Стояли майские пригожие дни. Солнце весело светило, но не жарило, как в разгар летнего зноя. Семьи, где были взрослые дети, что называется на выданье, спешили устроить свадебные тои. А если не свадьба была причиной, то любое семейное торжество старались отметить именно в эту прекрасную пору. Вот и сегодня на соседней улице устраивали той. Мейлис-ага, глава семьи, с утра отправился на той к соседу Чары-ага, а его домашние собирались пойти на празднество попозже. Сын Мейлиса-ага, Эсен, удобно расположившись на ковре, пил гок-чай, а мать, Джерен-эдже раскладывала и тут же увязывала в традиционные узлы из платков подарки, сладости, собираясь на тот же праздник. Двери дома были распахнуты настежь. Не успев собраться, мать и сын увидели, как появился отец, одетый в длинный халат, в лохматой папахе на голове. Мейлис-ага был мал ростом, неказист, и даже такая одежда не делала его внушительнее. Отец, направляясь к дому, что-то недовольно бормотал себе под нос и тяжко вздыхал.

— Отец возвращается без настроения. Видимо, и сегодняшний той у Чары-ага ему не пришелся по вкусу, — заметил с улыбкой Эсен, и обратился к вошедшему отцу:

— Ты уже вернулся, отец?

Яшули ничего не ответил. Джерен-эдже взглянула через плечо на мужа и нахмурила брови.

— Не было и не будет такого тоя, который бы понравился твоему отцу.

— Э, ты-то хоть помолчи, занимайся своими делами!

Произнеся это, Мейлис-ага скинул халат, бросил его на диван. Стянул с головы тельпек и стал обмахиваться им.

— На тое полное изобилие. Не жалеют средств. Вот и сегодня не один котел с шурпой дымится во дворе, и дограмы[5] так много, что кажется будто верблюд случайно зашел в комнату и присел отдохнуть, даже из окна видно. Но… не в этом дело… — горестно вздохнул Мейлис-ага, махнув рукой.

— Ну в чем же дело тогда? — поинтересовалась жена. — И не стой столбом, пройди в комнату, да причешись, а то волосы спутались как у больной козы.

— Может мне и постричься еще? — ехидно спросил Мейлис-ага.

— Почему бы и не постричься под бритву, зачем теперь тебе эти волосы, ведь ты уже носишь тельпек и длинный халат!

Мейлис-ага, глубоко вздохнув, прошел к дивану и тяжело опустился на него. Напротив него у стены стоял шкаф с зеркалом, в котором яшули видел себя в полную величину. Длинные спутанные волосы с густой проседью, действительно, не очень-то украшали его маленькое скуластое лицо. В тельпеке лицо делалось более узким, поэтому Мейлис-ага с удовольствием его носил.

"Да, природа явно меня обделила и ростом, и фигурой. Вон Мерет-ага, Бегли-ага, Бегджан-ага всю жизнь горбились на тяжелой работе, а они ходят, ну как стройные тополя. А я, их ровесник, не знающий за всю жизнь особенных лишений, а все равно… замухрышка! Э-э… — с досадой думал Мейлис-ага и снова безнадежно махнул рукой. Не замечая, что за ним исподволь наблюдают сын и жена, яшули вновь ушел в свои грустные размышления. "Дело не в том, что я мал и неказист… Когда я работал в министерстве, и тогда был таким же! Но как встречали меня, как искали случая мне угодить, за честь считали пожать руку, без конца слышал приглашения домой. Вах, все хотели моего присутствия! А теперь… Те же люди, а стали ко мне другими с тех пор как я ушел на пенсию…"

Сын догадывался о состоянии отца. Такое настроение было у отца не впервые. Каждый раз отец возвращался мрачным из гостей, словно чернел лицом, кривил рот в хмурой усмешке. А празднества на их улице были частыми, и Мейлис-ага каждый раз отправлялся с надеждой, что вдруг его начнут принимать с тем почетом, о каком он втайне мечтал. Но каждый раз его постигало разочарование. Вот и сегодня произошло то же самое.

Эсен, изображая озабоченность за отца, спросил серьезно:

— Отец, что тебя так обидело на тое? Что ты сидишь сам не свой?

Мейлис-ага с хрипотой в голосе ответил:

— Обидно, сынок. Но, боюсь, что ты не поймешь меня правильно, а мне очень обидно… Готов биться о стену головой с досады, разве что умереть не могу…

— Вий, бог с тобой! Послушайте, что он такое говорит?!

— Гм, ну что ты раскричалась? Не рассмотревши броду, лезешь в воду, ты сначала разберись в чем дело, а потом уж причитай!

Джерен-эдже прижала руку ко рту. Она встревоженно глядела на мужа. Только взрослый сын, догадываясь о причине гнева отца, оставался спокоен и продолжал допытываться:

— Ну от чего же такое отчаяние, отец?

