Теперь это.

— Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!

— Не очень по-дамски.

Лэраби вытянул шею через моё плечо. Я отступила в сторону. Позади нас Бойд продолжал своё бешенство, а Райан — попытки успокоить его.

— Зато очень уместно, — Я прихлопнула комара, который обедал на моей руке.

Лэраби сунул голову в уборную, быстро отдёрнул её обратно.

— Может быть, Бойд просто сошел с ума от запаха.

Я нахмурилась, глядя на спину Лэраби.

— Возможно. Но ты захочешь это проверить, — сказала я. — Убедись, что никто не мочился на Джимми Хоффу.

— Здесь никто ни на кого не мочился уже давно. — Лэраби позволил двери захлопнуться. — Последний грандиозный слив, вероятно, произошел во времена Эйзенхауэра.

— Что-то портится в этой яме.

— Ага.

— Предложения? — Я смахнула мошек тыльной стороной руки.

— Экскаватор-погрузчик, — сказал он.

— Мы можем сначала заглянуть в дом, попытаться определить, когда Фермер Джон разорился на внутренний водопровод?

— Найди мне одну человеческую кость, и я прикажу криминалистам делать крупные планы под раковиной.

Пястная кость обнаружилась на седьмом черпаке.

Джо Хокинс, Райан и я работали над уборной уже три часа. Ведро за ведром яма отдавала свое сокровище.

Это сокровище состояло из осколков битого стекла и фарфора, обрывков бумаги, кусков пластика, ржавой утвари, костей животных и галлонов густой, черной органической массы.

Оператор экскаватора-погрузчика черпал, выгружал и ждал. Хокинс сортировал кости в одну кучу, бытовой мусор — в другую. Райан переносил ведра с компостом на моё сито. Я просеивала и рылась.

Мы становились оптимистичными. Скелетная часть сокровища выглядела строго нечеловеческой и чисто кулинарной. И, в отличие от находки Бойда у живой изгороди Макрэни, кости из уборной были лишены тканей.

Эти животные были мертвы очень давно.

Пястная кость обнаружилась в 3:07 вечера.

Я смотрела на неё, ища хоть что-то, что позволило бы мне сомневаться.

Сомнений не было. Кость была частью большого пальца. Большого пальца, который мог голосовать на дороге, накручивать спагетти, играть на трубе, писать сонет.

Я сдалась и закрыла глаза.

Услышав шаги, я открыла их. Лэраби обходил кучу обломков, которая всего несколько часов назад была надворной постройкой.

— Как там Бойд? — спросила я.

— Наслаждается прохладным напитком на передней лужайке. Чау — неплохая компания.

Увидев моё лицо, его улыбка испарилась.

— Что-то нашла?

Я подняла руку и приложила пястную кость к основанию моего большого пальца.

— Черт.

Райан и Хокинс присоединились к нам у сита.

— Черт, — Райан повторил за Лэраби.

Хокинс ничего не сказал.

Оператор экскаватора-погрузчика поставил пятку на панель управления, откинулся назад и отпил глоток воды из бутылки.

— И что теперь? — спросил Лэраби.

— У копателя деликатное прикосновение, — сказала я. — И яма довольно хорошо соответствует форме ковша. Думаю, мы можем продолжать в том же духе. Что бы там ни было, вряд ли будет повреждено.

— Я думал, ты ненавидишь экскаваторы-погрузчики?

— Этот парень хорош.

Мы все взглянули на оператора. Он выглядел так, будто, возможно, мог бы быть менее заинтересован. Но только с помощью серьезных фармацевтических средств.

Вдали прогремел гром. Небо теперь было темным и угрожающим.

— Сколько ещё? — спросил Лэраби.

— Я начала видеть стерильный подпочвенный слой в последних нескольких черпаках. Мы близки ко дну.

— Хорошо, — сказал Лэраби. — Я пущу криминалистов в дом.

Он выпрямился.

— И Тим? — сказала я.

— Да?

— Возможно, сейчас самое время подключить отдел по расследованию убийств.

Мы закончили, когда с неба начали срываться капли.

Я подняла подбородок, благодарная за прохладную влагу на лице.

Я была измотана и не верила. Столько работы, и как раз тогда, когда я больше всего хотела быть свободной.

Бабуля не посочувствовала бы. Родившись на «старой дернине» (auld sod) и воспитанная монахинями, старушка имела уникальную точку зрения на секс, особенно на секс, не освященный приходским священником.

Нет брака, нет «буги-вуги». За свои восемьдесят девять лет на земле она никогда не отступала от этой позиции и, насколько мне известно, никогда не одобряла исключений.

Обхватив себя руками за талию, я наблюдала, как Райан упаковывает кости животных в мешок Hefty.

Я смотрела, как Хокинс запечатывает человеческие останки в пластиковый контейнер, достает из сумочки-зиплок форму отслеживания тела и начинает заполнять данные.

Адрес, где был обнаружен покойный.

Хорошо. Это у нас было.

