Когда Хайнлайн распахнул глаза, солнце стояло уже высоко в зените, изливая на землю свое обличающее сияние. С сердитым восклицанием он вскочил, торопливо оделся и поспешил вниз. На пути в кухню, бросив беглый взгляд через витрину, заметил на противоположной стороне площади какое-то небывалое оживление: любопытствующая толпа теснилась у трепещущей на утреннем ветерке ленты ограждения, что хлопала в такт колебаниям воздуха перед фасадом гостиницы Кеферберга. Взбудораженные полицейские мелькали меж патрульных машин, а у тротуара, точно хищный жук, стоял небольшой фургончик с красно-белой эмблемой местной телестудии – символ новой, жадной до сенсаций эпохи.

И вот на порфировой лестнице ему навстречу выступил комиссар Шрёдер, лицо которого, всегда склонное к добродушной строгости, ныне казалось отягощенным невысказанной тревогой. И, несмотря на всю серьезность минуты, этот невысокий полицейский не отказал себе в том, чтобы сперва осведомиться о самочувствии Хайнлайна, с неизменной своей вежливостью предложив ему вернуться в лавку, дабы побеседовать там.

Когда они наконец уселись за один из столиков у окна, опасение Хайнлайна обрело очертания кошмарной действительности и стало горькой, неумолимой правдой.

– Вы были хорошо знакомы? – спросил комиссар Шрёдер.

– Он… он был моим другом, – ответил Хайнлайн.

«Единственным», – мысленно добавил он, уставившись на узорчатые прожилки мраморной плиты.

– Что… – Его голос прервался. Он еще раз попытался заговорить: – Что случилось?

– Первый этаж, – объяснил комиссар, – залит водой. Сантиметров на десять, не меньше. Все краны в пансионе были открыты, вероятно, уже несколько дней назад. Когда вода хлынула на улицу, кто-то вызвал коммунальную службу, а та в свою очередь позвонила нам.

– Там текло не только это, – пробормотал Хайнлайн. – Его телевизор тоже.

Рыжеватые брови маленького полицейского удивленно приподнялись.

– Я видел, – пояснил Хайнлайн, указывая на потолок. – Из моего окна. Я еще подумал… странно как-то. Это было не похоже на него. Он… я имею в виду, он… сам…

– Самоубийство? – переспросил комиссар Шрёдер, слегка подавшись вперед. – Почему вы так думаете?

– В последнее время он… ну… выглядел подавленным.

– Объясните.

– У Иоганна были проблемы.

– Какие именно? – Голос комиссара по-прежнему звучал дружелюбно, почти ободряюще, но под этой вежливостью скрывался резкий и хищный следователь, не пропускающий ни малейшей детали.

– Дела у него шли из рук вон плохо, – пробормотал Хайнлайн, не отдавая себе отчета в том, что, взяв в руки солонку, машинально водит ногтем по отшлифованному ромбовидному узору на ее хрустальной грани. – У него были долги.

Снаружи хлопнула дверца полицейской машины, раздались скупые команды. На верхней ступеньке, чуть в стороне, стоял высокий мужчина в джинсах и кожаной куртке; он курил, держа сигарету в левой руке – правая оканчивалась обрубком, затянутым кожаной манжетой. Мужчина откинул со лба слипшиеся волосы, раздавил окурок каблуком и тут же прикурил новую.

– Значит… – Хайнлайн откашлялся, – значит, это не…

– Нет. Не самоубийство.

– А тогда что…

– Есть ли что-то еще, что я должен знать? – спросил комиссар Шрёдер.

Хайнлайн помедлил.

– Иоганн говорил… что связался не с теми людьми. Я не уверен, так ли он выразился, но…

– Не с теми людьми, – задумчиво повторил комиссар. – Да, это очень точная формулировка.

– Как это понимать? – Хайнлайн попытался распознать выражение на лице полицейского.

Подробности, разумеется, комиссар раскрыть не мог, но, судя по всему, это была расправа, устроенная представителями организованной преступности.

– Иоганн Кеферберг подвергся пыткам, – сообщил он Хайнлайну, лицо которого побелело. – И у него нашли крупную сумму наличными. Воду пустили нарочно, чтобы о преступлении сразу стало известно. Это была не только кара, но и предостережение, чтобы…

Внезапно раздалось ритмичное пиликанье. Комиссар Шрёдер извинился и, неуклюже порывшись в заднем кармане вельветовых брюк, извлек оттуда телефон.

– Нет, начальник, – перебил он спустя мгновение, едва скрывая раздражение. – Я не дремлю, а сижу напротив тебя.

Хайнлайн проследил за взглядом комиссара сквозь узорчатую решетку окна и в тот же миг различил на другой стороне улицы фигуру звонящего – именно того длинноволосого человека в потертой кожаной куртке, что стоял, освещенный косыми лучами утреннего солнца, на широкой каменной лестнице и, размахивая своим обрубленным предплечьем, словно дирижер без оркестра, задавал ритм той резкой металлической фразе, что с хрипом и насмешкой рвалась из смартфона в руке низкорослого полицейского.

– Есть ли новости из лаборатории? – спросил тот в телефон.

Хайнлайн вежливо отвернулся, но обрывки недовольного ответа все же донеслись до его слуха.

– Я так и думал… – Кивнув, комиссар Шрёдер прервал разговор, пообещав вернуться на место происшествия через несколько минут.

О тех нескольких минутах, что пронеслись, как порыв ледяного ветра, в памяти Норберта Хайнлайна остались лишь фрагменты. Когда комиссар с нарочито деловым выражением лица заговорил о причине своего визита двухдневной давности – о странном исчезновении господина Пайзеля, – Хайнлайн, точно заведенный автомат, отвечал дежурными фразами, ни одна из которых не проникала в глубину его собственного сознания. Даже когда он, спрятавшись за дверью лавки, наблюдал, как господин Шрёдер минует закусочную и направляется обратно к пансиону, мысли его вращались, словно сорвавшаяся с оси карусель, вокруг одного-единственного слова, тогда как звяканье дверного колокольчика в магазине звучало в его ушах как погребальный звон.

Одно-единственное слово – искаженное в его памяти, но все же явственно услышанное, двусложное, короткое, как удар плетью, – вонзилось в его нутро, словно железо в мягкую плоть. Оно принесло с собой осознание страшной истины.

Норберт Хайнлайн осознал, что на его совести еще одна человеческая жизнь.