– У нас разве гость?

Отец Хайнлайна окинул Марвина взглядом из-под приподнятых бровей. Когда Хайнлайн придвинул к столу третий стул и попросил парня сесть, тот подчинился без возражений. И все же в нем отчетливо читалось, как неуютно он себя чувствует.

– Это Марвин, папа. Ты же его знаешь. Наш лучший сотрудник. – Хайнлайн похлопал Марвина по руке. – Даже не знаю, что бы я без него делал…

– С каких это пор мы сидим за одним столом с прислугой? – Старик выпрямился. – Мы, Хайнлайны, своих людей уважаем и справедливо к ним относимся – во всяком случае, пока они добросовестно исполняют свои обязанности. Но это вовсе не значит…

– А теперь, – перебил Хайнлайн нарочито весело, – пора есть! – Он деловито склонился над подносом и начал раскладывать маленькие паштетики по тарелкам. – Кто-нибудь хочет салат «Айсберг»?

Марвин, пожав плечами, кивнул. Хайнлайн подал ему стеклянную миску и вопросительно посмотрел на отца. Тот рассеянно уставился на дрожащие огоньки свечей в серебряном подсвечнике посреди стола.

– Отборная говяжья вырезка! – просиял Хайнлайн, с хрустом вонзая вилку в золотистую корочку. – В обрамлении трюфельного соуса на основе портвейна, тушеного лука-порея и иберийского хамона. – Он поднес вилку ко рту и, зажмурившись от наслаждения, будто вбирал в себя ароматы зимних трюфелей, цитронеллы и шампиньонов, томленных в красном вине. – Приятного аппетита, – воодушевленно кивнул он Марвину. – Еды хватит на всех.

Юноша нерешительно потянулся к приборам, тогда как старик все еще был поглощен созерцанием свечей.

– Ты что, не голоден? – спросил его Хайнлайн, жуя, и указал ножом на хлебную корзинку. – Может, тебе намазать багет?

Отец не ответил.

– Папа?

Старик моргнул. Его взгляд медленно оторвался от свечей, скользнул по столу, задержался на Марвине.

– У нас гость?

– Это Марвин, – мягко произнес Хайнлайн. – Разве ты его не помнишь? Он…

– Я голоден. – Старик развернул салфетку, расправил ее на коленях и склонился над своей тарелкой.

– Это же твое собственное блюдо, смотри, – сказал Хайнлайн. – Бульон уварен на мадере и приправлен розмарином…

– Почему у меня нет… – Отец Хайнлайна огляделся, нахмурившись, и уставился на нож, которым Марвин как раз намазывал масло на багет. – Нет…

– Ты имеешь в виду нож?

– Да. Нож.

– Он тебе не нужен, – сказал Хайнлайн, который в последнее время убирал подальше от отца все, чем тот мог бы себя поранить.

– Нужен, – настаивал старик. – Это важно. Я… я пить хочу.

Хайнлайн потянулся через стол, чтобы подать отцу хрустальный бокал с вишневым соком, но прежде чем он успел это сделать, тот опрокинул фарфоровую пиалу с бальзамическим уксусом и принялся ругаться на этот дешевый югославский отстой, который его никчемный сын опять ухитрился всучить ему.

– Сколько раз я должен повторять, что этой бурде не место в нашем магазине? – взревел он на Хайнлайна, который уже открыл было рот для возражения. – Я сыт по горло твоими отговорками! Итак, будем есть!

И впился зубами в свой паштет. По комнате растеклось неприятное молчание, нарушаемое лишь лязгом приборов и чавканьем старика.

– Позвольте осведомиться, – внезапно обратился он к Марвину, – чем вы, молодой человек, занимаетесь в жизни?

Парень залился краской до самых корней волос.

– Он работает в магазине, – поспешил вмешаться Хайнлайн. – Я же говорил, он…

– Интересно, очень интересно, – кивнул старик, продолжая жевать, и вдруг нахмурился. – И с каких это пор мы сидим за одним столом с прислугой?

– Марвин присматривал за тобой, – терпеливо повторил Хайнлайн. – Он весь вечер провел рядом с тобой и…

– Чепуха! – Старик запихнул в рот остаток паштета, начинка вытекла у него изо рта и размазалась по подбородку. – Это еще не дает ему права сидеть с нами за…

Он замолчал и беспомощно сжал кулаки, подыскивая слово, которое вылетело у него из головы. После чего объявил трапезу оконченной и велел Марвину убрать со стола.

– Он не будет, – возразил Хайнлайн и, когда Марвин вскочил, потянул его за руку обратно на стул.

– Ему за это платят! – взвизгнул старик. – Он – прислуга…

– Сегодня он мой гость, папа. Наш гость.

– Ах, так? Может быть, он твой гость, но я-то его не знаю, я его не приглашал… – Его сморщенное лицо исказила ядовитая гримаса. – Ах вот как! Он тебе что, член сосет?

Отец Хайнлайна всегда был человеком строгим, не терпевшим возражений. Болезнь изменила его нрав, но та вульгарная злоба открывала неведомое доселе измерение, усилившее и многократно усугубившее эти черты.

– Ну же, признайся, наконец, – прошипел он. – Я и так всегда это знал.

Марвин сидел выпрямившись, точно свеча, и увеличенный за стеклами очков взгляд его был устремлен поверх стола, к стене. Любой другой на его месте, охваченный гневом, непременно возразил бы или хотя бы с негодованием покинул комнату, но ему это было недоступно: оставалось лишь спасение во внутреннем бегстве – в той единственной вселенной, где он с почти монашеской тщательностью считал цветы на выцветших обоях с их замысловатым узором.

