Они шли в сторону запада, зажав лопаты под мышками. Большинство — женщины, еще подростки лет тринадцати-четырнадцати да совсем уж преклонные старики. Среди них — Мерген-ага. "Эх, вернулись бы с фронта парни, которые всякое дело разумеют!.." — сокрушенно размышлял он и, обернувшись, хотел, видно, что-то сказать своим спутникам. Но его опередил другой старик, шагавший позади остальных, — длинный, тощий, в легком потрепанном халатишке.
— В… во-во-вот бы н-нам, к-к-как у в… во-военных, — ни к кому не обращаясь, заговорил он хрипло, заикаясь на каждом слове, — те-телогрейку бы но-но… но-венькую, ва-ватную!
Он ладонью смахнул слезы, от холода выступившие на глазах…
— Лепешку бы из тандыра, с колесо величиной, да еще ковурмы с кошачью голову в брюхо закинуть, — сразу отозвался кто-то другой спереди, — оно бы и телогрейки не надо, и никакой тебе мороз нипочем.
— А еще лучше как[4]. Сжуешь в одиночку целый виток — тебе будто угольев горячих насыпали, — сразу перехватил тему разговора еще один старик.
— Ежели бы оно так — уж верно посеяли бы лучше нынешнего…
Толковать дальше про посев охотников не нашлось. Что проку? Как говорится, из одних слов не сваришь плов… Шли молча, опустив головы. Только из женщин одна-две, что побойчее других, — как и все, в выцветших халатах, какие на голову накидывают, а на работе надевают в рукава, в платках до самых бровей, сутулые от вечного переутомления, время от времени поднимали глаза на стариков, ожидая, скажут ли те что-нибудь еще.
— Да уж пора бы вам, уважаемые, — проговорила наконец одна из молодух, — уста нам помаслить да подсластить хоть чем ни придется…
— Еще немного потерпите, — сразу отозвался Мерген-ага, — мужества наберитесь. Будут вам и теплые ватники, и жаркое из годовалого барашка.
Он первым поднялся на берег арыка, русло которого еще с прошлого года было занесено сухими стеблями лебеды, верблюжьей колючки. Остановился, не спеша огляделся. Ширина арыка — метра два, да глубина — приблизительно метр. Чтобы установить, как глубоко промерзла земля, Мерген-ага с силой отвесно ударил в нее лопатой. Раздался звон, лопата подпрыгнула кверху.
— Вся промерзла, — обеспокоенно пробормотал старик.
В ту же минуту из русла арыка, который срезал в этом месте устье магистрального канала Гатакар, образовывал колено и тянулся далеко на юго-запад, взметнулся к небу густой дым с пламенем. Это пришедшие на очистку русла подпалили сухие травы — чтобы хоть немного обогреться и оттаять промерзшую землю. Мерген-ага — старший над ними — от места, где зажгли костер, начал отмерять каждому участок для работы. Немного погодя вдоль всего русла слышался только лязг железа о мерзлую землю да глухой стук комьев, которые взлетали на гребни вдоль обоих берегов и отсюда сыпались вниз, на плечи работающих. Чтобы удобней было копать и швырять землю кверху, все они — мужчины в длинных чекменях, женщины в халатах — полы одежды подвернули себе под пояс.
— Не подкапывайтесь под откосы, — наставлял Мерген-ага, с особой заботой приглядываясь к молодым, у которых еще кости не окрепли. — Прямей срезайте землю, прямей, отвеснее!
— Вай, до крови ладонь мне натер черенок лопаты! — пожаловался кто-то из подростков.
— А ты пот со лба возьми на ладонь да размешай не торопясь, — посоветовала, не поднимая головы, одна из женщин постарше.
Один из парней, с виду лет четырнадцати, в этот день работал без настроения. Он совался то в один, то в другой конец отмеренного ему участка, а то вообще бросал лопату и выбирался наверх, на самый гребень рва. Наконец кто-то заметил и открыто, злобно посмеялся над ним.
— Был бы мой отец здесь, — сразу вскипел парень, — он бы тебе показал, как насмехаться!
