День выдался ясный, в прозрачном воздухе ни пылинки. Ветерок поигрывал усиками виноградных лоз. Мы с женой отправились в соседнее село, в гости к ее старикам родителям. Дорога недальняя. Шли мы тропинкой среди виноградников, и встреча предстояла желанная — тесть да теща зятю всегда рады. Поэтому шагалось нам легко, весело. Соловьи прятались среди темно-зеленых листьев и спелых гроздьев винограда, распевая без устали на все лады. Это делало нашу прогулку еще более приятной.
Поглядывая по сторонам, любуясь природой, мы приблизились к старому чинару, над которым уже столько вёсен прошумело. Сели отдохнуть в его прохладной густой тени. Вдруг смотрю: жена моя встрепенулась. Платок свой повязала и за спину конец закинула. Потом и этого мало — кромку платка прикусила зубами. Я улыбнулся, хотел спросить: мол, ты чего это? И вижу: подходит к нам, шаркая галошами на босу ногу, старушка сморщенная, лет под семьдесят.
— Здравствуй, сынок, все ли слава богу? И ты здорова ли, козочка моя?
Я ответил:
— Спасибо.
Жена молча кивнула. Старушка подслеповатыми глазами пристально поглядела мне в лицо и опустилась на траву рядом со мной. Обернулась к моей жене:
— Милочка моя, не повязывалась бы ты этой тряпкой окаянной.
— Знаете, тетушка, я обычно яшмака не ношу, — ответила жена, прикрывая рот. — Только вот сейчас, из уважения к вам…
— Брось ты ее, выкинь совсем, если уважаешь меня старушку.
И незнакомка вздохнула до того тяжело, что у меня сердце защемило. А она продолжала, да так убежденно:
— Как говорят: свинья черная ли, белая, все равно свинья: так и эта дрянь! Прежде-то внушали: так адат велит, а вам сейчас она зачем?
— Тетушка, — участливо спросила жена. — Что вас расстроило?
— Э, милая, что проку теперь жалеть…
Я теперь только вспомнил: когда мы приближались к старому чинару, моего слуха коснулись всхлипыванье, стоны — глухие, будто из-под земли. Теперь я догадался, слова и жалкий облик старухи не оставляли сомнений: это она плакала. Ее потухшие глаза глядели с тоской, будто вопрошали: "Разве найдется человек, чтоб меня выслушал и посочувствовал!" Я, однако, стал осторожно выпытывать:
— Что же случилось, мамаша, вы бы рассказали…
— Ох, родимый, не приведи бог… Не скажу я, что со мной было, — в сердце не умещается; скажу — кто меня пожалеет? А, так и быть, скажу, сердце облегчу! Иначе нет для меня места в мире. Вот и сегодня не усидела я дома, не вытерпела… — старушка запнулась, закашлялась. — Так и брожу, и брожу, где моя Абат прежде работала. Вроде на сердце у меня и полегче…
У жены моей любопытство разгорелось. Она свой яш-мак закинула за плечо, пытливо взглянула на старуху, с губ у нее готов был сорваться вопрос, но она лишь вздохнула. "Вах, вах-эй!" Старуха, однако, не ждала сострадания.
— Доченька, меня жалеть нельзя! Палке той зацвести, которая убьет меня…
Очевидно, эту старую женщину постигло тяжкое горе. Какое именно, я не мог догадаться. Сердце у меня ныло. Старуху мне было искренне жаль. В то время мне думалось, она себя осуждает напрасно, вина ее совсем невелика. Может, злой человек ее оклеветал? Оказалось, однако, не так. Тяжкий грех лежал у нее на совести. Но это выяснилось позже.
Старушка, видать, пожалела о том, что сорвалось с уст, помолчала, прикусила нижнюю губу. Наконец спросила как будто успокоенно:
— Вы, наверное, идете к кому-нибудь в гости?
— Да, — вполголоса, как обычай требует, ответила моя жена. — Сегодня день отдыха, вот и мы отправились матушку мою навестить.
— А ты, милая, чья же дочь?
