Господин Умбах и впредь был расположен к крайней сговорчивости и проявлял учтивость.

Он продемонстрировал Хайнлайну установленные повсюду в здании «жучки» и камеры, благодаря которым был прекрасно осведомлен не только о происходящем в соединительном коридоре, но и о всех передвижениях в холодильной камере. Хайнлайн оказался не единственным, кто пребывал в блаженном неведении: даже Адам Морлок так и не заметил, что на протяжении долгих месяцев находился под неусыпным наблюдением тайного агента. Однако это открытие могло служить лишь слабым утешением. Куда болезненнее была последняя – и, быть может, самая жестокая – ошибка в суждении: она касалась его самого. Это служило слабым утешением, ибо Хайнлайн столкнулся с последней, но самой роковой своей ошибкой – на этот раз в оценке самого себя.

Многие ночи он, раздираемый угрызениями совести, ворочался без сна на своей узкой постели. Он винил себя в смерти всех этих людей, но в конце концов списал все на свою безобидную доверчивость (даже в гибели бедного пса обвинял лишь собственную наивность), ведь сам он, по крайней мере, непосредственно к их кончине руки не приложил. И вот теперь перед ним возникли противоположные доводы.

В ту ночь, когда погибла госпожа Роттман, Хайнлайн заметил какое-то движение за дверью квартиры господина Умбаха. Как впоследствии выяснилось, тот оказался невольным свидетелем того, как Хайнлайн с помощью Марвина спускал в подвал тело своего отца, и из-за щели в занавеске проследил за тем, как их застала на лестнице госпожа Роттман. Он подтвердил, что Хайнлайн встал заслоном перед Марвином и сделал едва различимый, но недвусмысленный жест защиты, а также видел, как госпожа Роттман действительно оступилась. Но вовсе не споткнулась – как полагалось, – а, резко отшатнувшись, ударилась спиной о холодные железные перила.

Следовательно, боли в спине у Хайнлайна возникли вовсе не из-за отчаянной попытки предотвратить падение госпожи Роттман. Толчок, отправивший ее в бездну, потребовал от него немалых физических усилий, и не было удивительным то, что при этом он потянул себе мышцу.

Разумеется, Хайнлайн возражал со всей возможной решимостью. Господин Умбах, неизменно вежливый, ограничился тем, что открыл на своем ноутбуке видеозапись с последнего визита бедняги господина Пайзеля. Камера, скрытая в узкой щели между двумя вентиляционными шахтами, запечатлела кухню до мельчайших деталей. Звук был отключен, однако Хайнлайн без труда «слышал» разговор: огорченное, но решительное покачивание головы Пайзеля в ответ на отчаянные мольбы о рассрочке, его ободряющая улыбка и слова о том, что новая вентиляционная система – это инвестиция в будущее. Но дальше события заметно расходились с той версией, которую сам Хайнлайн запечатлел в своей памяти и в которой слишком поздно заметил отравленный паштет. На видеозаписи он стоял вовсе не спиной к Пайзелю, а лицом к нему и мог бы одним движением руки выхватить тарелку из его рук. Когда же Пайзель поднес вилку ко рту, Хайнлайн действительно сделал движение, но тут же одумался и отвернулся, не в силах вынести следующего мгновения.

Этой же камерой была запечатлена и мучительная агония Адама Морлока. Господин Умбах полностью разделял мнение Хайнлайна, что это было трагической случайностью. Но как быть с тем, что последовало за этим?

А как же пес? Не испытал ли Хайнлайн удовлетворения? Не была ли та кара в его глазах – столь молчаливая, столь неизбежная – справедлива после всех этих бесконечных загрязнений в подъезде, ночного лая, что рвал на куски тишину, и панического страха и омерзения, что бедный Марвин терпел от той озлобленной псины?

И не мелькнула ли у него схожая мысль и по отношению к Никласу Роттману? Одного решительного предостережения было бы достаточно, но вместо этого Хайнлайн выжидал наверху, у самой кромки лестницы, позволяя тому безмолвно шагнуть навстречу своей гибели. Роттман ведь был еще жив, еще дышал, когда они с Марвином внесли его в холодильную камеру. Он царапался, истерически и тщетно, до крови – ногти его выдрались с мясом, – в неуклюжей попытке освободиться. Хайнлайн был уверен, что Роттман мертв, когда они с Марвином спускали потоп. Так ли это было на самом деле? Они набросили покрывало, но из-под него все еще торчали скрюченная рука и сапоги… Не вздрагивали ли тогда его пальцы?