Видно, он вконец расстроился. Рукавом халата утер слезы на глазах, потом нос — и, похоже, готов был направиться прочь от арыка. Но тут к нему подошел Мерген-ага.
— Ты, паренек, не перекладывал бы лопату из одной руки в другую, — заговорил старик таким тоном, будто ничего особенного не заметил. — Крепко держи, точно сам Азраил — посланец божий! Ведь не зря сказано: камыш слабо ухватишь — ладонь себе порежешь. Так и здесь: себе же ногу размозжишь, коли лопату крепко держать не станешь.
Сам он принялся помогать парню — стал на его участке копать грунт, выбрасывать наверх сухие стебли. Поработав немного, спросил как мог ласково:
— Ну, а письма получаешь от отца?
Парнишка не ответил, только шмыгнул носом и, воткнув лопату в землю, стал глядеть куда-то в сторону.
— Мужества им там побольше бы, верблюжонок мой, мужества, — снова заговорил Мерген-ага. — Пока еще неясно, что там к чему, чем кончится… А наше дело — работать, пояса потуже затянув. Труд — он все преодолеть сумеет.
Похоже, парнишка уразумел суть наставлений старого Мергена. Приободрился, голову поднял. За черенок лопаты ухватился покрепче. Отправился на дальний край отмеренного ему участка и принялся копать, вкладывая в работу всю силу.
— Братец, ты мне все глаза песком запорошил, — минуту спустя пожаловался старик, работавший с подветренной стороны от него. — Вот уж верно говорится: лучше лошадь у меня отними, чем силу…
Парень в первую секунду даже опешил, остановился, подался назад.
— И по-другому говорят, верблюжонок мой, — сразу смекнув, в чем дело, откликнулся Мерген-ага и осуждающе глянул на старика. — Ежели сам не управляешься — ох и много таких, кто глаза тебе песком засыпает…
— Эх, будь ты проклята! — с досадой выругался еще один из работающих, без пользы ударяя лопатой по глубоко промерзшей, так и не оттаявшей земле. — Если б сюда лом или кирку…
— Это ты брось — если бы да кабы, — снова послышался голос Мергена-ага. — Сделаем, своего добьемся — вот и весь наш разговор!
Отряхнув полы своего халата от песка и пыли, он направился было в другой конец работающих — на очистке. Но вдруг остановился, ладонь козырьком приложил ко лбу:
— Бех… вроде вон там, в зарослях, чей-то тельпек островерхий виднеется?
Ему никто не ответил — со дна арыка ничего не видать вокруг. Присмотревшись, Мерген-ага хотел высказать предположение — кто же там может быть. Но мальчуган в островерхом тельпеке уже выскользнул из зарослей сыркына и, с трудом переводя дух, приблизился к арыку.
— Бушлук! — тонким голосом, ни к кому в отдельности не обращаясь, выкрикнул он. — Бушлук за добрую весть! Селим приехал!..
Все будто по команде бросили работу, многие сразу стали карабкаться на откосы, вылезать на валы вдоль берегов, вытягиваясь здесь в длинную вереницу: остальные последовали их примеру. Все как один уставились на парнишку, как будто видели не его, а Селима. Слышались радостные восклицания, лица у людей посветлели. В первые минуты никто не мог произнести ни слова. Первым заговорил Мерген-ага.
— Бе-е, неужто? — спросил удивленно и сам ответил: — А чего ж, вполне возможно! Ну прямо будто мир сделался шире, светом озарился!.. А ты, парень, — он обратился к пришедшему, — сам видел Селима?
— Ну, конечно!
— И как он, здоров?
Парень лупал глазами, не зная, что ответить. А Мерген-ага уточнил вопрос:
— Шинель на нем как… ты не заметил? Пустой рукав не болтается?
Мальчуган только плечами пожал.
— Да-да т…т-ты, Ме-ме-мерген, б…бо-бога благодари, что ж-ж-живым-то вер-вернулся! — не выдержал старик-заика, выразив, как умел, общую радость.
— Может, он на костыле? — не отставал от парнишки Мерген-ага.