— Айнабат-эдже.
— Вот как, из села Кипчак! Постарела, наверное, бедняжка?
— Оказывается, вы знаете мою маму…
— Как же! Да и нет во всей округе никого, кого бы я не знала или меня не знали. Опозоришься, ославят тебя на весь свет, небось, узнают все, кому и не надо… Не приведи аллах никому!
Когда человек собою недоволен — нелегко обрисовать её внешний облик, если только ты не искусный художник. Как раз такие, трудно передаваемые черты я открывал в иссеченном морщинами лице старушки, в ее неживых навеки потухших глазах. Снова осмелился спросить:
— Уважаемая, за что вы себя корите, в чем ошиблись?
— Если б я знала, что так больно ударит…
— Вы, значит, не предвидели, что неладно получится?
— Вах, верблюжонок мой, если б знать, что совершу ошибку, разве впала бы в столь тяжкий грех?..
Проговорила она дрожащим голосом:
— Я ведь думала, что поступаю, как обычай велит, — она немного взяла себя в руки. Заговорила ровнее, я же стал внимательно слушать. — По рождению я хоть и не считаюсь святой, однако же в правилах веры, в чтении молитв считалась весьма сведущей. И знахаркой была, прославилась во всей округе. Использовала и от простуды и от нарывов, — обманывала, конечно… Так меня звали все — Тачнур-тотам. За благочестием тоже надзирала. Кто из мужчин пропустит намаз, или молодые женщины без яшмака начнут ходить, я сейчас же за воротник хватаюсь, кричу: светопредставление, мол, близится!.. Не знала я, что кара небесная тому грозит, кто старание привержен через меру…
Меня просватали за пять лет да войны. Парень был рассудительный, спокойный, звали его Аннак. Семья наша жила не без достатка. Аннак мой тоже был грамотным, приглашали его взамен муллы. Одна беда — дети у нас не выживали. Наконец выжила все же дочка Абат, порадовала отца с матерью. Я, чтобы сохранить ее от сглаза, набрала, через плечо себе повесила талисманов целую сумку. Так-то, не успела я оглянуться, — дочка у меня появилась, маленькая да пухленькая. Но отцу не суждено было долго тешиться доченькой. Началась война, ушел мой Аннак и обратно не вернулся. Ох, лучше бы мне умереть вместо него!
Старуха поперхнулась, будто в горле комок застрял. И сколько ни старалась, никак не могла овладеть собой. Слезы выступали на глазах и градом катились по сморщенным темным щекам. Жена моя все это приняла близко к сердцу. Отвернулась, скрывая волнение, принялась разглядывать птиц, по-прежнему щебетавших в глубине виноградников. Старуха меж тем утерла слезы и продолжала:
— Ай, ладно, что сделано, о том жалеть бесполезно. Только бы впредь люди не ходили той дорогой, по которой судьбу свою я загубила…
— Мамаша, нет смысла жалеть о том, что прошло, — попытался я утешить старуху.
— До самой смерти буду жалеть, верблюжонок мой! И в самый смертный час не прощу себе!..
Затем она принялась рассказывать:
— Абат, моей дочурке, исполнилось семь лет, и ее записали в школу. А мне, значит, в голову и ударило: к чему, дескать, женщине учиться? Взяла да и выкинула прочь все книжки, которые учительница принесла. Не выйдет, мол, из женщины, муллы, знай, окаянная!.. Бывало, дочка все же отыщет книжку с картинками или еще что, ко мне принесет и пальчиком тычет: "Гляди, мама, вот кукла нарисована!" А я: "Грех это! На человека ведь похожа… На том свете душу свою не пришлось бы отдать…" Дочка не больно-то все понимает, однако слушает, глазенки таращит. И в сердечке несмышленком, любовь к книгам так и не зародилась. Ведь она хоть и бегала, косичками потряхивая, однако же меня слушалась во всем ого как!.. Стыдливая стала, скромненькая, другой такой не сыскать. Ну и я тоже ни минутки не давала ей покою: как встать, как сесть, все требовала делать по обычаям — чтоб их проклятьями раздавило! — так что моя доченька и глаз поднять не смела от земли. Дальше, я ее под разными предлогами — от греха подальше — отправила к родственникам, что в песках живут. В последний год сама поехала в Теджен, вернулась среди зимы. Там тоже наши племянники, так я их обманывала: дескать, дочка моя учится в Ашхабаде. А учителей в нашем селе — по-другому: мол, учится она в Теджене. В общем, до двенадцати лет моя дочь и в глаза не видела школы. Ну, однако же, выследили меня в конце концов, пристыдили. Я — в крик:
— Вам что за дело?!
