Норберт Хайнлайн, быть может, и не отличался особой храбростью, но в нем жил настоящий боец. Он с трудом поднялся наверх, в кухню, проглотил еще две таблетки аспирина и принялся за приготовление куриного паштета. Как в трансе, достал из холодильника замаринованные в коньяке куриные грудки, нашинковал лук, обжарил куриную печенку и итальянскую грудинку – и пришел в себя лишь тогда, когда противень с формами для паштета с грохотом упал на пол, выскользнув из его дрожащих пальцев. Он словно очнулся от наваждения.
Когда Марвин явился на работу, Хайнлайн, охваченный ознобом, сидел на кухне и безуспешно пытался оттереть с плитки смесь из сырого яичного желтка, муки и сицилийского оливкового масла. Его гланды распухли до размеров мячей для настольного тенниса, говорить он мог только сиплым шепотом, и Марвин, без всякого сопротивления со стороны Хайнлайна, отвел его наверх в квартиру и уложил в постель. Откинул прилипшие ко лбу влажные волосы, накрыл Хайнлайна простыней, укрыв его пропотевшее тело, и отправился на кухню. Когда он вернулся с стаканом воды, Хайнлайн уже провалился в обморочный сон.
Однако его лихорадочный мозг не мог обрести покоя. Его терзали кошмары, в которых он оказывался в холодильной камере вместе с покрытыми инеем фигурами. Он видел, как Адам Морлок стоял на коленях на ледяном полу, пересчитывая банкноты в одном из своих ящиков, а Никлас Роттман, сидя в своем углу, гладил замерзшую шкуру мертвого пса и наблюдал за матерью, чья голова была вывернута под гротескном углом на сломанной шее, в то время как отец Хайнлайна, осклабясь, кружил ее в бешеном вальсе по камере. Перегретые синапсы Хайнлайна метали в его воспаленное воображение целые залпы чудовищных видений: вот господин Пайзель мутными, без зрачков, глазами смотрит на него с немым упреком и беззвучно сетует на то, что холодильная камера, мол, вопиющим образом нарушает все санитарные предписания. Ледяные кристаллы хрустят у него между зубами, и, пока чиновник с сожалением объясняет, что при всем понимании сложившейся ситуации он вынужден немедленно поставить в известность вышестоящие органы, Адам Морлок потрясает пачкой купюр, зажав ее в своей когтистой руке, и шипит, что Хайнлайн злоупотребил доверием честного коммерсанта и теперь должен понести наказание за свое дерзкое воровство…
Долго ворочался Хайнлайн на своей узкой койке, обливаясь по́том и жалобно стеная. В какой-то момент он наконец обрел покой, а когда вновь открыл глаза, простыня и матрас промокли насквозь. Солнце косо светило в окно, и, хотя прошло всего несколько часов, он почувствовал себя гораздо лучше. Слабым, да, – но лихорадка спала, гланды уменьшились и даже спина почти не болела.
На ночной тумбочке стояли хрустальный графин с прохладной водой, стакан и флакон с таблетками от жара. В ванной на сушилке висели влажные полотенца – вероятно, Марвин использовал их для компрессов. После продолжительного душа Хайнлайн, как обычно, тщательно оделся и провел некоторое время перед зеркалом: побрился, пригладил волосы и аккуратно затянул узел галстука. Когда он спустился вниз, на полпути его охватило головокружение, но, передохнув у двери квартиры Роттманов, он смог продолжить путь и, изможденный, но целый и невредимый, достиг коридора, открыл дверь в магазин – и замер на пороге.
Марвин стоял за прилавком и обслуживал клиентку. Госпожа Глински из банка стояла к Хайнлайну спиной, и даже Марвин его не заметил: он как раз снял с полки полдюжины банок и с видимой старательностью предложил молодой женщине выбор из своего ассортимента варений. Делал он это без тех витиеватых и пышных оборотов, которыми обычно щеголял сам Хайнлайн, но – и это было куда важнее – в нем сквозила безусловная компетентность. Марвин терпеливо ждал, пока госпожа Глински не выбрала испанский инжирный джем, проводил ее к двери и, к великой радости Хайнлайна, простился с ней сдержанным, но вежливым поклоном.
Норберт рассматривал худощавого молчаливого парня в кепке, надетой набекрень, в белом халате, с тремя авторучками, которые всегда были в его нагрудном кармане строго в одном и том же порядке.
– Даже не знаю, что бы я без тебя делал, Марвин!
Юноша промолчал, лишь уголки его рта слегка приподнялись. Казалось, он отвечал Хайнлайну той же улыбкой.
Хотя ноги у него еще дрожали, Хайнлайн первым делом отправился в подвал. Он не был уверен, что вновь появившиеся ящики Морлока не были лишь бредовыми видениями его лихорадочного разума – но они и впрямь стояли на полке. Разумеется, сама мысль о том, что мертвый Адам Морлок мог недавно управлять своим «Мерседесом», была абсурдной, но если речь шла о его делах, все выглядело иначе. По крайней мере один из ящиков явно был заменен. Тем не менее оба оказались целыми.