Имя покойного. Возраст. Раса. Пол. Дата смерти.

Все эти строки оставались пустыми.

Состояние тела.

Скелетировано.

Если быть точной, череп и нижняя челюсть, три шейных позвонка и кости, составляющие большую часть правой и левой кисти.

Мы просеивали и просеивали снова, но это всё, что обнаружилось.

Хокинс сверил номер на бирке с номером в форме, затем бросил бирку в пластиковый контейнер.

Я осмотрелась. В этом месте был убит человек. Жертве отделили голову и руки и бросили в уборную, а тело выбросили где-то в другом месте.

Или убийство произошло в другом месте, а голову и руки принесли в уборную для утилизации?

В обоих случаях это распространенный паттерн. Избавиться от головы, избавиться от рук. Нет зубов. Нет отпечатков пальцев.

Но на ферме в сельском округе Мекленберг?

Я закрыла глаза и позволила дождю падать на лицо.

Кто эта жертва?

Как долго части тела находились в уборной?

Где остальная часть трупа?

Почему две кости кисти были похоронены вместе с медведями? Была ли бойня животных связана с убийством человека?

— Готова?

Голос Райана вернул меня к реальности.

— Что?

— Всё загружено.

Когда мы вышли к передней части участка, я увидела, что к машинам и фургонам на обочине присоединился белый «Таурус». Из стороны водителя выходил крупный мужчина, сигарета болталась в углу рта.

Высокий, долговязый мужчина раскладывался из пассажирского сиденья, ступни расставлены, длинные, костлявые пальцы упираются в дверную раму.

Лэраби обменялся парой слов с мужчинами, когда они с Хокинсом проходили мимо них по пути к своим машинам.

— Отлично, — пробормотала я про себя.

— Что? — спросил Райан.

— Ты вот-вот встретишь Траляля и Труляля.

— Это не очень милосердно.

— Ринальди в порядке. Слайделл не прошел бы кастинг для Джерри Спрингера.

Худой Слайделл выдохнул струю дыма, отбросил окурок, а затем они с партнером направились к нам.

В то время как Слайделл тяжело двигался, Ринальди, казалось, двигался рывками и остановками. Ростом шесть футов четыре дюйма и весом чуть больше 160 фунтов, мужчина выглядел как ходулист, одетый от Hugo Boss.

Худой Слайделл и Эдди Ринальди были партнерами девятнадцать лет. Никто в участке не мог понять их притяжения.

Слайделл был неряшлив. Ринальди был аккуратен. Слайделл питался чистым холестерином. Ринальди ел тофу. Слайделл любил пляжную музыку и рок-н-ролльные олдскулы. Ринальди был строго привержен опере. Чувство моды Слайделла склонялось к распродажам (blue-light special). Костюмы Ринальди были сшиты на заказ.

Попробуй разберись.

— Эй, Док, — сказал Слайделл, вытаскивая скомканный носовой платок из заднего кармана.

Я ответила на приветствие.

— Не столько жара, сколько влажность, а? — Он провел по лбу пожелтевшей тканью, засунул ее обратно тыльной стороной пальцев.

— Дождь должен охладить воздух.

— Если Господь позволит.

Кожа на лице Слайделла выглядела так, будто её сильно натянули вперед, а затем отпустили. Она свисала полумесяцами под его щеками и глазами, и опускалась от края челюсти.

— Доктор Бреннан. — Волосы Ринальди были тонкими и проволочными на макушке и торчали от кожи головы, как у одного из персонажей «Мелочи пузатой» (Peanuts). Я никогда не могла вспомнить. Это был Лайнус или Пигпен? Хотя Ринальди был без пиджака, его галстук был тщательно завязан.

Я представила Райана. Пока мужчины пожимали друг другу руки, Бойд неторопливо подошел и обнюхал промежность Слайделла.

— Бойд! — Схватив его за ошейник, я оттащила собаку назад.

— Ух ты, девочка. — Слайделл наклонился и потрепал Бойда за ушами. Спина его рубашки была пропитана потом в форме буквы «Т».

— Его зовут Бойд, — сказала я.

— Нет новостей по делу Бэнксов, — сказал Слайделл. — Малышка-мамаша всё ещё в бегах.

Слайделл выпрямился.

— Значит, ты нашла труп в сортире.

Лицо Слайделла оставалось вялым, пока я описывала останки. В какой-то момент мне показалось, что я увидела искорку в глазах Ринальди, но она пришла и ушла так быстро, что я не могла быть уверена.

— Дай мне понять правильно. — Слайделл звучал скептически. — Ты думаешь, что кости, которые ты нашла в могиле, принадлежат одной из кистей, найденных тобой в помойке.

— Я не вижу причин думать иначе. Всё совпадает, и нет дубликатов.

— Как эти кости выбрались из помойки и оказались среди медведей?

— Это похоже на вопрос для детектива.

— Есть ли предположения, когда жертву туда скинули? — Слайделл.

Я покачала головой.