Никогда не забуду, как тогда разволновалась та девушка учительница, Аккыз ее звали. Со слезами ко мне подступает:
— Тачнур-эдже, вы в клетку посадили вашу дочь, от сверстников ее оторвали, это позор для нас всех!
Мою доченьку гладит по головке, сама продолжает:
— Когда я шла учиться, моя мать тоже: бесчестье, мол, перед людьми, лучше бы не дал мне аллах дочку заиметь!.. Ну, а теперь-то сама выхваляется мною перед сверстницами: опора, мол, для меня дочка… Тачнур-эдже! Ведь у вас нет другой отрады, кроме Абат. Не оставляйте же вы ее слепой! Поглядите, у вас уже сил немного остается.
Крепко я тогда рассердилась на ту девку. Однако не решилась поперек сказать. Про себя только выругала: "У, окаянная!.."
Ну, та девушка еще долго не оставляла меня, донимала подобными словами. Наконец я вижу — никуда не денешься. Тринадцать лет от роду отдала Абат учиться. Но уж и наказала ей, под страхом смерти:
— Ходи глаза в землю! Не то грех. Ведь уже взрослая девушка…
Пять дней ходит она в школу, на шестой я ее дома запираю. Но и этого мне мало. На следующий год я сама отправилась, где дочка моя учится. Вижу, она, с непокрытой головой, шутит себе, смеется с парнями… Как только сердце у меня выдержало. Стала я говорить, что неладное это дело, — никто и слушать меня не хочет. Ничего другого не оставалось мне, как помехи строить учебе Абат. Но все-таки, сколько я не мешала, дочь моя сумела четыре класса окончить. Мы в то время жили у озера Куртли, на границе песков, и в селе у нас не было школы выше четырехклассной. А уже моей Абат восемнадцатый пошел. Девушка рослая, видная — глаза черные так и блещут, косы густые, на лбу волосы колечками завиваются. И решила я: не надо больше посылать ее учиться. Так и сяк уговаривала: мол, я уже состарилась, тебе пора самой работать в колхозе. Верила: дочь мне слова не скажет поперек. Надеялась я на свое воспитание. Абат, голубушка, и в лицо-то мне прямо не смела поглядеть, нахмуриться не смела. Видать, понимала, каково матери одной растить ее без отца… Или уж знала: баба, длиннополая, у нее смолоду судьба одна — подчиняться… Короче, не причиняла она страдания моему сердцу. И ради этого себя не жалела, на огне готова была сжечь. Вот, верблюжонок мой, как оно было, оказывается. Но я-то поняла слишком поздно, вах, горе мне!..
Старуха прервала свой рассказ. Тихо, листок не шелохнется на виноградных лозах. Только по-прежнему неумолчно распевают соловьи. Мою жену рассказ несчастной Чачнур-эдже, видимо, изумил и растрогал. И не терпится ей поскорее узнать, что же дальше:
— Ваша дочь бросила учебу, потому что вас пожалела, да?
Тачнур-эдже тяжело вздохнула. И плечи у нее задрожали, ссутулились.
— "Песчинки золота не оценил — и самородка не оценишь", так говорится про людей наподобие меня. Стоило ли дочери жалеть меня, да ублажать?