— С палкой, — ответил тот. И наконец, отдышавшись, рассказал, что успел узнать. Оказывается, первый раз Селима ранило в бок. Три месяца пролежал в госпитале и, когда поднялся, снова был отправлен на фронт. Ранили его второй раз, пуля задела берцовую кость левой руки. Тут-то его, подлечив немного, врачи отпустили домой — до полного выздоровления.
— Хм, это хорошо, — заключил Мерген-ага и снова спросил: — А орден есть у него?
Парнишка показал сперва себе на грудь, потом на тельпек:
— Вот тут — две штуки. И еще на шапке звезда.
Мерген-ага, видимо, был удовлетворен. Расправил плечи, по-молодому сверкнул глазами. Он почувствовал, что озяб, покрасневшие руки стал совать в карманы халата, штанов. Но вот густые брови у него снова сдвинулись, по широкому лицу пробежала тень. Он быстрым взглядом окинул всю свою бригаду, сгрудившуюся вокруг него. И люди поняли чувства старика — те, на ком он останавливал взгляд, смущенно отворачивались.
— Ай, что ж, тут ничего плохого нет! — как бы про себя проговорил он наконец. — В нынешнее время чему дивиться… Ну а ты, сынок, — он хлопнул парнишку по плечу, — добрую весть нам принес, верно. И бушлук от меня непременно получишь. Я сам под вечер занесу к вам домой, что найдется… денежку серебряную, чтобы ты халвы себе купил. А теперь не мерзни тут, беги! Мы поглядим, быстро ли побежишь.
Шмыгнув покрасневшим носом, мальчуган со всех ног пустился в сторону села.
Люди смотрели ему вслед, и у каждого легко становилось на сердце. Мерген-ага продолжал хмуриться — работа стоит… В то же время он понимал: сейчас людям требуется отдых, им нужно поговорить, поделиться радостями и горестями. Он махнул рукой: отдыхать! Мужчины, кто где стоял, присели на корточки или привалились к валу, закрутили цигарки с едким самосадом, задымили чуть не все враз. Женщины сгрудились на дне в половине вычищенного арыка, куда не достигал холодный ветер, многие вынули из мешочков моток пряжи, спицы — и даже здесь, в короткие минуты передышки, пошла привычная работа: вязали шерстяные носки, варежки для тех, кто сейчас далеко-далеко от родных мест. Как водится, тут и разговоры, кто о чем.
— А девушка! — обернулась одна из женщин к соседке. — Ты не слыхала, кто за дочуркой-то Селимовой приглядывает?
— Да неужто ты не помнишь? — отозвалась та. — Разве не мы сами поручили сиротку той… Люся ее зовут. Русская тетка, что ходит за свиньями…
— А, девка! — тотчас подала голос еще одна. — Так ведь у самой Люси младенец годовалый.
— Ну и что? Думаешь, двоих не накормит, не пригреет?
— Люся, если сама согласилась, — вступил в беседу один из мужчин на самой кромке берега, — так уж двух ребятишек прокормить сумеет, будьте уверены.
— Ха, да у нее молока — на десятерых!..
Тотчас женщины приглушенно, однако с оживлением шушукались. Многие склонялись к мысли: пусть женщина и молодая, что залюбуешься — это пожалуй, еще не значит, что молока в ней такое уж изобилие.
— Не о том вы толкуете, — степенно заметила одна из женщин постарше. — Коли она с любовью да лаской к ребятишкам — то и выходит их лучше не надо.
— Если б не с любовью да лаской, — поддержала еще одна, — то не взвалила б себе на плечи ответственность за чужого-то ребенка…
— Послушай-ка, Мерген, — сильным, низким голосом, перекрывая остальных, окликнул бригадира дородный старик, — не знаешь, есть родственники у самого Селима либо у его жены покойницы?
— Родственники ему, — отозвался тот, — мы все, сверстник! Вот соберемся с силами, по-родственному его встретим да приветим, чтобы спокойно и без забот мог отдохнуть человек. А потом…
— Это-то верно, примем его как родного. А там еще и женим общими силами, если аллаху будет угодно. Только я хотел бы узнать, близкие-то родственники есть у него, хоть кто-нибудь?
