Впрочем, одной малой радости Хайнлайн все же был удостоен: когда он утром проверил почту в ящике, там оказался конверт от его подопечной из Сомали.

Как всегда, мать Лупиты на ломаном английском благодарила за ежемесячную поддержку и сообщала, что сбор средств на новую крышу для школы вызвал большой отклик в социальных сетях и уже скоро можно будет приступить к ремонту. На фотографии сияющая девочка позировала со своим новым розовым велосипедом, а на обороте маленькая Лупита нарисовала корявое сердечко для своего «любимого папы Норберта».

Как бы ни радовался Хайнлайн, его мысли неустанно вращались вокруг прошлой ночи. Даже новый клиент принес лишь кратковременное отвлечение, и хотя недавно приглашенный художественный руководитель оперного театра оказался чрезвычайно искусным знатоком предмета, Хайнлайн не сумел как следует насладиться их утонченной беседой о достоинствах азиатских панировочных сухарей панго в сравнении с обычными хлебными крошками. Позже он предоставил Марвину честь обслужить молчаливого мужчину с козлиной бородкой, и даже когда Бритта Лакберг вернула тарелку и пустую бутылку воды, он принял ее благодарность с учтивостью, но в непривычной для себя молчаливости. Он рассеянно пожелал ей хорошего дня и даже не заметил, как молодой человек у окна оторвался от своей газеты и проводил госпожу Лакберг взглядом сквозь витрину.

Незадолго до закрытия магазина на кухне раздался шорох из радионяни – искаженный голос старика требовал немедленно соединить его с сырным отделом. Хайнлайн попросил Марвина подняться наверх, пока его отец в резком тоне заявлял, что он уже достаточно долго висит на линии и требует немедленной связи с товарищем заведующим, и притом без промедлений, ибо он здесь устраивает не какую-нибудь обычную вечеринку для партноменклатуры, а прием польского посольства. И что больше такого низкопробного товара фирме Хайнлайна никто не подсунет! С младшеньким-то, быть может, и позволительно обращаться подобным образом, но не с самим стариком, который не позволит себя так легко провести, не то что этот размякший маменькин сыночек, этот зазевавшийся мечтатель[22], который все равно только и делает, что…

Хайнлайн резко выключил радионяню. Утром он достал из морозилки ингредиенты для простого паштета из говяжьей вырезки, а тесто приготовил на скорую руку и даже не стал особенно утруждаться с эстетством. Треть паштета еще оставалась, и он решил пригласить Марвина на ужин. Но прежде предстояло выполнить еще кое-какие дела.

Пуговицу от униформы Хайнлайн хранил в кармане своих брюк. Каждый раз, когда пальцы нащупывали ее, он ощущал, что его рассудок вот-вот пошатнется. Эта пуговица являла собой неоспоримое доказательство того, что на лестничной клетке он был не просто наяву, но совершенно трезв и в здравом уме – а значит, либо сошел с ума, либо стремительно был на пути к этому.

Существовала еще одна версия. Не могло ли быть так, рассуждал Хайнлайн, что сон длился дольше, куда дольше, чем он думал? Может, он и поныне пребывает в его зыбком плену? Неплохая мысль, заключил Хайнлайн, выбросил пуговицу в мусорное ведро и вышел в коридор. Там, прищурившись, закрыл наконец глаза, глубоко вздохнул и, словно пробуждаясь после долгого забытья, открыл их и огляделся, будто все еще распутывая нити сна. И тогда решил, что это и впрямь было сном. Следы на потрескавшихся каменных плитах пола не высохли – их попросту никогда и не существовало. Равно как и пуговицы, оказавшейся всего лишь еще одним штрихом его беспокойной ночной грезы.

«Мертвецы снова оживают, что ли? Господи, – подумал Хайнлайн, покачав головой, и поднялся в квартиру. – Вот же вздор, чего только не привидится во сне!»