И она дальше повела свой рассказ:
— В тот год я отыскала предлог такой, что никуда не денешься. Ревматизм открылся у меня. Скрутило, что не шевельнуть ни рукой, ни ногой. Вспомнила я все свои знахарские способы, желтый вьюнок высушила, растерла, с табаком смешала. Давай курить. Конечно, толку никакого. Взяла шкуру только что зарезанного барана, обернула себя. Опять ничего. Поясницу себе попросила надрезать, кровь поглядела: мол, нет ли простудного… В общем все зря. Боль не унимается. Другое дело, если б мне лекарства выпить, в воде размешать… Сама-то я знала, что от моих снадобий никакой пользы не будет, однако обманывала себя и дочку, чтобы время оттянуть. Ведь надо же было оторвать ее от учебы…
— Ав селе вашем не было доктора?
— Если б я доктора слушала…, — старуха, видимо, гневалась на себя. Затем продолжала:
— Ну и учителя тоже старались мою дочку не выпустить из рук. Абат в школе-то ходила понурая. Они и проведали, в чем дело. Научили ее. Как-то говорит она мне:
— Мамочка, чем так мучиться, не пойти ли вам к доктору?
Тут я вскинулась:
— Ты что, хочешь труп своей матери привезти из больницы?!
— Да не случится ничего дурного…
— А я как в зеркале вижу: унизить ты хочешь мать свою, когда ее жизнь к концу подходит…
— Мамочка, душа моя, так не говорите!
Упрашивает она меня, руки мне гладит, а в это время нежданно-негаданно является Аккыз, учительница:
— Уважаемая Тачнур, мы решили поместить вас в больницу. А пока не поправитесь, Абат за вами будет присматривать, от учебы ее освободим.
Как о больнице она сказала, опять у меня потемнело в глазах. Ну, а что от учебы дочь освободит, порадовалась я.
— Спасибо, что она за мной присмотрит. А уж с больницей не приставайте ко мне!
Так я и отбрехалась, а болезнь-то не уходит. Пришлось обратиться к доктору. Какое-то он мне лекарство выписал, не вспомнить… "иолотань", "малатам", тьфу! Жжется, окаянное… дочь, однако, за это время учебу все-таки закончила. Как раз вот в такую же пору, как сейчас. Виноград, как говорится, росою лицо свое омыл… Абат, моя доченька, здесь поблизости работала, на шестах лозы подвязывала, паутину смахивала. И заметила я: ходит парень один тут невдалеке. Я подошла вроде бы травы накосить для скотины. Пригляделась — да ведь это сын Атанняза…
Старуха обернулась к моей жене:
— Ты из Кипчака, должна эту семью знать. Керимом зовут парня-то… О чем они беседовали, я не слыхала. А парень как увидал меня, дочери моей сказал одно только словечко. Та стоит вся красная, застыдилась… Тут, голубчики мои, такой у меня в сердце поднялся переполох… Завтра же думаю, тебя сосватаю, иначе не сносить мне позора… Сама дочери пока ничего не раскрываю. Сваты уже приходили, я сказала им: нет, мол, у нас в нынешнем году невесты на выданье. Пожалела я теперь. И когда они прибыли во второй раз, я дала согласие. Назначили цену за невесту: две с половиной тысячи новыми. Думала я, что моей дочери об этом ничего не известно. Только вышло все иначе. Как-то спрашивает она меня:
— Мама, вы это всерьез затеваете?
— Отстань! — крину, зло меня взяло. — Чтоб тебе умереть ощипанной!..
Абат в слезы, обнимает меня:
— Мамочка, милая!.. Ведь я же… я…
— Чего еще?! Ох, чтоб тебе высохнуть!
Она умолкла. Потом вдруг мне на грудь клонит голову, сама покраснела. И говорит:
— Мама, я же Кериму… обещание дала.
Тут я вскочила с места, себе за воротник ухватилась:
— Кормила тебя, берегла, чтобы такое услышать?! Вай, делать-то что мне теперь?.. Люди ведь узнают… — и сама в слезы.
Старуха умолкла, видать, обессиленная, заплакала беззвучно. Губы кривились, жалкой гримасой было искажено лицо, — тяжесть непосильная легла на сердце.