— Да уж не один он же на земле. Только не могу я назвать ни одного из его родичей. Потому, сказать проще, не видел.
— Хмм, разве что… Ай, живым-здоровым пришел, вот и ладно!
Селим женился поздно, лет тридцать ему тогда сравнялось. И в первый же месяц войны ушел на фронт. Жена осталась больная — что-то у нее неладное было с ногой. Родила дочурку, а сама три месяца спустя умерла. В первое время не нашлось никого, кто позаботился бы о малютке. Вот тогда-та за дело взялся Мерген-ага.
— Хоть и нельзя сказать, что наш Селим без роду-племени, а вот видишь — заковырка получилась, — сказал он. — Но такого у нас быть не должно!
И сразу отправился к Люсе, эвакуированной; она в то время только что приехала откуда-то издалека с грудным ребенком, в колхозе ее определили ухаживать за свиньями — для дехкан дело это непривычное. Потолковал старик с Люсей — уж как они только поняли друг дружку? — и та согласилась взять к себе осиротевшую дочку Селима.
— Ой, да какая пригоженькая! — всплеснула она руками, когда ей принесли девочку. Так и досталось малышке имя: Овадан — Красавица.
Многие из тех, кто в морозный февральский день вышли на очистку арыка, хорошо помнили эту историю. И теперь с разных сторон поддержали Мерген-ага:
— Поможем Селиму, чего там!
— Ежели все за одно — и свадебный той ему закатим.
— Уж ребенка-то не покинули — и не покинем, сиротой не оставим…
— Что сумеем — все сделаем для него!
В долгие месяцы войны, когда мужчин в селе почти совсем не осталось, до чего радостными бывали встречи с каждым, приехавшим с фронта! При этом люди закидывали прибывшего вопросами — не встречал ли, дескать, отца, брата моего, сына, мужа или возлюбленного? С надеждой вглядывались в лицо солдата — как будто он мог знать обо всех одоносельчанах, которые воюют; каждый стремился повидать его, послушать рассказы. Вот и теперь люди, с мечтой о подобной встрече, торопились поскорее завершить очистку арыка, дойти до метки, установленной суровым Мерген-ага…
Когда в колхозе завершили очистку арыков, приступили к пахоте. Техника небогатая — девять сох, да еще три допотопных омача. Вот ими-то, впрягая верблюдов, быков, сохранившихся захудалых клячонок, следовало вспахать всю посевную площадь под зерновые.
— Дурбиби, крепче нажимай! — время от времени на ходу бросал Селим девушке, что держалась за рукоятки омача. Сам фронтовик, припадая на правую ногу, вел в поводу упряжных быков, подхлестывал их прутом. Когда оступался на раненую ногу, стиснув зубы глухо стонал: ымм!..
— Селим! — уже не в первый раз окликала его Дурбиби. — Не утруждай себя, ведь больно, поди, ноге раненой! Ну зачем ты отпустил погонщика? Позови его! А за ручки я сама буду держаться, уступи мне!..
— Да ничего мне не сделается, Дурбиби, — ритмично взмахивая прутом, успокаивал ее Селим. — На фронте и не такое приходилось видеть.
— Потому-то ты на столько дней прижился в доме у той женщины? — она взяла прут у него из рук.
— На целых семнадцать дней, — в тоне девушки он уловил обиду. — Конечно, я у нее в доме был чужой… Но уж она, какие только были снадобья, не жалела для моей раны. Да и покормить… случалось, у ребятишек отнимет — а сама мне. Как вспомню, будто и нога не так сильно болит.
Сколько ни нахлестывала волов Дурбиби, они все равно тащились будто через силу. И песок, переворачиваемый лемехом омача, словно нехотя накрывал заранее рассыпанное вдоль борозды зерно. А в это время погонщик волов — тот самый парнишка, которому так не хотелось работать на очистке арыка, — полеживал себе на меже с краю поля.
— Эй, парень! — окликнула его Дурбиби, когда упряжка приблизилась к этому месту. — Что у тебя, совсем нет стыда? Разве не знаешь, у Селима нога больная?
Парень, ни слова не говоря, поднялся, шагнул к ней. Потянулся к рукояткам омача, за которые держался Селим.