И Мейлис-ага начал рассказывать:

— Пришел я. Стою в тени тутовника, словно кол, воткнутый для ишака. Стою несколько минут. Никто будто меня не замечает. Если не замечают, зачем звали? Ну зачем? Да просто я понял, что эти все той устраивают, чтобы побольше подарков заполучить. А я, пенсионер, какой ценный подарок могу приподнести? Никакой. Вот и не обращают на меня внимания. Как я раньше-то не додумался, конечно, дело все в подарках!

Мейлис-ага все больше убеждал себя и уже твердо поверил в это. Он ясно вновь представил картину, как стоял одиноко в тени тутовника и от жалости к себе нахмурился еще больше.

— Ведь не первый такой той я за свою жизнь посещаю. Когда работал, так почитай, всю республику по два раза объездил, от городов до сел. И не такие обеды видел! Мне навстречу выходили, оказывали всякие почести… А эти?!.. Гм… Проходят мимо, ну как мимо собаки паршивой! Разве это порядок? От стыда ты готов провалиться сквозь землю, а всем хоть бы хны! Я уж было собрался уходить домой, как вдруг молодой парнишка, вроде тебя, спрашивает у меня:

— Яшули, вас уже кормили? А то я сейчас принесу дограму.

А ведь я не голоден. Сейчас на той ходят разве голодные? Хочется услышать от хозяина или его родственников, которые помогают ему, добрые слова: "Добро пожаловать, гость дорогой!" Чтобы провели руки ополоснуть, да на почетное место указали.

А Мейлис-ага чувствовал постоянную необходимость общаться с людьми. Пока он работал, он все время был среди людей, чувствовал себя нужным. А сейчас… Никому не было до него дела, и он от этого страдал, мучился. Причем Мейлису-ага больше всего хотелось прежнего почета.

Сын замечал, что отец не хочет примириться с новым своим положением. Но не видел способа помочь отцу. Эсен не знал, как уговорить отца быть более покладистым, доброжелательнее с людьми, приходить к ним на помощь в трудную минуту, а не ходить на празднества и ждать к себе особых знаков уважения.

Иногда Эсену приходило в голову посоветовать отцу отрастить бороду, чтобы он общался с соседскими яшули из равных. Сыну казалось, что если отец отрастит бороду, то, возможно, успокоится, станет более уравновешенным рядом со своими сверстниками.

Джерен-эдже пыталась по-своему успокоить мужа, уговаривала:

— Ну не ходи ты больше на эти тои, раз так расстраиваешься!

— Вах, жена, никак ты не поймешь одного, что я не понимаю, отчего люди мною пренебрегают! Те же самые, которых я в свое время устраивал на работу, даже они в большем почете, чем я. Ну вот ответь ты мне, чем я им не угодил? Что я им плохого делал? — взволнованно спрашивал Мейлис-ага.

— Этого я, конечно, сказать не могу, но и доброго делал мало, — ответила прямо Джерен-эдже. — Иначе люди бы от тебя не отворачивались. Раньше-то они были обязаны с тобой работать рядом, выполнять твои поручения, несмотря ни на что. Нравишься ты им или нет? А сейчас ты не у дел, потому и перестали тебя замечать. Видно, обижены они…

В комнате воцарилось молчание. Каждый думал о своем. Эсен первым нарушил тишину:

— Мама, я схожу в управление ненадолго, а ты приготовь мне все в дорогу. Ты же помнишь о том, что мне завтра лететь в командировку?

— Поел бы что-нибудь… — предложил Мейлис-ага.

Эсен не унимался с вопросами:

— А тебя как встретили?

Вопрос сына смутил Мейлис-ага.

— Меня-то… Да… Гм… Я же говорю, что сейчас больше всего внимания оказывают тем яшули, кто побольше хурджун приволочет, или у кого борода длиннее.

— Тебе надо было к ним присоединиться тоже, отец.

У Мейлис-ага от волнения даже щеки задрожали. Но чтобы скрыть, не выдать себя, Мейлис-ага медленно проговорил:

— Ты же знаешь Коссека-белобородого, ну, который работал у нас в министерстве сторожем? Помнишь, как он меня на свой той уговаривал прийти, и обещал, что я буду у него тамадой, или распорядителем, ну… это раньше… А сегодня вижу, что и он идет к нашему соседу, думал, что подойдет и скажет: "Что ты здесь один стоишь? Пойдем в дом". Так нет, он прошел мимо, словно и не заметил меня?!

При этих словах Джерен-эдже, которая внимательно слушала жалобы мужа, не выдержала и воскликнула:

— Так ты же его обидел! Помнишь, как он у тебя просил машину, чтобы молодую невестку отвезти к родственникам, а ты отказал. Вот он и обиделся. Не ты один гордый!

— Ну и черт с ним! Обиделся! Я никогда не старался казаться хорошим за государственный счет.

