Весна… Время изумительное, время радостных надежд. Поля наряжаются в халат из зеленого бархата. По склонам холмов переливаются, волнуемые теплым ветерком, цветы — алые, желтые, белые. Люди целыми семьями вышли полюбоваться весенним цветением полей. Вон кое у кого в руках уже целые букеты цветов.

— Идем прогуляемся! — предлагаю я жене.

— А про этого озорника ты забыл? — кивает она в сторону нашего малыша. — Долго ли простудить…

— Пойдем! — не сдаюсь я. — Ничего ему не сделается.

Жена колеблется. Взглядом окидывает комнату — во что бы ребенка потеплее укутать. Через окно я вижу: к нам во двор входят три женщины. Две из них родственницы моей жены, третья — незнакомая. Ей лет около тридцати. Сразу можно заметить: какая-то придавленная, будто испуганная. Вот и улыбнулась, безрадостно, тускло.

Незнакомка оглядела наш дом, деревья в саду — и подавила горестный вздох, я заметил. Еще мне показалось в сердце у нее затаилось темное чувство зависти к людям. Чего-то ей самой в жизни не хватает… Вон какая прихотливая морщинка змеится между бровями… И глаза безжалостные, будто ей душу обожгло.

Но это впечатление держалось недолго. Может, нашей гостье только на минуту взгрустнулось, тяжесть легла на сердце, и сразу все прошло. Она выпрямилась, вскинула голову. Искорки надежды сверкнули в глазах. А на щеках веселые ямочки заиграли.

Жена моя облобызалась с обеими родственницами, оглядела незнакомку, коротко вскрикнула: "Вий!" — и устремилась было к ней. Та глядела на нее с чуть насмешливой улыбкой: дескать, что, не признала? Жена, постояв секунду, проговорила тихо:

— Акгозель? — потом кинулась, схватила гостью за плечи, затрясла: — Подруженька!.. Неужели ты?! Нет! В самом деле?.. Ты и есть?

Та молчала, только кивала головой. Всех трех женщин пригласили в дом, усадили. Жена не отрывала глаз от лица нежданной гостьи:

— Ох, значит, ты жива!.. Как говорится: не умер, так потерялся, все одно… Времени-то пролетело! И вдруг — ты, тебя вижу!.. Ну, как живешь, рассказывай!

Жена, радостно улыбаясь, сыпала вопросами, торопилась поскорее узнать все про давнюю подругу.

— Куда же ты, милая, от нас переехала? Помню, отец твой был упрямец, спорщик. Говорят, с председателем не поладил… Из-за этого, наверное, вы и уехали? Вах, лет-то сколько миновало! Ну, как ты опять к нам попала, голубушка? Насовсем вернулась?

Её неподдельная радость, живое любопытство подняли настроение Акгозель. Глаза у нее засмеялись, потеплели. Вот теперь стало видно, что женщина она привлекательная. Однако стоило приглядеться, видно было: за своей внешностью она следит не слишком тщательно. Волосы подобраны неаккуратно. Серебряные украшения нацеплены как попало. Темные глаза подведены, полувыщипанные брови, ресницы накрашены густо, но, видать, краска давно уже не подновлялась.

На бесчисленные вопросы моей жены Акгозель отвечать не спешила. Только проговорила тихо:

— Я недавно сюда приехала. Жить и работать устроилась неподалеку от твоих братьев. А как услышала, что у тебя ребенок, дай, думаю, схожу поздравлю…

— Вот и хорошо! Спасибо тебе! Ой, погодите немножко… — Жена убежала на кухню. Обед поставила. Принесла чай, сласти. Сама уселась вместе с гостями, поближе к Акгозель. И давай вспоминать, как в школе вместе учились. Шутят, смеются обе. Родственницы предостерегают: "Не слишком-то болтайте, ты, голубушка, за обедом поглядывай". Сами отправились нанести визиты соседям: дескать, сегодня же и восвояси, надо всех обойти. А обе подруги только и знают свое.

