем и потолкуем.

Это приглашение не входило в мои планы. Но что делать? Не отказываться же.

Мы вышли из магазина и пошли по широкой улице поселка.

— Вы из центра? — спросил старик. И, не дожидаясь моего ответа, продолжал: — Недавно приезжал ко мне такой же молодой человек. Поговорили о том, о сем, записал он все в свой блокнот и укатил.

Мне стало неловко. Конечно, Чарман-ага принимает меня за журналиста. Как ему сказать, что он ошибается?

— Чарман-ага, — начал я, — несколько лет назад мы встречались в городе на Волге.

Старик приостановился, посмотрел на меня, вспоминая, но так ничего и не вспомнив, ответил:

— Мы с тобой не встречались. А ты что, службу там проходил?

— Нет, был по другому делу. А вас там видел на похоронах.

Старик опустил голову. Шаг его сделался тяжелым. Казалось, ему стоит больших усилий передвигать ноги.

— Яшули, а этот джигит, он ваш родственник?

Я понимал, что не должен расспрашивать Чарман-ага о том, что, быть может, доставляет ему боль. Но в конце концов он сам пригласил меня поговорить, значит, рано или поздно, а беседа все равно состоялась бы.

Некоторое время мы шли молча. Видно Чарман-ага собирался с мыслями, а может, решил рассказать мне о том джигите за пиалой чая?..

Но я ошибся. Вздохнув, словно приступая к нелегкой работе, он начал свой рассказ.

— Человечество ведет свой род от одного отца и одной матери. Если поискать да поразмыслить, то получится, что все мы родственники. Сколько тебе лет? Ты должен помнить тридцать девятый год. Это был год "зайца". В этом году разлилась наша река, много несчастий она принесла. Все население района вышло поднимать на берегу дамбу. Работать было трудно. Все делали вручную, не то что сейчас. Песок возили тачками, утрамбовывали лопатами.

Я не мог понять, какое отношение имеет год "зайца" и половодье реки к джигиту из русского города, но молчал. Иногда человеку трудно кратко ответить на твой вопрос, потому что этот вопрос затрагивает что-то очень дорогое, хранящееся глубоко в сердце. И ответить на него можно только так: издалека, поведав с самого начала.

Чарман-ага рассказал, что вместе со всеми на строительстве дамбы работали Караван-джан и Огулхаллы. Они любили друг друга. И когда сын сказал, что хочет назвать Огулхаллы своей женой, Чарман-ага не стал возражать. Осенью того же года они и поженились. Но недолго прожил с молодой женой Караван-джан. Вскоре его призвали на действительную службу в армию. А Огулхаллы вернулась к своим родителям.

"Почему же она не осталась в вашем доме?" — хотел спросить я, но не успел. Мы остановились перед домом, крытым шифером.

— Вот и мое жилье, — Чарман-ага открыл дверь, приглашая меня войти. — Дома никого нет. Женщины на работе, так что чай самим придется заваривать. Посидите, я быстро.

В дверь заглянула девочка лет десяти-двенадцати.

— Дедушка, чай будете пить? Принести?

— Принеси, — с лаской в голосе ответил Чарман-ага.

— Принеси, дитя мое.

Девочка убежала и спустя короткое время принесла два чайника чая. Старик уже разостлал сачак, поставил пиалы, положил чурек, горкой насыпал сушеный урюк и кишмиш.

— Соседи мои — хорошие люди. Придешь домой, сразу же проведают, справятся, не нужно ли чего.

Чарман-ага подвинул ко мне чайник, пиалу, а сам вернулся к разговору, начатому по дороге. Я не прерывал его, решив выслушать его до конца. Машина все равно ушла, не дождавшись меня. Когда же будет следующая — неизвестно. Так что торопиться мне вроде бы и нечего.

— …Что такое два года в мирное время? Мы их и не заметили, как быстро они пролетели. От Караван-джана письмо пришло. "Службу закончил. Готовь, отец, деньги на той. Еду!" Вернулась к нам Огулхаллы. Приготовили мы и деньги…

Остановившись на полуслове, старик с трудом сглотнул подкативший к горлу ком. Я уже догадался, что тоя в доме Чарман-ага не было: началась война.

