– Понятия не имею, что это значит, – вздохнул Хайнлайн.
– Цифры, – сказал Марвин после короткого взгляда на экран.
– Ах! – фыркнул Хайнлайн. – Правда?
– Да, серьезно, – кивнул Марвин, от которого отскакивал всякий сарказм. – Цифры.
Все предустановленные программы на планшете были удалены, осталась лишь одна-единственная – зашифрованный мессенджер, обозначенный голубой иконкой со стилизованным бумажным самолетиком. Внутри него обнаружился лишь один чат с двумя сообщениями – их отправители называли себя зеленый и черный, – содержание которых Марвин передал столь же лаконично, сколь и точно: 23 070 515 и 27 070 515. Цифры, и только.
– Я, собственно, – осторожно продолжил Хайнлайн, – хотел спросить, видишь ли ты за этим какой-то смысл.
Губы Марвина беззвучно шевелились, в то время как за его бледным лбом явно вращался некий часовой механизм, принцип работы которого Хайнлайну, вероятно, так и не суждено было постичь. На вопрос, как ему удалось угадать код разблокировки (номерной знак «Мерседеса» Морлока), парень лишь пожал плечами. Хайнлайн смирился с его безответностью, хоть и ничего не понял. И вот теперь, когда Марвин заговорил… дело обстояло точно так же.
– Это цифры, – объявил он, указывая пальцем на верхнее окошко в окне диалога. – Вот это двойка. Это тройка, ноль… видите?
– Спасибо, – устало перебил его Хайнлайн, потирая урчащий живот. – Ты мне очень помог, дорогой мой мальчик. А теперь ступай домой – ты должен был уже давно окончить смену.
Когда Марвин ушел, он еще некоторое время бездумно тыкал пальцем в разные значки, но не нашел ни списка контактов, ни других сообщений. Наконец, когда Хайнлайн раздраженно засунул планшет в кожаный чехол, он услышал, как в животе у него вновь заурчало – звук напоминал бульканье кофеварки, закипающей на плите.
Хайнлайн, не притрагивавшийся к еде почти двое суток, вдруг ощутил волчий голод. Он потянулся к полкам, выложил на прилавок банки, мясные консервы и жестяные коробки с икрой, бросился на кухню, достал французское сливочное масло в бочонке, сыр с орехами и вяленую салями – и в мгновение ока приготовил себе багет. Проглотив с жадностью первые куски, он внезапно замер с набитым ртом.
Его вкус, быть может, еще не был утрачен навсегда. Телесно не наблюдалось никаких повреждений, и врачи не раз говорили, что способности могут вернуться – внезапно или постепенно, исподволь, прокрадываясь в его мир.
Он закрыл глаза. С усилием сглотнул. Почувствовал боль в воспаленных гландах. И только. Он вслушался в себя. Откусил еще раз, пережевывая неторопливо и тщательно смакуя, перекатывая кусок во рту, отмечая хруст багета, крупицы дробленых грецких орехов, зернистую текстуру творожного сыра и волокна вяленой колбасы, застрявшие между зубами. Но ни единого намека на тот неповторимый аромат итальянской фенхелевой салями ему уловить не удалось, так же как и горьковатый привкус ореха и терпкость майонеза, сдобренного копченым оливковым маслом.
Хайнлайн шумно выдохнул с набитым ртом и в приступе детского упрямства выдавил еще половину тюбика горчицы с хреном на оставшийся кусок багета и проглотил его целиком. Глаза заслезились, но все оставалось как прежде – вкус к нему не возвращался. Впав в тупую ярость, он наугад хватал продукты с полок; опростал банку анчоусов, ел ложкой малиновый джем, маслины каламата, маринованные финики, проглотил банку икры и завершил трапезу громкой откровенной отрыжкой. «Опля! Куда же подевались мои манеры?»
Его взгляд скользнул по пустому магазину, задержался на фотографиях на обшитой деревянными панелями стене за кассой и остановился на снимке, сделанном в честь пятидесятилетия фирмы: его отец стоял на ступеньке перед дверью магазина, скрестив руки, а рядом теснилась дюжина сотрудников – слева плечистые мужчины в резиновых фартуках и рубашках с закатанными рукавами, справа женщины в халатах и белых платках.
Хайнлайн внимательно вгляделся в самоуверенного мужчину с густыми, зализанными назад волосами, отливающими синеватым блеском. Он знал это угловатое лицо с горбатым носом до боли хорошо – это было его собственное отражение в зеркале во время утреннего бритья.
Желудок заурчал, и Хайнлайн снова отрыгнул.