— Помнишь, — говорит с воодушевлением моя жена, — когда учились в седьмом классе, каждый из мальчишек стремился на первой парте сесть рядом с тобой! Ведь ты красавицей была, помнишь, голубушка?

Акгозель тяжело вздохнула. Взяла ребенка из рук моей жены.

— А у тебя, — не унималась та, — сколько уже ребятишек? А муж красивый? Хорошо живете, не ссоритесь?

Гостья — ни звука в ответ. Голову склонила, сидит, уставив глаза в одну точку. Позабыла, что ребенок у нее на руках, ладонь прижала ко лбу. Жена заметила, наконец, что у подруги и душа не на месте, сама встревожилась. А малыш догадался, что нет к нему обычного внимания и ласки, захныкал, ручонки стал тянуть. Тогда мать взяла его на руки.

— Здорова ли ты, милая? — спросила она у Акгозель.

— Здоровье-то есть… — нехотя ответила гостья и глаза отвела: — Скажи, ты сама выткала вот этот ковер?

— Нет, купила готовый.

И Акгозель опять умолкла, глаза вперила все в ту же невидимую точку. Однако выдержки хватило ненадолго.

— Спросила тебя про ковер… — Акгозель всхлипнула, — и сдержаться нет сил… Свекровь мою вспомнила, голубушку…

Лицо Акгозель посерело, точно золой в него кинули. Она платочком утерла глаза, сокрушенно махнула рукой: дескать, своими руками натворишь, тебе же и выйдет боком… Проговорила будто про себя:

— Стоит она, свекровь моя матушка, перед глазами и не уходит… Вот, сейчас двери раскроются и войдет с протянутыми руками… Ох, убить меня мало!..

Жена моя не на шутку встревожилась:

— Милая, зачем ты себя мучаешь? Есть здоровье — не это ли главное?

— Да, подруженька. Но человек не умеет ценить здоровье, мало ему… Ох, рассказала бы я, что пережила в те дни, когда и здоровой была и все как будто ладно… Огорчать тебя не хочется…

Но секунду спустя она взяла себя в руки и заговорила ровнее:

— Значит, мужа моего звали Ашир. Парень спокойный был. Такой светловолосый, здоровяк…

Она поперхнулась, секунду молчала.

— Ох, а другой — тот из соседнего села… Ох, сгореть бы мне!.. Работала я в колхозной столовой, была уборщицей. И вот, парень этот… Галстучек на шее, волосы вьются. Стал ходить к нам обедать, что ни день… И однажды чувствую: глядит на меня, до того пристально… Поглядел и ушел. Смутилась я, правду скажу, подруженька… На другой день приходит он снова и с ним еще одни. Слышу, тот, первый, говорит своему товарищу: "До чего красивая женщина! Была бы у меня такая жена — да я бы ей не позволил руки из теплой воды вынуть, в холодную опустить". Что ему второй ответил, я не разобрала. Ну, а сама обиделась. Как же, считала себя веточкой на макушке дерева — рукой не достать… Конечно, ты могла бы спросить: а зачем надо было идти работать в столовую? Нравилось мне чувствовать себя самостоятельной, оттого и пошла работать, и не уходила, хотя Аширу и не нравилось, что я работаю. Как раз в те дни зашел об этом разговор. Я ему и брякни: если не нравится, нашел бы, мол, себе кого получше… Он в долгу не остался: может, еще и найду, говорит. Наутро Ашир уже и позабыл про все. Я, однако, дала понять, что обиду помню. Он было захотел извиниться, но я отвернулась. Да еще и повторила сказанное накануне. Ну, что после этого я могла от него услышать? Разгневался мой Ашир: "У, чтоб тебя!.." Ушел на работу, я тоже ушла. В полдень является в столовую мой кудряш в галстучке. Улыбается: "Здравствуйте! Здравствуйте!"

Уже, оказывается, узнал, как меня зовут. Разговор заводит:

— А я в магазине работаю. Вот столовой только у нас в колхозе нет. А у вас, оказывается, замечательная…

Хотелось мне узнать, женатый он или нет. Для чего, ты спросишь? А ожидала я, что скажет он: мол, если б у меня была жена, так бы с ней не обращался… И верно, почти угадала. Он спрашивает:

— Что у тебя за муж, интересно знать? Как он может гнать жену на такую грязную работу?.. Ты покажи мне его.