Я слушал внимательно, но в голове все время билась мысль: "Какое все это имеет отношение к тому джигиту? Откуда Чарман-ага знает Бориса Степановича?"

А он продолжал:

— Месяца через четыре, в начале осени, пришло от Караван-джана письмо-треугольник. Он писал, что бьет фашистов и уверен в нашей скорой победе. Спрашивал о нашем здоровье, об Огулхаллы. Письмо, видно, прошло через многие руки, оно было измятое, истертое по краям сгиба. На той стороне, где написан адрес и стоял штемпель, тоже было что-то написано. Мы долго разбирали непонятное слово, похожее на "Борисо…", но так и не поняли, что хотел еще сообщить нам наш сын…

Голос Чарман-ага задрожал. Есть воспоминания, которые даже спустя много лет волнуют, как только что пережитые события.

— В конце сорок первого года, — справившись с волнением, продолжал он, — мне самому пришла призывная повестка. Я, откровенно говоря, обрадовался. Ну, думаю, хоть фронт и большой, а вдруг и повстречаю своего Караван-джана! Но на фронт меня не послали, а стали обучать как по карте дорогу находить и всяким прочим навыкам. Тут я смекнул, что подразделение наше особое, не простых бойцов готовят. Как выяснилось позже, нас должны были группами забрасывать в помощь партизанам, действовавшим на территории, временно захваченной фашистами. Кроме того, мы должны будем и сами формировать партизанские группы в местах, где их пока не было.

Я понимал, что меня взяли сюда неспроста. Уже в то время к моему имени добавляли слово: следопыт. Много в свое время пришлось помогать красноармейским отрядам, ликвидировавшим банды калтаманов. Да и после Чармана-следопыта не раз приглашали на заставу, когда нужно было разгадать особо запутанный след.

Старик умолк, уйдя в воспоминание. Чайники были пусты. Хотелось есть. Я взял кусочек лепешки. Она была мягкой, видно, пекли сегодня утром. Чарман-ага поднялся, прошел в соседнюю комнату и вернулся с миской каур мы. Подовдинув ее ко мне, пригласил:

— Ешь, больше нечем тебя угостить. Вот придут мои хозяйки…

Я поблагодарил и попросил продолжать рассказ. Чарман-ага улыбнулся:

— А мне показалось, что тебе неинтересно.

Я покраснел. Но старик не смотрел уже на меня, онрассказывал:

— Нет на свете существа выносливее человека. Нет дела, с которым бы он, при необходимости, не справился. В годы войны люди добивались немыслимого.

Нас было трое друзей. "Тройка" — так нас называли: Антонов, Агапов, Изчиев. И на задание мы вылетели втроем. Но после того, как приземлился в редком лесочке, я понял, что остался один. Не видно ни моих товарищей, ни костров партизан, которыми они должны были нас встретить. Я понял: ветром парашют отнесло в сторону. Позже я узнал, что это меня спасло, потому что в месте нашей выброски фашисты устроили засаду. Оба моих друга, отстреливаясь до последнего патрона, погибли.

Я решил оставаться на месте до утра. Где-то шел жаркий бой; слышались взрывы гранат, перестук винтовок, автоматные очереди. Несколько раз порывался идти в ту сторону, но тут же останавливался, вспоминая приказ командира: "В перестрелку не ввязываться. После приземления собраться вместе и дальше действовать по инструкции". Дождавшись рассвета и определив свое местонахождение, я пошел в направлении пункта встречи.