Эсен не захотел убеждать сейчас отца в том, что он не всегда поступал справедливо. Сын был воспитанный в духе почтения к старшим, и постоянно думал, что взрослые сами себе дают более правильную оценку чем окружающие. Уважая седины отца, Эсен не стал заострять внимание на бывших, не всегда правильных поступках родителя, да еще в присутствии матери. Могли его слова счесть за дерзость, но про себя подумал:

"Говорят в народе, если нет у тебя пшеничного хлеба, то хоть слово доброе найди. А отец пренебрегал все время этим, когда работал. Отсюда и его неприятности, люди не забывают ни хорошего, ни плохого".

Уйдя на пенсию, Мейлис-ага ни в чем не нуждался, он был хорошо обеспечен, да и сын все время повторял:

— Теперь, отец, отдыхай. Я уже давно в состоянии о тебе позаботиться. Если ты в чем-то будешь нуждаться, то я всегда рядом и приду на помощь.

Джерен-эдже ответила за сына:

— Он пойдет на той, его уже там ждут не дождутся. Несколько раз мне напоминали, чтобы Эсен обязательно пришел.

Мейлис-ага, услышав такой ответ, еще больше насупился. "Вот моего сына ждут не дождутся, а меня… Эх… Что за времена пошли? Еще недавно я был не просто Мейлис, а Мейлис Маммедович…" — и с досадой швырнул в угол дивана тельпек.

Мейлис-ага не заметил, как уснул.

…Вот он на белой "Волге" едет по гладкой асфальтированной дороге и подъезжает к какому-то дому, во дворе которого масса народу. "Волга" не успела остановиться, как к ней навстречу устремляется торопливо группа мужчин. Мейлиса-ага под руки выводят из машины. Аромат вкусного плова кружит голову. Рядом свежуют молодого козленка. А на столах столько разных блюд, что глаза разбегаются. Чего только нет!

— Зачем же свежевать молодого козленка при таком изобилии еды? — спрашивает Мейлис-ага хозяина.

— Для вас, дорогой гость, для вас, — с приятной улыбкой отвечает хозяин. — Вы к нам приехали из такого далека, не посчитали за труд, так и нам хочется угодить… Да что там козленок, для вас и этого мало!..

— Это верно вы говорите. Только из уважения к вам я проехал этот длинный путь. Ведь и рядом с моим домом, по-соседству, тоже той устроили, но соседи никуда не уйдут, я так подумал. И вот к вам отправился…

Кто-то из гостей заметил:

— А я бы на вашем месте, Мейлис-ага, не стал бы пренебрегать соседями.

— Ну это так вы считаете, а я по-другому, ха-ха-ха! К ним только начни ходить в гости, так они потом тебе на голову сядут, закидают просьбами: то работу получше дай, то машину попросят… Знаю я их!.. Только дай поблажку!

— И все-таки вы, Мейлис Маммедович, не правы!

— Прав, не прав, закончим этот разговор и точка! — гаркнул Мейлис-ага. И проснулся от собственного голоса.

Эсен работал в геологической экспедиции в песках Каракумов и подолгу отсутствовал. Приезжал домой раз в два-три месяца. Но на этот раз он задержался дольше обычного. Родители очень ждали его приезда.

Переступив порог родного дома, Эсен с радостью ощутил привычный уют. Мать, как обычно, приготовила любимые блюда, постаралась ничего не забыть, накрывая на стол. А в отце Эсен заметил перемену: тот отпустил седую бороду.

— Сынок, что ж ты, отца не поздравишь с бородой? Или не замечаешь? — спросила Джерен-эдже.

— Как же, как же, вижу! Поздравляю, отец, тебе она к лицу, — весело проговорил Эсен.

— Э-э, сбрею я ее, — вздохнул Мейлис-ага.

— Вий, что ты надумал? — испуганно воскликнула мать.

— И с бородой тот же почет, — угрюмо проговорил яшули.

Мейлис-ага, отпустив бороду, и в правду, не заметил к себе иного отношения соседей.

— Мейлис, хоть ты с седой бородой, а еще пока не стал аксакалом, — по-доброму заметила жена.

— Почему же это? Мне уже шестьдесят с лишним! Глянь, ни одного черного волоса в бороде. Если не сейчас, то когда же мне быть аксакалом? Или только на том свете мне суждено им быть, а? — и с надеждой посмотрел на сына.

На этот раз и сын не удержался, сказал то, что думал уже давно.

— Не обижайся, отец, но аксакалом не становятся из-за того, что носят длинный халат с тельпеком, да имеют седую береду. Это надо заслужить с молодых лет и до седин. Когда ты не перестанешь делать людям доброе, бываешь внимателен и отзывчив… Так что не обижайся, отец. Людей не проведешь. Так что, пересмотри свое отношение к соседям.

Ничего не ответил Мейлис-ага, лишь ниже опустил голову:

"Может они и в самом деле правы?" — задумался яшули.

Перевод В. Аннакурбановой