— Давай на свое место! — прикрикнула на него Дурбиби, выпуская уздечку, сама переходя к омачу. Но Селим не отдал рукоятки. Только скинул с плеч шинель, протянул девушке. А сам на волов: чув-в!
— Ты зачем это? — воскликнула она, не зная, куда деть шинель. — Холодно ведь, простынешь! — Поглядела на его спину, встревожилась еще сильнее: — Селим, ты ж весь вспотел. Не снимай!
— Да не будет мне ничего! А ну, парень, тяни. Хайт, чув-в-в!..
Волы, тяжело раскачиваясь, потащили омач. А Дурбиби осталась у межи, она как бы против волн принюхивалась к запаху мужского пота, исходившего от шинели. Сама все глядела вслед Селиму, который удалялся, двигаясь вдоль борозды.
"Не растравил бы рану!" — думала о нем с чисто материнской заботой.
Когда Селим, дойдя с упряжкой до края поля, крикнул на волов: "Гайт, заворачивайте!" — Дурбиби вздрогнула, застеснялась.
— Тяжелая наверно, — обернувшись, проговорил Селим. — Кинула бы ты ее на межу!
Оставив омач, подошел к девушке, взял шинель, надел внакидку и зашагал к другим пахарям. Дурбиби, подойдя к омачу, взялась за рукоятки, но из-под приспущенных век все глядела вслед Селиму. "А шинель-то, как ему идет!" — думала про себя.
— Ты, что, спишь на ходу? — прикрикнула она, обращаясь к парню — погонщику волов. — Если душа в тебе живая, так погоняй! У меня уж и так руки отрываются…
— Ну и голосок у тебя! — недовольно проворчал парнишка. — Прямо аж сердце у меня готово лопнуть…
— Не приведи бог! — издали пошутил Селим. — Верно, полегче б тебе нужно работенку.
Дурбиби ничего не говоря, все смотрела ему в спину. А он уже подошел к тому краю поля, где закончили пахоту и теперь женщины с ребятишками борону тянули по бороздам.
— Посильней нажимайте! — посоветовал он детям, что стайкой расселись на дощатом помосте бороны. — Тогда земля влагу лучше сохранит, пока вода пойдет по каналу.
Не довольствуясь этим, он с гурьбой мальчишек отыскал увесистый камень и закатил его на борону.
— Мергеи-ага, — затем обратился он к старику, ведшему верблюда. — Ну-ка и мне дайте недоуздок, поведу немного.
— Ты бы не перенапрягался, братец, — посоветовал Мерген-ага, передав недоуздок и шагая рядом. — А вообще, не скрою, на весь год доля декханина бывает в одном-единственном дне.
— Я в районе задержался по пути, был на собрании, — начал рассказывать Селим. — Там руководители обещали: поможем, дескать, вашему колхозу. Ну, ежели повезет, урожай добрый снимете в нынешнем году, прорехи долатаете. У меня вся надежда, Мерген-ага, на зерновые.
— Но ведь еще и вода тоже!
— Тут найдем средство!
— Только бы самим не оплошать…
— Вот это верно, Мерген-ага, выдержка требуется.
Ещё в тот день, когда Селим приехал, старик первым явился к нему в дом. Как водится, поздравил с благополучным прибытием. Потом короткую молитву прочел в помин усопшей жены.
— Не убивайся, братец, — посоветовал ему. — Все устроится, потерпи только малость. А там и дочку к себе возьмешь.
— Да, конечно, — покивал тогда головой Селим.
И вот сейчас Мерген-ага, не щадя фронтовика, снова хотел было заговорить об этом. В последний миг передумал: "Закончим сев, тогда уж…"
— Отдохни-ка теперь, а недоуздок мне давай. Тебе вредно утомляться.
— Мерген-ага, да я вовсе не устал! — отдав недоуздок, Селим пошел к другим пахарям.
— Огрехов не оставляйте! — вскоре послышался его голос. То и дело он сам брался за рукоятки омачей. И пахари, с которых горячий пот сыпался градом, глядели на него с завистью и уважением.