— Признаюсь тебе, сынок, трудно было идти по лесу. Это не то, что в нашей степи. Здесь каждый кустик тебе знаком, каждый камешек различие имеет. А там деревья все друг на друга похожи. Забрался я в бурелом — никакого выхода нет. Ну, думаю, тут тебе и конец. Напрасно надеялся на меня командир. Присел на полусгнивший ствол и думаю: "Как же это так? Чуть не все Каракумы прошел, в Копетдагских горах темной ночью любую тропку найду, а тут…" Сижу, думаю, что дальше делать. Вдруг совсем близко — автоматная очередь. Одна, вторая. И все в том направлении, куда мне идти. Меня, как током подбросило: друзья это мои отстреливаются, а я здесь сижу! Бросился я сквозь этот бурелом, и не знаю как выбрался. Вышел на большую поляну, залег, оглядываюсь…

Да, бой здесь был жаркий, воронки от гранат еще дымятся, лежат несколько убитых. Издали не поймешь: наши или немцы. Слышу: стон! Рванулся в ту сторону и остановился, — а если это фашист? Стон повторился. Нет, вроде по-русски, что-то приговаривает. Пополз я, а сам автомат на взводе держу. В воронке увидел парня в телогрейке, ушанке, ранен в живет.

— Ты кто? — спрашиваю.

Его посеревшие губы чуть шевельнулись:

— Иван.

— И я Иван, — отвечаю ему. Но парню не до меня.

— Застрели меня, — просит.

Я растерялся.

— Мочи нет, — еле шелестят губы.

Нет, нет, я не могу этого сделать. И хоть что-нибудь сказать, говорю:

— Где твои товарищи?

В это время послышался шорох. Я тут же пригнулся и крикнул:

— Стой, стрелять буду!

— Свои, — ответили мне.

— Какие еще свои? — говорю.

— Иван, ты что — своих не узнаешь?

Я понял, что это пришли за Иваном его товарищи, и выглянул из воронки.

Так я оказался на базе партизан.

Чарман-ага замолчал. Он сидел грузный, сильно постаревший, и смотрел в одну точку. Мыслями он был там, в партизанской землянке.

Соседская девчушка поставила перед нами наполненные чайники, забрала пустые.

Чарман-ага очнулся.

— В тот же день командир отряда вызвал меня и еще четверых партизан. Обращаясь к ним, он сказал: "Товарищ Изчиев — следопыт. Он подберет укромное место. Там и подготовьте для нас запасной лагерь". В душе я одобрил намерение командира. Если фашисты узнали место нашей выброски, так же они могут узнать и местонахождение отряда.

Вернулись мы через неделю. Войдя к командиру, чтобы доложить о выполнении задания, я увидел там молодую женщину. Лицо ее было уставшим. Маленькая, хрупкая, она, казалось, вот-вот упадет обессиленная. Командир называл ее Лидой. Из их разговора я понял, что Лида — связная. Она принесла важные сведения: на ближайшей станции формируется еще один фашистский эшелон с танками, орудиями. Через Кенигсберг он пойдет на Ленинградский фронт.

— Иди, отдыхай, — отпустил командир Лиду.

Она прилегла тут же в его землянке.

Танки не попали в Ленинград. Эшелон полетел под откос в пятидесяти километрах от станции. Это было мое первое боевое крещение. Радость наполняла сердце: наконец, и я участвую в настоящем деле. Но радость омрачалась тем, что в тот же день фашисты схватили Лиду. Случайно в облаве или по подозрению, мы не знали. Командир сидел хмурый, курил одну "козью ножку" за другой. Я вспомнил, как несколько дней назад Лида сидела в этой землянке и докладывала об эшелоне. И как-то само собой вырвались слова:

— Лиду надо спасать! Нужно узнать, куда ее упрятали!

Командир посмотрел на меня отсутствующим взглядом и ничего не сказал. В это время кто-то большой в маскировочном халате вошел в землянку.

Я не обратил внимания на этого человека, так как все мои мысли были о Лиде, как вдруг услышал:

— Товарищ командир, по словам секретаря подпольной комсомольской организации товарища Петра, Лида арестована гестапо. В настоящее время ее держат в бывшем домике лесника на окраине села.

Расталкивая сидящих и стоящих партизан, я кинулся к человеку в маскхалате. Меня поразило не то, что он сказал, а его голос.

— А Славик где? — спросил командир.

— Славик с Лидой, — последовал ответ.

— Сынок! — вырвалось из моей груди.

Я не узнал своего голоса, но человек, принесший сведения о Лиде, быстро обернулся.

— Отец? Ты?!

Да, это был он, мой Караван-джан, мой сын, увидеть которого так жаждало мое сердце.