— Есть ли представление о поле? — спросил Ринальди.

Я сделала быструю оценку. Хотя череп был большим, все половые индикаторы были досадно промежуточными. Ничего массивного, ничего изящного.

— Нет.

— Раса?

— Белый. Но мне нужно это подтвердить.

— Насколько ты уверена?

— Довольно уверена. Носовое отверстие узкое, переносица высокая, скулы прилегают к лицу. Череп выглядит классически европейским.

— Возраст?

— Скелетное созревание в пальцах завершено, зубы показывают минимальный износ, черепные швы — минимальное сращение.

Ринальди вытащил кожаный блокнот из кармана рубашки.

— Что это значит?

— Взрослый.

Ринальди записал это.

— Есть еще одна маленькая вещь.

Оба мужчины посмотрели на меня.

— В затылке две пулевые отверстия. Мелкий калибр. Вероятно, двадцать второй.

— Мило, что ты приберегла это напоследок, — сказал Слайделл. — Небось, не нашла дымящегося пистолета?

— Нет. Ни пистолета. Ни пуль. Ничего для баллистики.

— Почему Лэраби сваливает? — Слайделл кивнул в сторону припаркованных машин.

— У него сегодня лекция.

Ринальди подчеркнул что-то в своих заметках и вставил ручку в слот.

— Может, зайдем внутрь? — спросил он.

— Я буду через минуту.

Я стояла, слушая, как дождь стучит по листьям магнолии над головой, бессознательно оттягивая неизбежное. Хотя ученый во мне хотел знать, кого мы вытащили из уборной, другая часть меня хотела отвернуться, не принимать участия во вскрытии очередного убийства.

Друзья часто спрашивают: «Как ты можешь постоянно иметь дело с останками смерти? Разве это не обесценивает жизнь? Не делает жестокую смерть обыденной?»

Я отмахиваюсь от вопросов стандартным ответом о СМИ. Все знают о насильственной смерти, говорю я. Общественность читает о поножовщинах, перестрелках, авиакатастрофах. Люди слышат статистику, смотрят кадры, следят за судебными процессами по Court TV. Единственная разница? Я вижу эту бойню ближе.

Это то, что я говорю. Но правда в том, что я много думаю о смерти. Я могу быть довольно философской по отношению к трудным случаям, когда люди уничтожают друг друга как часть своего «бизнеса». Но я никогда не могу избежать чувства жалости к молодым и слабым, которые просто случайно попали на пути какого-то психопата, слушающего голоса с другой планеты, или какого-то наркомана, которому нужны пятьдесят долларов на дозу, или к по-настоящему невинным, которые по своей вине оказались не в том месте не в то время и были поглощены событиями, которых не понимали.

Мои друзья интерпретируют мое нежелание обсуждать мою работу как стоицизм, или профессиональную этику, или даже как желание пощадить их чувства. Это не так. Это больше касается меня, чем их. В конце дня мне нужно оставить эти трупы холодными и безмолвными на их нержавеющей стали. Мне нужно о них не думать. Мне нужно почитать книгу, или посмотреть фильм, или обсудить политику или искусство. Мне нужно восстановить перспективу и напомнить себе, что жизнь предлагает гораздо больше, чем насилие и хаос.

Но в некоторых случаях эмоциональную «брандмауэр» поддерживать сложнее. В некоторых случаях мой разум возвращается к чистому ужасу произошедшего, независимо от того, какие рационализации я строю.

Пока я смотрела, как Слайделл и Ринальди идут к дому, в моей голове прозвучал тихий голос.

«Будь осторожна, — прошептал он. — Это может быть один из тяжелых случаев».

Поднялся ветер, взволновав сухие листья и цветы магнолии у наших ног и взметнув кудзу волнистыми зелеными волнами.

Бойд танцевал вокруг моих ног, глядя то на меня, то на дом, то снова на меня.

— Что?

Собака заскулила.

— Трус.

Бойд набросится на ротвейлера, не моргнув глазом, но грозы пугают его до полусмерти.

— Заходим? — спросил Райан.

— Заходим! — ответила я контральто в стиле Уолтера Митти.

Я рванула к дому. Райан последовал за мной. Бойд обогнал нас.

Когда я вскочила на крыльцо, сетчатая дверь открылась, и в проеме показалось лицо Слайделла. Он отказался от сигареты и теперь жевал деревянную зубочистку. Прежде чем заговорить, он покатал зубочистку большим и указательным пальцами.

— Ты обосрёшь свои Calvin Klein, когда увидишь, что здесь.

ТЕМПЕРАТУРА В ДОМЕ БЫЛА ЗНАЧИТЕЛЬНО ВЫШЕ СОРОКА ГРАДУСОВ. Воздух был затхлый и плесневелый, с запахом «здесь-давно-никто-не-жил».

— Наверх, — сказал Слайделл. Он и Ринальди исчезли через двойной дверной проем прямо по курсу, затем я услышала, как над головой задвигались ботинки.