По крайней мере, в смерти собственного отца Хайнлайн был неповинен. Но даже тут разве не испытал он не только удовлетворение, но и некую тайную, освобождающую радость?

Что все это происходило якобы ради защиты Марвина, не меняло фактов. Норберт Хайнлайн был преступником, и перечень его злодеяний тянул на то, чтобы упечь за решетку еще добрых два десятка человек до конца их дней. И господин Умбах знал об этом не только в общих чертах – он также располагал доказательствами.

Таково было положение дел – и более обстоятельный анализ здесь казался излишним. Положение Хайнлайна представлялось безнадежным. И все же – не был ли он, в конце концов, купцом, человеком расчета и инициативы? Он уже знал, что значит расширение бизнеса; теперь настало время обратного процесса – сокращения, схлопывания, оздоровительной редукции. Следовало избавиться от недавно приобретенных «партнеров» – избавиться не в переносном, но в самом что ни на есть буквальном смысле: оздоровить дело, разжав его челюсти. Если Хайнлайн сдаст Затопека и госпожу Глински с потрохами, он не нанесет им вреда: эти двое и так практически сидели за решеткой, просто еще не осознавали этого.

Когда Хайнлайн предложил господину Умбаху сделку, тот проявил к ней определенный интерес.

Прежде всего Норберт потребовал амнистии для Марвина. Это требование имело основания, признал Умбах: парень ведь действовал не по собственной воле – он был втянут, использован, подталкиваем чужой волей и вовлечен в чужую игру.

Хайнлайн согласился. Марвин был неспособен к самостоятельному существованию, он нуждался в опеке. Поэтому второе условие – по сути, логическое продолжение первого – касалось уже самого Хайнлайна: и ему по возможности требовалась либо полная безнаказанность, либо условный приговор. Не из эгоизма, нет, – лишь затем, чтобы не оставить Марвина на произвол судьбы.

Это, заметил Умбах, зависит от степени полезности предоставленных сведений.

– Исключительно ценных сведений! – заверил его Хайнлайн.

Господину Умбаху пришлось звонить начальству.

Хайнлайн ждал.

Начальство не возражало.

Хайнлайн потребовал гарантий.

Что, разумеется, было невозможно.

Естественно, Норберт доверял государственным органам, но в силу чрезвычайности ситуации ему были необходимы хоть какие-то гарантии.

Господин Умбах вновь поднял телефонную трубку.

Хайнлайн ждал.

Начальство не отвечало.

Хайнлайн выразил сожаление.

Господин Умбах тоже – хотя бы потому, что теперь был вынужден совершить еще один, более обязывающий звонок.

Положение становилось щекотливым: теперь, когда Хайнлайн был посвящен в суть происходящего, нельзя было исключить риск побега. Но поскольку Умбах, как агент под прикрытием, не обладал полномочиями на арест, он обязан был уведомить коллег из ближайшего подразделения – а те, в свою очередь, прибыли бы в считаные минуты.

Хайнлайн вежливо попросил о краткой отсрочке и согласился раскрыть часть имеющейся у него информации. Остальные подробности он, в порядке джентльменского обмена, обещал передать после того, как связь с начальством все же установится.

Господин Умбах согласился.

Переданные сведения оказались не просто новыми – они были ценны и поразительно конкретны. Умбах, не скрывая удивления, признался, что происходящее внутри банковского храма капитала до сего дня ускользало от его наблюдения.

Хайнлайн предложил схватить преступников с поличным во время следующей операции. Адам Морлок и Бритта Лакберг, хоть и были мертвы, на бумаге все еще значились живыми – что позволяло оставить подозрения в адрес Марвина и самого Хайнлайна за пределами оперативного поля, тем самым не только сэкономив нервы, но и значительно упростив бюрократические проволочки.

Мысль была изящна и юридически оправданна. Даже Умбах, чья профессиональная холодность редко выдавала чувства, кивнул с тихим одобрением.

Но все же отказал.

Поняв, что настал конец, Хайнлайн с достоинством выпрямился и спокойно протянул руки навстречу неотвратимому щелчку металла.

Однако господин Умбах вместо того, чтобы надеть наручники, неожиданно сам сделал предложение – и это было предложение, от которого Норберт Хайнлайн не имел ни желания, ни возможности отказаться.