Многое нужно было сказать нам друг другу, но мы понимали, что сейчас не до того. Я успел только шепнуть, что Огулхаллы ждет его, а мать умерла… И заметил, как заблестели радостью и тут же потухли глаза Караван-джана.

Освобождение Лиды было делом нелегким, и, главное, опасным, поэтому в ударную группу вошли только добровольцы. Успокаивало то, что ее держали не в самом гестапо, набитом солдатами, а в домике лесника, где была только охрана.

Надо ли говорить, что в этой группе были и мы с Караван-джаном. Я заметил, что какие-то особые отношения связывают командира отряда и моего сына. Ну, а я отстать в тот миг от Карван-джана не мог.

Командиром группы назначили опытного партизана Воронина. Пока мы шли по лесу и не нужно было скрываться, я успел рассказать о доме, а Караван-джан о том, как попал к партизанам.

— А знаешь, отец, — сказал он, — наш командир из Ашхабада.

— Да? — удивился я.

— Он воспитывался в детдоме. И зовут его Бекмурад.

— Он туркмен?

— Нет. До войны был командиром нашей роты. Лида — его жена, а Славик — сын.

— Вон оно что!.. — растерянно проговорил я.

Послышался предупреждающий сигнал Воронина: мы выходили на открытую местность.

Домик лесника, окруженный высоким дощатым забором, стоял на отшибе. Это облегчало задачу: подступы к нему хорошо просматривались. Караван-джан отправился на разведку. Оказалось, что вход в дом охраняют всего два солдата, больше во дворе никого не видно. Сколько же было фашистов в доме, узнать не удалось.

— А собаки есть? — спросил кто-то.

— Нет, — ответил Воронин. — Иначе бы вы уже слышали их голос.

Вокруг сдержанно засмеялись.

Я оглядел своих товарищей; лица их напряжены и решительны. Они знали, на что идут и были готовы на все. Командир группы наметил план подхода и наших дальнейших действий. После нескольких уточнений мы приступили к его выполнению.

Вокруг стояла тишина. И только из домика доносились женские крики и детский плач. По ним мы определили, что схватили Лиду не одну, вместе с нею случайно попали и жительницы села.

Оглядев забор, мы решили делать подкоп. Промерзшая земля поддавалась нелегко. Караван-джан не мог пролезть в узкую щель под забором. Я был сухощавее сына и уже в плечах. Быстро я оказался по ту сторону забора. Теперь нужно было подобраться к окнам, выходившим во двор, и постараться узнать, где держат Лиду с сыном.

Я ухватился за решетку окна, подтянулся, отыскивая щель в плотной занавеске. В глаза ударил узкий луч света. В это время сзади бросили камешек. Это было сигналом опасности. Значит, один из солдат пошел в обход дома. Я кинулся к забору, прилег. Часовой, обойдя дом, снова вернулся ко входу.

Как ни мал был просвет в занавеси, я увидел Лиду, и плачущего Славика, перебегающего от одного немца к другому. А они, развалившись в креслах, подманивали мальчишку куском хлеба.

Обо всем этом я шепотом рассказал ребятам. Пока я подбирался к окну, Воронин и Караван-джан осмотрели все вокруг. В небольшой пристройке храпели еще два эсесовца, смена охраны. Значит: четыре солдата и два офицера. Немного. С этим мы справимся, если не подоспеет помощь. Но командир позаботился — телефонный кабель был оборван.

Издали послышался крик Лиды. Мы взволновались: что если пришел ее последний час? Все заторопились. Воронин, Караван-джан и еще трое двинулись к воротам, которые я должен был открыть изнутри. Но сделать этого не успел. Из темноты вдруг просигналила машина, фары ее были погашены. Часовой-эсесовец, грохоча тяжелыми сапогами, подбежал к воротам.

Я замер. В то время, когда машина въезжала во двор, на крыльцо, вышли два офицера. Один что-то спросил у другого, тот раздраженно ответил. Позже я узнал, что первый фашист предлагал расстрелять Лиду, а второй ответил: "Подождем до утра, мы же ничего от нее не добились".