Я говорю: "Это вы оставьте". Еще ему сказала, что в столовую пошла работать по своей охоте. Он помолчал, глаза на меня поднял, такие грустные:

— Красивая ты женщина, Акгозель! — и ушел, то и дело на меня оглядываясь. Вечером я без конца вспоминала его слова. Подумала: пожалуй, не любит меня Ашир. А вот Садык — другое дело… Парня того Сады-ком звали… Сказал: красивая…

Акгозель рассказывала тихо, понурившись. Но вдруг оживилась:

— Ох, подруженька, не вспоминать бы мне все это, сердце себе не терзать!..

Жена моя горестно покачала головой, обо всем догадываясь. Акгозель продолжала:

— Как-то раз, в столовой никого не было, Садык попытался меня за руки взять. Я оттолкнула. Он мне тогда:

— Не понимаю, Акгозель, ну зачем тебе работать?

Я напомнила, чтобы свое достоинство соблюсти:

— У меня в конце концов муж есть! Что это вы, не смейте ничего такого себе позволять!

— Э, — говорит. — Видел я твоего мужа. Ходит, будто воды полные ведра несет, расплескать боится. Тихий. Оттого-то, наверное, худенькая ты… Ну скажи, зачем ты с таким живешь? — а сам все ближе ко мне.

— Что же я, особенная какая-нибудь?

— Ты?! Да ты краше всех девушек и женщин в целом мире! Вах, что это за мать, которая тебя на свет родила? Разве найдется на земле краше тебя?! Если даже ты с грязной тряпкой в руке… Ну, а если тебя в шелк нарядить…

Отбрила я его: мол, ни в чем пока не нуждаюсь, есть во что одеться, что в рот положить.

— Знаю! — говорит. — Даже в простом платье ты — картинка. Но не дает мне покоя, что ты одеваешься как попало, работа грязная.

— Так разве мне найдется другая работа?

— Отчего же! Хочешь стать буфетчицей?

Правду сказать, я и в столовую работать пошла с целью когда-нибудь сделаться буфетчицей. Ну, в тот раз промолчала. А Садык словно читает мои мысли:

— Переведу тебя на это место, ты не беспокойся. Скажу только заведующему. С ним-то мы ведь приятели, — и протягивает мне сверток. — Вот, для тебя специально достал.

Я сперва не хотела брать, он настаивал.

— Обижусь, — говорит.

Взяла я, развернула: оказывается отрез дорогой материи.

Тут Акгозель прервала свой рассказ. Умолкла, понурилась. И вдруг из глаз посыпались частые слезы.

— Вах, что мне — есть нечего было, одеться не во что? Как же я на тряпку могла достоинство свое променять?! Ошиблась я, заблудилась!.. Лестью да подарками заморочил он меня, околдовал. И вот, после этого, подруженька… Вай, да я права-то не имею подругой тебя называть! Ну, разве же смеет в глаза смотреть женщина, если она сама бросила мужа, такого душевного да мягкого, как мой Ашир?!

…Между тем Ашир почуял неладное. Спрашивает:

— Что это, Акгозель, ты в последнее время переменилась?

Будто горячих угольев мне насыпали за ворот.

— Не смейте меня подозревать! — кричу ему. Думаю: во второй раз не посмеет слова сказать. Он, однако, и не ходил за нами по пятам, а все понял… Ох, да разве найдется еще человек такой же отходчивый, щедрый душою, как мой Ашир?!

— Акгозель, — говорит он мне, — семейная жизнь — это все равно что моток ниток. Кончик надо крепко держать в руке. Выпустишь, все запутается.

Я опять на него с криком:

— Так вы, значит, против свободы женщины?! Если хотите знать, я и разговариваю с одним человеком про то, как вы меня притесняете!

Тут свекровь принялась его увещевать:

— Ашир, голубчик, ты бы не подозревал дурного… Ведь твоя жена, не заставляй краснеть ее.