Угол наклона дверного засова холодильной камеры, казалось, остался нетронутым; Хайнлайн не помнил, чтобы при прошлой проверке он заметил на полу и крошки ржавчины, посыпавшиеся из механизма. Однако это не имело особого значения – вероятно, он в прошлый раз просто не обратил на них внимания. В остальном взгляд его ничего примечательного не уловил – разве что звон, который прежде прятался под гулом агрегатов, теперь звучал куда громче и напоминал судорожный треск швейной машинки, работающей на износ.
Когда Хайнлайн вернулся в магазин, Марвин как раз опускал решетки перед витринами. Мельком окинув взглядом последние чеки, Хайнлайн с удивлением заметил, что дневная выручка оказалась почти на треть выше обычной. Но для этого был веский повод, как и для его, казалось бы, стремительного выздоровления: Хайнлайн проспал не несколько часов, а почти тридцать, проведя в постели целых полтора дня.
– Я и представить себе не могу, как мне теперь тебя отблагодарить, – сказал он, усаживаясь со стаканом яблочного сока на скамейку, и похлопал свободной рукой по ее потертой поверхности, приглашая юношу сесть рядом. – Спасибо тебе, мальчик мой, – прогнусавил он, потирая все еще заложенный нос, пока Марвин садился рядом и принимал стакан из его рук. – Ты все это время ухаживал за мной…
– Я спал на д-диване, – пробормотал тот, будто извиняясь.
Спустя два дня следы грозы все еще сохранялись. Мостовая на площади напротив уже подсохла, но очередь у WURST & MORE изгибалась дугой, обходя одну из грязных луж, что задержались в низинах. Лужайка в парке была усыпана обломанными ветками, размокшими картонками из-под сосисок и кофейными стаканчиками. Чуть поодаль на порфировой лестнице стояли, сгорбившись, две фигуры в оранжевых комбинезонах городских служб и добросовестно сметали принесенную дождем грязь с каменных ступеней.
Пансион Кеферберга выглядел покинутым и осиротевшим. Мятые водосточные трубы не выдержали натиска ливня, и темные пятна уродовали фасад в тех местах, где проливной ливень пробил старую кладку.
Хайнлайн заметил хилое мерцание за окном гостиной Кеферберга и подумал, что стоило бы его навестить. Одним из его жизненных принципов было не тратить время попусту. Иоганн Кеферберг разделял это убеждение, так что казалось крайне странным, что в это время он сидел перед телевизором. Раньше Кеферберг вечно жаловался на постоянно падающий уровень телепередач (и вполне справедливо, как считал Хайнлайн), и уже много лет его потребление телевизора ограничивалось лишь просмотром выпуска новостей в восемь вечера.
Марвин сообщил, что греческие миндальные печенья закончились и их придется заказать заново. Кроме того, он отодвинул мусорные баки во внутренний двор, переставил «Рено» поближе к стене дома и тем самым освободил место для фургона Бритты Лакберг. Хайнлайн, мельком окинув взглядом, отметил, что парковка все же выдалась несколько тесноватой, но что ж, соседи же должны помогать друг другу…
– Госпожа Дальмайер, надеюсь, не слишком расстроилась, что свежего паштета сегодня нет? – спросил он.
Марвин ответил, что нет, старушка вчера вообще не приходила.
– И сегодня тоже, – добавил он.
– Это на нее совсем не похоже, – нахмурился Хайнлайн. – Будем надеяться, что с ней всё в порядке… Что-нибудь еще?
– Господин комиссар Шрёдер заходил вчера после обеда.
Хайнлайн напрягся.
– Ах вот как…
– Он хотел с вами поговорить.
Голос Марвина по-прежнему звучал монотонно и безучастно. Он, разумеется, тоже понимал, что господин Шрёдер приходил по делу. Поводов для этого у него было более чем достаточно. Марвин знал их, потому что видел их в холодильной камере. И все же он не задал ни единого вопроса. Была ли ему безразлична эта ситуация? Вряд ли. Но, похоже, она его не тревожила. Этот парень еще ни разу не подвергал сомнениям решения Хайнлайна и даже теперь не усомнился в них ни на йоту. Его доверие было безграничным.
«Он верит в меня, – подумал Хайнлайн. – Мне нельзя его разочаровать. Никогда».
– Он хоть намекнул, в чем дело? – спросил он, стараясь придать голосу самый что ни на есть непринужденный тон.
– Он сказал, что даст знать, – ответил Марвин и пригубил свой стакан сока. – И пожелал с-скорейшего выздоровления.
– Ах, как мило!
Солнце скрылось за фронтоном банка с лепниной. Просидев в молчании еще некоторое время, Хайнлайн поднялся и еще раз похвалил Марвина за отличную работу. И заслуженно! Несмотря на то что юноша почти не сомкнул глаз прошлой ночью и, наверное, провел у постели бредящего в лихорадке Норберта Хайнлайна больше времени, чем на неудобном диване, магазин был приведен в образцовый порядок, в кассе все сходилось до последнего цента, тротуар был подметен, а земля вокруг молодого каштана – аккуратно разрыхлена. Этим Марвин не ограничился – вымыв кухню, еще успел заняться планшетом Адама Морлока…