Выждав, пока машина с офицерами отошла на порядочное расстояние, я подполз к воротам. Немцы у дверей домика загалдели, почуяв неладное. Не скрываясь я поднялся во весь рост и, открыв задвижку ворот, отскочил в сторону.

— Хальт! — послышалось сзади.

Но тут ворота распахнулись и партизаны кинулись к домику. Фашисты успели дать только по одной очереди и замолкли навеки.

Все это заняло немного времени. Мы освободили женщин, наказав им не появляться в селе, а спрятаться подальше. Лиду и Славика забрали с собой.

Скрываясь в редколесье, цепочкой мы шли в направлении отряда. Ребенок прикорнул у меня на спине. Лида тяжело оперлась на руку Караван-джана. Бедная женщина, что ей пришлось пережить!..

Чарман-ага надолго умолк. И я, думая, что рассказ окончен, покашлял в кулак. Но Чарман-ага, взглянув на меня и как бы угадав мои мысли, сказал:

— Нет, это еще не конец. Те две очереди, что успела дать охрана, услышали в селе. Погоню мы обнаружили, когда почти подходили к своему лагерю. Но, странное дело, нас никто не встречал, как было договорено с командиром отряда. Мало того, оттуда слышалась пулеметная и автоматная стрельба.

— Отец, — обратился ко мне Воронин. — Вы знаете место запасной базы. Лиду и Славика доставьте туда. Мы идем на помощь отряду.

"Как же так, — подумал тогда я. — Всего одну ночь я побыл с сыном и снова расставаться?" Но вслух ничего не сказал: приказ есть приказ. Мы обнялись с Караван-джаном. И это было наше последнее объятие. Горсточка партизан попала между двух огней: сзади теснила погоня, впереди — фашисты, напавшие на отряд…

Мне послышался какой-то всхлип. Я поднял голову. Старик сидел прямо, глаза его были сухи.

— Мы так и похоронили их вместе, рядом, как погибли в бою, — продолжал дальше Чарман-ага, — моего Караван-джана и Сашу Воронина. Там лежат они и до сих пор: на опушке леса, неподалеку от железной дороги, идущей на Смоленск. Я долго стоял у их могилы. Командир обнял меня за плечи и сказал по-туркменски:

— Будь мужественным, отец!

Прямо в сердце кольнуло это слово: отец! Никогда больше не назовет меня так мой Караван-джан!.. И тут я вспомнил, что сын хотел рассказать мне о своем командире и о том, что их связывает.

— Я знаю, о чем он хотел вам рассказать, — ответил мне командир. — Мы побратались с ним. Караван-джан мой брат, значит, я — твой сын, отец!

Дверь комнаты открылась, и Чарман-ага умолк. Вошел юноша, поздоровался со мной и, ообращаясь к старику, сказал:

— Дедушка, я пойду к маме Огулхаллы. Она наказывала мне прийти к ней на работу?

— Это ваш внук, сын Караван-джана? — спросил я, когда юноша ушел.

— Нет. Это младший сын нашего командира. А старший — Славик — на военной службе в тех местах, где мы партизанили. Не мог я оставить их одних — Лиду и ребятишек, — когда умер Бекмурад. Привез их сюда. Лида на ферме работает. Огулхаллы — на тракторе. Тоже с нами живет. Так что у ребят, как видите, две матери.

— Вы сказали: Бекмурад… — напомнил я.

— Так мы звали Бориса Степановича Терехина, нашего командира. Когда он малышом попал в детдом, нянечки приняли его за туркмена и назвали Бекмурадом. А по-туркменски говорил не хуже нас с тобой.

Вот так и живем мы дружной семьей. Огулхаллы не захотела уйти к своим. "Буду, — говорит, — ждать Караван-джана". А какое там ждать, когда я вот этими самыми руками похоронил его. Ну да пусть ждет, может ей так легче жить…

Много минуло дней после нашей встречи с Чарманом-ага. Но история, рассказанная им, живет в моем сердце. Я поведал ее своим детям, они перескажут ее своим. Так из поколения в поколение будет передаваться история братской фронтовой дружбы, о которой так хорошо сказал в своих стихах поэт-фронтовик Халдурды:

Перевод Т. Курдицкой