Ну, а я знаю свое. И не думаю слушать мужа, по-прежнему встречаюсь с моим красавчиком Садыком.

После Ашир еще раз пытался меня образумить. Я — ни в какую. Он тогда пригрозил:

— Возьмись, наконец, за ум! В последний раз прошу!

Тут я оробела — и к Садыку:

— Не приходи пока. Муж догадался или ему рассказали… Прогнать меня, видно, хочет.

— Вах, моя милочка! Да пусть прогонит, я венок на свою голову надену. Ты и не думай горевать. Сразу иди к прокурору: мол, притесняет муж…

А мой Ашир чем дальше, тем сильнее сердится:

— Не думаешь ты значит, браться за ум.

— Как видите, — говорю.

— Что ж, тогда я… — начал он, и слова застряли в горле. Я поняла, что он хочет сказать. Предупредила:

— Дочь моя свидетельница!..

— Ну тогда!.. — он задрожал, лицо исказилось от гнева. — Ах-х ты… этакая! — схватил меня за горло, швырнул наземь: — Убирайся! Сгинь! Чтоб тебя ад поглотил!

Я так и растянулась на полу. Тотчас, однако, поднялась на ноги. Окинула взглядом нашу комнату:

— Хорошо. Уйду. И возьму себе половину всего, что здесь есть…

Побледнел Ашир, как стена, и за дверь. А свекровь тут и давай меня упрашивать, увещевать… Но только сердце мое было уже не здесь — далеко…

Знаешь, подруженька, до сего дня в ушах у меня звучит ее голос. Как вспомню, будто сердце мне кромсают ножом. Старики говорят: свекровь да невестка из одной глины, верно это, так и есть…

…Вышла я, гляжу: Ашир, а за ним — наш председатель сельсовета. Еще и не подошли они, я крик подняла. У меня-то на лбу оказалась ссадина, кровь выступила. Я на лоб себе показываю:

— Глядите, вот, вот! Каждый день такое… Только и слышу: "выгоню!" Убить грозит. Убью, говорит, и отвечать не буду… Что, не говорил?!

Раскричалась я, всех соседей на ноги подняла. Свекровь еще пытается усовестить меня:

— Пусть Ашир виноват… Помиритесь! Развод — грех великий….

И Ашир, видать, не потерял еще надежду. Ко мне руки протягивает:

— Акгозель! Не позорь ты себя! Зачем судьбу свою ломаешь своими руками?

А я и слушать не хочу:

— Не пройдут даром ваши проделки!

Он только рукой махнул.

— Мужчину героем женщина делает.

— Пробормотал — и вышел вон. Я говорю:

— Из имущества мне отделите половину, я человека пришлю, заберет.

Он даже не обернулся.

…Навсегда у меня перед глазами эта минута, поверь, подруженька. И во сне вижу. Кажется, стоит лишь обернуться, шаг назад сделать… Тут и просыпаюсь каждый раз…

…Пошла я в дом к моим родителям. На полпути встречает отец. Видно, ему Ашир обо всем уже сообщил.

— Иди, — говорит отец. — Вернись, пока ветер следы твои не замел. Не то и от меня не жди добра.

— Папочка, неужто ваше дитя наскучило вам? Лучше убейте, только не говорите: "Возвратись!.." Вот, на лоб мой поглядите, и показываю ему царапину.

Отец сперва и слушать не хотел. Потом все-таки смягчился: как же, родное дитя… Опечалился:

— Вах, дочь моя, не видать бы мне на склоне лет подобного бесчестья!

Матушка моя, правда, сокрушаться особенно не стала. Дескать, горемычная доля у всех длиннополых, у баб, значит…

Пять дней миновало, является к нам председатель сельсовета. Я ведь ему заявление о разводе подала. Пришел с этим заявлением в руках.

— Знаешь, милая, мне сдается, дело это ты по ошибке совершила. Ну, а Ашира тоже мы осуждаем. Не надо никаких разговоров, иди-ка обратно к мужу.

