Норберт Хайнлайн имел все основания быть довольным собой. Он проявил себя как дальновидный и расчетливый делец: зорко следил за колебаниями рынка, распознал свою нишу, ухватился за открывшуюся возможность и сумел переориентировать дело, унаследованное от прошлых лет. Тем самым он перенял не только место Адама Морлока, но и почти безукоризненно выстроенную им коммерческую конструкцию – хитроумную, как часовой механизм, и прибыльную.

Разумеется, оставалось еще многое усовершенствовать, но Хайнлайн чувствовал в себе силы справиться с этой задачей и был полон решимости довести свое новое предприятие до конца. Пожалуй, горьким послевкусием оставалось то, что непосредственный контакт с покупателем – этот эликсир его прежней жизни – более не был ему доступен. Но тем больше страсти и усердия он теперь готов был вложить в то, что считал второй сутью своего призвания: в создание продукта поистине высшего сорта, достойного тихого восхищения.

Тот факт, что сей безукоризненно выполненный продукт был обречен на уничтожение, Марвину оказалось трудно принять – столь же трудно, как и постичь другой парадокс, едва ли не более смущающий: чем невзрачнее вид, тем выше качество. Это противоречие, вызывавшее у него праведное недоумение, звучало и в ушах самого Хайнлайна почти как притча без морали – и тем ярче подчеркивало дьявольскую гениальность идеи, рожденной в голове Морлока. Идеи, несомненно, преступной, но если Хайнлайн и испытывал внутренний протест, то весьма приглушенный: разум брал верх над сомнениями, а выгода – над эстетством.

Две коробки отправлялись в банк, пломбировались и вывозились обратно. Ничто не пропадало, ничего не ломалось, никто не терпел убытков. Никто не страдал. Ничье имущество не было ущемлено. Мир оставался в равновесии – как если бы ничто не произошло.

Напротив, Марвин, например, буквально расцветал. Хайнлайн обустроил ему в задних помещениях бывшего копировального салона небольшую, но уютную квартирку. Однако бо́льшую часть времени юноша проводил не там, а в таинственном полумраке между хитроумными сложносоставными машинами, среди лент, барабанов и контейнеров, – и предавался тончайшим опытам: смешивал краски, вычислял предельные значения влажности и температуры, доводил до совершенства ритм работы стиральных барабанов и сушильных установок. Финансовые вопросы нисколько не занимали его пытливого ума; управлением долей юноши должен был заняться сам Хайнлайн. То, что полагалось ему самому, он без колебаний намеревался вложить в капитальный ремонт здания – не как владелец, но как соучастник в большом общем деле.

А если убийцы Иоганна Кеферберга все же явятся за ним, он теперь будет в состоянии удовлетворить их требования. В конце концов, даже самым безжалостным преступникам важен лишь бизнес.

Разумеется, далеко не все проблемы были решены, но когда вечером Хайнлайн сидел на скамейке с сигарой в руке, ему казалось, что он может смотреть в будущее с некоторой долей спокойствия. На звонок комиссара Шрёдера Норберт отреагировал с привычной невозмутимостью и с надлежащим возмущением выслушал известие о том, что его сосед и арендатор Никлас Роттман также числится пропавшим без вести.

– Я тоже скучаю по нему, господин комиссар, – сказал он, слегка прищурив глаза. – Впрочем, не только по господину Роттману, но и по его матушке.

Он затянулся своей сигарой и попросил как можно скорее сообщить, если это мошенническое семейство будет обнаружено. Мол, они задолжали за несколько месяцев аренды, оставив после себя не только горы долгов, но и ворох рухляди, давно требующей свалки. Когда именно Роттманы улизнули, как говорится, по-английски, – этого Хайнлайн указать не мог; вполне вероятно, что они воспользовались его летним гриппом, когда он, в лихорадке, лежал прикованный к постели, а сознание плыло, отрываясь от реальности, не замечая, как пустеет лестничная клетка и в щелочку двери просачивается сквозняк от их исчезновения.

– Боюсь, это все, что я знаю, – произнес он, стряхивая пепел с кончика сигары, и выдержал многозначительную паузу, прежде чем добавить: – Я никогда не подслушивал никого сквозь стены. Дом старый, слышимость отличная, и я поневоле оказывался свидетелем некоторых разговоров. Личная жизнь моих жильцов для меня свята, я бы никогда не…

– Вы не могли бы перейти к делу?

На заднем плане послышался стук клавиш.