Селим чувствовал на себе эти вгзляды. От них он ощущал бодрящую легкость во всем теле. И потому, когда ближе к обеденному перерыву, колхозники один за другим потянулись к полевому стану, он снова подошел к упряжке, на которой работала Дурбиби.
— Пойди-ка чаю выпей, отдохни, — предложил он девушке, решительно берясь за рукоятки омача. — Мне тоже поработать хочется.
— Селим-ага! — позвал парнишка-погонщик. — И нам бы пора на стан. Похлебки могут не оставить!
— Оставят. А нет — на фронте, бывало, по неделям голодали, ничего…
— Вех!..
— Вот тебе и "бех!" Погоняй волов-то. А ну, чув-в!.. И потом, брось ты это "ага!".
Он искоса поглядел на Дурбиби, которая все не уходила — слушала, носком сапога ковыряла землю. Добавил с усмешкой:
— А то, гляди, девушки станут говорить: вах, какой старый у нас председатель колхоза!
— Ай, я ничего…
— То-то! Вон Дурбиби, верно, уж подумала так…
А она, все еще не уходя к стану, размышляла о другом: "По неделям, говорит, голодали. Видать, натерпелся, иначе бы не вспомнил…"
Селим с упряжкой шел и шел вперед, спотыкаясь о комья земли, вывороченные корни, стебли сухой травы. "Дурбиби уже подумала…" — вспомнив это, девушка направилась к полевому стану.
— А, девка! — изумленно округлила глаза первая же из женщин, работать, а сама только любуешься? Разве не так?
— Чего ж ей, — откликнулась дородная повариха, разливавшая похлебку в деревянные плошки.
Дурбиби вся напряглась, кровь хлынула в лицо. Словно ее ударили…
— Да… я его прошу: дай, мол, помогу, а он… — начала она оправдываться, но в сознании стучало: "Вот оно! Я к раненому с заботой, ничего дурного не было в мыслях…"
— Право, ему тяжело, бедняге, — вставила еще одна женщина.
— Уж это верно. А у самого глаза вон какие — так и горят!
— Это у кого же? — Селим прихрамывая, неслышно подошел к стану вместе с парнишкой-погонщиком.
— Селим-джан, — смутившись его неожиданным появлением, за всех ответила повариха. — Да уж не красней ты, ровно молодуха. Поди, налью тебе похлебки!
У каждого из работающих в поле была припасена деревянная либо глиняная миска. Только у самой поварихи — миска с выщербленным краем.
— Вах-эй! — женщина повертела ее в руках, обратилась к обедающим: — Ну-ка, освободилась у кого посуда? Неладно гостю подавать такую.
Освободилась у Мергена-ага мелкая деревянная плошка. Вылизав остаток похлебки, он проговорил:
— Вылижу — не наемся, залатаю — не оденусь. А все равно — оставлять негоже… На-ка, гостю нашему налей до краев!
Он протянул плошку поварихе.
— Давай, давай! — подбодрил Селим, заметив, что та колеблется. — Нашлась посуда, лучше и не нужно!
"Вот молодчина!" — про себя порадовался Мерген-ага. Ладонью вытер усы, ласково глянул на Селима:
— Так что, братец, получим ли мы трактор наконец?
— Ох, про это даже и снится! — попробовал отшутиться Селим.
— Сам говорил: в районе, мол, на большом собрании…
— Мерген-ага, — Селим стал серьезным, — уже говорил я старикам нашим и снова повторю, вам отдельно: для меня взять на свои плечи ответственность за колхоз и всех колхозников — лучшего не надо, все равно что в озеро медовое меня окунули. Но уж конечно — не с омачом да сохой увидим мы светлые дни! Гусеничный трактор мне в районе обещали, не сегодня — завтра. Думаю, верить можно.
— Хай, вот хорошо-то!
— Не сглазить бы!..
— Говорят, гусеничный — даже лучше, чем СТЗ. Селим — он сумеет!
— Братец Селим, гляди, какую мне косточку дали из дому. Ну-ка протягивай плошку!
— Да вы что! Ешьте сами, пахота ведь еще не закончена…
Перевод А. Зырина