— Верно говорят: "Слепа любовь". Я-то думала: дочь мне перечить не посмеет. А вышло иначе.
— Мамочка, — Абат мне говорит, — неужто вам это в радость — дочь единственную на огне сжигать? Ведь я люблю Керима!..
— Если ослушаешься, — подступаю к ней, — не пойдет тебе впрок мое материнское молоко. Не дочь ты мне тогда!
Тяжело вздохнула она, моя голубушка, головой тихонько покачала. Долго сидела молча, потом прошептала: "Даже увидеть его не смогу…" Оказывается, в то самое время Керим вот сюда пришел, к виноградникам, чтобы проститься с Абат. На другой день с утра отправлялся он в армию служить. Это уж добрые соседи для меня выведали…
Ну, а я в тот же вечер моему старшему брату дала знать, он живо — к будущим сватам. Вместе они дельце-то и сделали… и вот тут было просчиталась я. Слушалась Абат и уважала меня, матушку свою, но любовь-то сильнее. И уже в тот вечер она успела с кем-то из подружек перекинуться словечком. Дескать, за пять полтинников мама собирается меня продать. Я же, мол, Керима одного люблю… Та подружка и побеги в сельсовет, всполошила всех. Да только поздно. С рассветом явились они Абат проведать, а ее уж и след простыл. Еще в полночь за ней от сватов приехали на машине.
Старуха умолкла, подавленная. Улучив момент, жена моя спросила:
— Значит, ваша дочь догадалась, что ее в тот вечер должны были отправить к жениху? И не воспротивилась?
— Если бы догадалась, так, наверное, сыскала бы дорожку, чтобы удрать. Только не предполагала она, чтобы в тот вечер все сделалось…
Тачнур-эдже снова закашлялась.
— После уж приходят, выпытывают у меня, как да что. Важные начальники приходили. Но ничего из меня не вытянули. Не знали, что тут замешаны мои старшие братья. Позже, когда стали спрашивать Абат, она мать свою старуху не опозорила. Не тревожьте, говорит, матушку мою, я сама, говорит, вышла замуж по любви.
Так ли, сяк, месяц она проводит в доме у сватов, возвращается, поглядела я дочь мою — и узнать не могу. В лице ни кровинки, будто тряпка стиранная-перестиранная. Веки аж просвечивают. Вся будто цыпленок, что вот-вот подыхать собрался… Я так себе в ворот и вцепилась: "Вай-эй, да что же это с тобой?! Здорова ли ты, доченька моя?" Она: ничего, мол, одно только словцо и произнесла в ответ. Я предлагаю: давай снадобья какие попробуем, не хочет слышать. Доктора, говорю, давай позовем. Абат мне на это: "Мама, у меня не такая болезнь, чтобы доктор вылечил. Вы не беспокойтесь…" Я вовсе голову потеряла: "Милостивый боже, неужто звезды твои не встретились счастливо?" Кто же мне на это даст ответ?.. Потом я подумала: а может, ребенок родится, глядишь, она и поправится. Только нет, не оправдались мои надежды. Четыре месяца прошло, слегла дочь. И всего-то сказала мне на прощанье: "Мамочка, сердце мое у Керима осталось…" Растерзать я себя хочу за эти слова, в жизни себе не прощу…
И старуха умолкла, глаза помертвели. Для меня и моей жены она стала уже как будто родная. Я знал, что каждое слово для Тачнур сейчас — мученье. Все-таки спросил, как мог спокойнее:
— И что же потом? Ваша дочь поправилась?
Тачнур-эдже ничего не ответила, будто глухонемая. Не шевельнулась, глядела куда-то в одну точку. Моя жена поднялась на ноги, жестом позвала меня: идем! Я тоже встал:
— Прощайте, мамаша…
Она словно и не слышала, не обернулась…
…О трижды проклятые обычаи старины! Подрубили их под самый корень, на истлевших ниточках только держатся. Уж вот, кажется, и не слыхать про них вовсе. Но кто исцелит сердце безутешной матери, несчастной Тачнур-эдже?..
Перевод А. Зырина