Отец также принялся меня уговаривать. Тут мать им на подмогу:

— Кто лежит, как колода, — одиноким всю жизнь пролежит. Нечего вам кидаться, будто кошка на собаку. Помиритесь.

Не действуют на меня их слова. Только еще выше я задираю нос. И виновной себя считать не думаю.

— Ничего, — говорю. — Ашир еще найдет получше меня, пускай себе женится…

Так-то вот, подруженька, и оборвалась у меня семейная жизнь.

И стала я Садыка поджидать. Скандал поутих немного, теперь, думаю, увидимся. А его нет и нет… У меня сердце тревогой стиснуло, места себе не нахожу. Наконец приходит, хмурый, пришибленный какой-то. Я к нему:

— Садык, милый, что с тобой? Нездоровится?

Обнимаю его. А он так нехотя меня за руки берет:

— Знаешь, Акгозель… Вот оно какое дело…

— Да что?!

— Ревизия была в магазине… Обнаружили недостачу…

Я ни минуты не раздумывала:

— Увези меня отсюда. Уедем! Вместе в колхозе станем работать все возместим…

— Не дают отсрочки…

— Что ж будем делать?

— У тебя есть какие-нибудь вещи?

— У меня… Что ж у меня есть-то, кроме двух старых паласов да еще двух одеял заплатанных?

— Ну так у отца спроси!

— Садык, что ты говоришь? Как это у отца сейчас просить? Да и что у него есть у самого?

Садык мой тяжело вздыхает. Мне хочется его утешить. Он, однако, растравляет мне душу вконец.

Ты, — говорит, — сама теперь думай, как устроить свою жизнь. А я не знаю, в какую щелку мне запрятаться… Только бы денег достать на билет, уеду, с глаз долой.

— Эх ты! — тут же я все поняла. — Жизнь мою исковеркал, недостоин ты звания мужчины!

Поднялся Садык — и прочь от меня. Едва только скрылся он с глаз, является незнакомая баба, — длинная, сухая, точно кол обожженный. Рожи кривит, сама отзлости надувается, будто глиняный кувшин, и прямо в волосы мне норовит вцепиться:

— Я тебе покажу! Мужа отбивать?! Где Садык? Это ты его с пути сбила! Череп тебе разбить мало! Нет, вы поглядите на эту бабу бессовестную! Постыдись, ох, постыдись, негодная!

Хорошо — не видала она, как Садык от меня только что убежал. Кое-как я уговорила эту тетку, она оставила меня в покое.

Вскоре я узнала все: уволили Садыка с работы из-за меня, "за внесение разлада в чужую семью". А когда он сдавал магазин, обнаружилась и недостача. Удрал он, никто не видел и не знает куда. Хоть бы от меня подальше!.. Но ребятишек осталось — куча, вот их-то жалко…

Кажется, Акгозель завершила свое повествование. Умолкла, дух перевела. Но жене моей показалось недостаточно:

— Дальше-то что было, подруженька?

— Дальше… Год спустя доченька моя умерла. После этого я не хотела дольше оставаться в своем селе. Ашир — женился, как я и предсказала. Ну, а потом что проку жалеть?.. Думаю, не стану я сокрушаться да вспоминать, взяла и переехала к себе на родину, к городу поближе.

— Хорошо устроилась теперь?

— Вроде, неплохо… Ай, милая, разве нужны мне все блага земные. Вот если б доченька была жива!.. Вспоминаю, как, бывало, мы с ней гуляем и вдруг Ашира встретим невзначай… Правду сказать: умерла она и для меня кончилось мученье. Ведь то и дело бедняжка пла-кала, звала: папа, папа!.. А у меня сердце будто кромсают на части… Выпила я, подруженька, горе, до самого донышка. От того, что много о себе понимала. Самостоятельности захотела, да не там искала, где нужно. Тут-то несчастья меня и подстерегли…

Так завершила Акгозель свою трагическую повесть. Я, однако, не мог винить во всем происшедшем только-одного Садыка, или, допустим Ашира. Возможно, потому, что я мужчина? Трудно сказать… Только вдруг неуютной показалась моя светлая просторная комната.

Перевод А. Зырина