– Речь, как мне припоминается, шла о каком-то переезде… о родственниках в Чехии, – пояснил Хайнлайн, слегка потупив взгляд. – Кажется, упоминался шурин госпожи Роттман, который, по ее словам, обещал Никласу место – то ли в мастерской, то ли на фабрике, я уже не припомню…

– В Чехии? – переспросил комиссар Шрёдер с оттенком сомнения в голосе, в котором звенело скрытое недоверие.

– Я лишь передаю то, что, насколько могу судить, слышал, – ответил Хайнлайн, задетый, быть может, не столько подозрением, сколько оттенком холодного профессионализма, что сквозил в интонации следователя. – Или, быть может, вообразил, что слышал. Я полагал, что именно ради этого вы и позвонили. Если сведения мои бесполезны – что ж, прошу прощения, я…

– Благодарю вас, господин Хайнлайн. Мы обязательно проверим этот след, – произнес комиссар деловито и без тени иронии, но и без благодарной теплоты.

Так уж вышло, что на пути Хайнлайна порой оказывались и хорошие люди. Этот факт следовало рассматривать объективно и дельно, ибо теперь, когда на нем лежала ответственность не только за Марвина, но и за судьбу целого, куда более сложного предприятия, его личная симпатия к этому обаятельному полицейскому становилась совершенно неуместной.

Поскольку у комиссара Шрёдера, по-видимому, не оставалось больше вопросов, Хайнлайн счел уместным осторожно поинтересоваться обстоятельствами гибели Иоганна Кеферберга. Голос полицейского изменился едва уловимо, в нем послышался раздраженный тембр, когда он ответил, что сам теперь лишь краем задействован в этом деле, поскольку события в пансионе Кеферберга связались с другими преступлениями, по которым уже несколько лет с огромными усилиями ведет расследование Федеральное ведомство уголовной полиции, и именно поэтому этот случай был передан им.

– Значит, нет никаких подвижек? – осведомился Хайнлайн с идеально выверенной долей возмущения. – Иоганн был моим единственным другом, и его убийцы все еще на свободе?

Расследование, возразил комиссар, находится в надежных руках коллег из Федерального ведомства уголовной полиции – опытнейшей группы специалистов и тайных агентов, обладающих не только богатым оперативным опытом, но и безукоризненным техническим оснащением.

Хайнлайн сгорал от нетерпения узнать подробности, но лишние вопросы могли лишь усилить подозрительность комиссара Шрёдера, поэтому он вместо этого с озабоченным видом поинтересовался судьбой пропавшего господина Пайзеля, о котором, как и ожидалось, не было никаких новых известий. Хайнлайн с облегчением откинулся на спинку скамьи, попросил передать госпоже Пайзель его искренние соболезнования и попрощался, добавив в завершение – как уже вошло у него в привычку, – что всегда готов ответить на любые вопросы в любое время дня и ночи.

После этого Хайнлайн с невозмутимым видом докурил свою сигару, прислушиваясь к гортанному граю вороньих стай, что кружили в голых узловатых кронах деревьев, и провожая взглядом неспешный поток проезжавших автомобилей, а также змеевидную очередь у закусочной, которая, как всегда под вечер, начинала расползаться вдоль тротуара.

Над ним отворилось окно; на подоконнике возник молчаливый господин Умбах и, склонившись над горшками с цветами, принялся за переноску своих сиренево-алых гераней в тепло квартиры, спасая их от надвигающейся осенней стужи. Он пожелал домовладельцу приятного вечера; тот, ответив вежливой улыбкой, направился в дом, с облегчением и тихой гордостью помышляя о том, что последняя сданная квартира пребывает ныне в руках столь добропорядочного и ненавязчивого жильца.

Когда же через два часа господин Умбах впервые со дня своего заселения позвонил в дверь квартиры Хайнлайна, тот ожидал дружеского упоминания о какой-нибудь мелкой неполадке или просьбы устранить какой-либо недостаток. Однако господин Умбах не думал ни о протекающем окне, ни о заплесневелой стене, и, когда он изложил свое дело, Норберт Хайнлайн – который как раз в этот момент относил ужин Марвину – осознал еще одну, на сей раз весьма тяжелую ошибку.

Сдержанность господина Умбаха имела веские основания. Незаметность – одна из важнейших предпосылок деятельности, которая по большей части протекала в тени; деятельности, в которой последний оставшийся жилец Хайнлайна был истинным мастером.