– Прошу прощения, папа, – пробормотал он, прикрывая рот рукой. – Больше такого не повторится. Хотя… как там у них говорилось? – задумался он вслух и выковырял зубочисткой остаток фенхелевой салями из зубов. – «Почему вы не рыгаете и не пердите? Разве вам не понравилось?»[24]
Хайнлайн вызывающе выставил вперед свой замасленный жиром подбородок.
– Ты всегда говорил, что я ни на что не гожусь. Ты и впрямь так думал? Или хотел меня подстегнуть? – Он криво усмехнулся. – В сущности, это уже не имеет значения, верно? Ты оказался прав: я потерял свои способности. Но это еще не значит, что я неудачник! У тебя, папа, были свои связи, ты всегда находил людей, которые работали за тебя. А я один, совсем один. Но посмотри на меня… – Хайнлайн поднял руки. – Я все еще стою на ногах. Мы все еще стоим! И так будет всегда, обещаю тебе!
Он наклонился вперед так близко к стеклу, что кончик его носа едва не коснулся старой фотографии, и прошептал:
– Ты всегда добивался своего. – Под его дыханием стекло запотело. – Даже в самом конце ты получил то, чего хотел. Где бы ты сейчас ни был, надеюсь, тебе там хорошо…
Было уже за полночь, когда утомленная голова Хайнлайна, взмокшая от тревог дня, наконец нашла пристанище на клетчатой подушке, что напоминала ему о давно ушедших днях безмятежности и уюта. К тому часу он успел навести относительный порядок в зале продаж, где царил хаос коробок и ярлыков, а также сварить куриный бульон с очищенными овощами, чтобы на рассвете приступить к приготовлению телячьего паштета, задуманного еще утром, но отложенного в угоду более насущным делам.
В желудке жгло, а бурление в кишках предвещало близкий понос – расплату за обжорство, – но, несмотря на это, Хайнлайн чувствовал себя относительно хорошо. И пусть этот его разговор с усопшим через застекленную фотографию был бы для иных ребячеством или даже предзнаменованием умопомешательства, но для него самого это причудливое прощание с отцом, который совсем недавно покинул этот свет, оказалось спасительным – оказалось отрадой и покоем для души.
Хайнлайн сказал своему отцу, что остался один. Но это была неправда: рядом с ним все еще был Марвин, этот юноша с доверчивым взглядом и едва заметной улыбкой на устах. Хайнлайн свято верил, что парень однажды обретет свое призвание и раскроет свой истинный дар, что где-то в сумраке будущего кроется его великий миг откровения. Что это было – интуиция? Или нечто большее? Какое-то… сверхъестественное чутье? И чем еще, кроме этой таинственной искры, объяснить его фантастическую догадливость – додуматься разблокировать планшет всего лишь по номеру автомобиля? Механический прием или чудо?
Вдали сдавленно, будто в сумрачной трубке времени, донеслось завывание сирен, едва различимое сквозь шум и гомон у закусочной. «Пожалуй, все же, – подумал Хайнлайн с ленивой тоской, подавляя зевок, – не стоит ждать, пока придет комиссар Шрёдер, а самому проявить инициативу и заявиться к нему с повинной». Официально он, конечно, не знал, в каком деле был задействован маленький полицейский, но что отец Хайнлайна вряд ли имел к этому отношение (по крайней мере, на данный момент), в этом Норберт почти не сомневался.
А вдруг, размышлял он с томительным чувством, комиссар Шрёдер каким-то образом уже узнал от госпожи Пайзель о том, что ее пропавший супруг в последний раз перед своим исчезновением заходил именно в «Лавку деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна»?
Вой сирен тем временем нарастал, вплетаясь в гулкий сумрак улиц синеватыми зарницами, дробясь о дома, словно упругое эхо, – и вдруг оборвался на самом пике, оставив после себя лишь однообразную немоту. Хайнлайн повернулся на бок и зажал между колен одеяло, наблюдая за пляской молниеобразного света мигалки, скользящей по стенам.
Было бессмысленно ломать голову: рано или поздно все раскроется. Прошлого не изменить, четверо мертвецов…
Четверо?
– Пятеро, – пробормотал Хайнлайн. – Я забыл про госпожу Роттман.
Пять жизней. Все угасли по трагической случайности, и все же вина, как неотступная тень, лежала на плечах Хайнлайна.
Не в том дело, что прошлое уже не изменишь, – нет, куда более мучительно было ощущение, что однажды оно, с неизбежностью ветра и времени, настигнет его и взыщет с него должное.
– Пять человек, – напомнил себе вслух Норберт Хайнлайн, и голос его прозвучал так, словно он перечитывал акт обвинения собственной судьбы. – На моей совести пять человеческих жизней.
«И одна собака», – добавил он про себя.
А потом уснул.