– Неудивительно, что ты так и не сумел построить семью, – ухмыльнулся старик. – Потому что ты… – он понизил голос до шепота, – педераст.

– Замолчи, – Хайнлайн вцепился пальцами в салфетку. – Пожалуйста.

– Сорок три, – пробормотал Марвин, не отрывая взгляда от стены.

– Ты подобрал его на улице, – осклабился отец Хайнлайна. – Платишь ему моими деньгами…

– Хватит!

– …чтобы он тебе член сосал…

– Довольно! – Хайнлайн с силой стукнул кулаком по столу. Фарфор загремел на накрахмаленной скатерти, упала и покатилась резная перечница. Отец вздрогнул от неожиданности, и даже Марвин очнулся от своей апатичной задумчивости. – Ты не имеешь права так о нем говорить! – Голос Хайнлайна дрожал от возмущения. – Ты хоть понимаешь, чем мы обязаны Марвину? Без него магазин давно закрылся бы! И не только это. Он постоянно заботится о тебе! Он кормит тебя, укрывает одеялом и меняет тебе подгузники, когда ты в очередной раз…

Хайнлайн, уже почти сорвавшийся в непозволительный тон, прикусил губу. Даже в момент приступов гнева существуют границы.

– Ты должен быть ему благодарен! Благодарен, понимаешь?

Он никогда прежде не осмеливался перечить отцу, безропотно сносил его холодную строгость, а порой и неприкрытое презрение и унижения. Но теперь он восстал против него впервые в жизни, хоть и понимал, что с равным успехом мог бы говорить со стоящей на комоде бронзовой статуэткой конного рыцаря. Он сделал это ради Марвина, чтобы тот знал, что его ценят, что он имеет право на уважительное обращение.

– Он заслуживает твоего признания и благодарности! А ты оскорбляешь его, ты… ты злобный старик!

– Нет, – пробормотал отец и затряс головой, – нет, нет, нет. Я не злобный, я… – Он забормотал бессвязно. – Ты… – вдруг вспомнил он, – ты злой!

– Ах! И почему же?

– Потому что…

Отец Хайнлайна растерянно огляделся, словно пытаясь отыскать ответ среди золотых рам, почерневших от времени масляных портретов, тяжелых бархатных портьер и массивной дубовой мебели. Его беспомощность наполнила Хайнлайна мрачным удовлетворением, за которое он одновременно испытывал стыд, хотя в то же мгновение и упивался ею.

– Ты говоришь, я злой, – повторил Хайнлайн. – Я хочу знать почему.

Артритные пальцы бессмысленно скользили по скатерти.

– Потому что…

– Да?

Хайнлайн всматривался в лицо отца. Начинка от паштета на его подбородке подсыхала клейкой корочкой, вызывая неприятное воспоминание о ванной, измазанной экскрементами.

– Потому что ты мне ни в чем не помогаешь, – сказал старик.

– В чем же я тебе не помогаю?

Могло показаться бессердечным загонять беспомощного старика в угол, но тот уже через несколько мгновений не вспомнил бы об этом. В отличие от Марвина, который почти не притронулся к своей еде и ворошил вилкой в тарелке. Хайнлайн все же надеялся на то, что тот поймет, что его защищают и стоят за него горой.

– Вот что я тебе скажу, – произнес он, откинувшись на скрипучей спинке стула и скрестив руки на груди своей белоснежной рубашки. – Ты ведь хочешь умереть, не так ли?

Старик медленно поднял голову. Его лицо мерцало в парении за дрожащими свечами, точно бледный призрак в старинном фильме ужасов.

– Да, – кивнул он. – Именно так и есть.

– Я не стану тебе в этом помогать.

– Но… это все, чего я прошу. Я…

Глаза старика вновь померкли. Он взглянул на Марвина, словно впервые заметив его, и, понизив голос до заговорщицкого шепота, указал через стол на своего сына.

– Я застал его за рукоблудием, – прошептал он, и в уголках его рта мелькнула мерзкая улыбка. – Вон там, за грузовым лифтом. Он думал, что я ничего не заметил, – он захихикал, – но я все видел, все до мельчайших подробностей.

Он болен, смертельно болен. Эти внезапные перемены в поведении были следствием болезни, но сейчас, мелькнуло у Хайнлайна в голове, все происходило наоборот. Это была не перемена характера, а само откровение. Эта язвительная гримаса являла собой истинное лицо его родителя.

Каждый человек, размышлял Хайнлайн, промакивая губы салфеткой, имеет право на добровольный уход из жизни. Он уже возложил на свою совесть гибель троих человек (и одной несчастной собаки); что же мешало ему теперь протянуть руку помощи и собственному отцу, запутавшемуся в старческих бреднях? «Потому что я слишком мягок…»

Старик уже снова плыл в своем туманном мире, бормотал себе под нос и рассматривал шерстяную нитку, которую выдернул из рукава своей вязаной кофты.

– Я не могу тебе помочь, – мягко сказал Хайнлайн. – Жаль, потому что иногда мне кажется, что ты этого на самом деле заслуживаешь.

Отец бросил на него непонимающий взгляд и снова уставился на нитку.

– Ну что, дружок? – обратился Хайнлайн к Марвину. – Еще немного яблочного сока?