Ветер надрывно выл за окном. На крыше сеней глухо громыхал оторванный кусок железа. Снежные хлопья бились о стекла, лепились друг к другу и, срываясь, падали в темную бездну ночи.
— Стужа, Татьяна Ефимовна, первобытная. Не верил, что доберусь, жив останусь, — говорил Дугин. — Как доехали — ума не приложу. Шофер попался бывалый… а то бы дважды два замерзнуть в степи.
— Чаю я сейчас, Николай Михайлович, — суетилась Татьяна.
— Не откажусь.
— Картошки поджарю?
— К Наде тороплюсь, у людей оставил.
— Привели бы ко мне…
Ей не терпелось выспросить все о суде, но по виду Дугина, когда он вошел, Татьяна догадалась, что вести он принес не совсем ладные. Медлительность Дугина еще больше насторожила. Будь все хорошо, он не утерпел бы, сразу выложил.
— Так что же, Николай Михайлович? — спросила Татьяна. — Гришу-то хоть видели?
— Как же, повидал! — ответил он. — Побеседовать довелось подробно. Два дня шел суд, полных два дня. Правильно поступили, что не поехали, Татьяна Ефимовна. Не хватило бы терпения все переслушать. Дело у них вышло групповое, сложное. Всех собрали: мужа вашего, завхоза бывшего, кладовщика… Рассольникова.
— Красильникова?
— Вот, вот, — поправился Дугин, — этого Красильникова. Так старался запомнить его фамилию. И председателя не оставили в стороне, тоже прихватили. Только скидку дали ему — партейный все ж. Отпредседательствовался полностью. Нового назначили, из тамошних. Бригадиром, кажись, был раньше.
— Валуева?
— Вот, вот, его, — подтвердил он.
Это показалось невероятным. Она еще раз переспросила, не ошибся ли Дугин в фамилии, напомнила внешние приметы Валуева и убедилась, что председателем стал именно он. Татьяна не смогла бы ответить, почему так пристально отнеслась к новому назначению Валуева, ничего особенного в том не было. Но теперь пути к возвращению в колхоз казались окончательно отрезанными.
За чаем Дугин стал говорить более подробно. Оказывается, завхоз и раньше продавал на «сторону» пшеницу, картофель, овощи. Не без участия колхозного кладовщика. Возил продукты главным образом Григорий. Возил и молчал. Хотя на него не падало прямого обвинения в хищении, но соучастие оказалось налицо. Выпивал с завхозом, делился кое-чем, покрывал воровство. Строго, конечно, подошел суд, слов нет, но справедливо. Завхоза осудили на шесть лет тюрьмы, Григория на четыре, Красильникову три года дали.
Странно, что, слушая, Татьяна думала совсем не о суде, не о муже, а о Василии. «Тебе тяжело, Таня, — отчетливо вспомнились слова из письма. — Скажи, что надо сделать, я готов на все…»
«Скажи, что надо сделать…» — это ветер бился в окно, швыряясь снегом. «Тебе тяжело», — грохотал на крыше сеней кусок железа.
— Пожалуй, я пойду, — проговорил Дугин. Он слишком неосторожно отодвинул пустую чашку, задел ею о сахарницу. Раздался тонкий стон фарфора. Этот звук отвлек Татьяну. Она увидела Дугина уже с шапкой в руках.
— Пойду, — еще раз проговорил он. Но не ушел сразу.
— Спасибо, Николай Михайлович, — сказала Татьяна.
— За что же! — вздохнул он. — Весть нерадостная.
— Вы из-за меня мучились. Такая плохая погода.
— Погода тяжелая.
— Заходите, пожалуйста.
— Зайду. — Он надел было шапку, снова снял и просяще сказал: — Зайдите хоть раз ко мне. К Наде. Она о вас часто вспоминает. Я ведь всегда дома, в любое время.
— Спасибо, Николай Михайлович.
— У вас беда и у меня несчастье… Я всегда дома.
— Поправится Поля, врач так сказал.
— Только на это и надеюсь. Иначе трудно будет нам с Надей без матери. Отец отцом…
Татьяна проводила его с непонятной радостью, словно он без дела отнимал у нее время, которого так не хватало для чего-то более важного. Она не стала убирать посуду со стола. Ей хотелось обдумать, что же будет дальше, но голова отказывалась работать. Ветер яростно метался за окнами, и похоже было, что не железо, а кто-то живой, замерзающий на дворе, стучится в сени. Она подошла к зеркалу и, взглянув, отшатнулась: молодое, красивое лицо в зеркале совсем не было печальным. Печаль жила только в сердце.
В обеденный перерыв Настя Свистелкина отозвала Татьяну в сторону. Ее лицо, с двумя сдобными булочками вместо щек, с трудом держало напускную озабоченность.
— Можешь мне сказать правду? — спросила Настя, неуклюже поправляя коротко постриженные волосы, У нее были хорошие косы, недели две назад Настя остригла их: мода!
— Я ни от кого ничего не скрываю, — ответила Татьяна.
— Ну, положим… — хотела возразить Настя, очевидно, колкое, но сдержалась: — Это твое личное дело. Я потому, поскольку мы работаем вместе. — Она явно не знала, как подойти к разговору: спросить прямо или не решалась, или считала не совсем удобным. — Ты одна сейчас живешь?
— Одна.
— Не… скучно?
— С чего бы?
— Да так, — замялась Настя. — Все одна и одна.
— Скоро тетка приедет.
— Когда?
— Через неделю. А что?
Настя неопределенно пожала плечами.
— Какую тебе правду? — настойчиво спросила Татьяна, догадываясь, что могло интересовать Настю — О Василии? Или о муже? Спрашивай, раз захотела узнать.
— О Василии, — кивнула Настя. Ее озабоченность немедленно сменилась любопытством, хотя Настя и старалась выглядеть не особо заинтересованной.
— Жив он и здоров, — спокойно ответила Татьяна, чувствуя свое превосходство над Настей. И подумала: сама она захотела узнать или Клавдия подослала. — Что тебе еще? Если все, пойду в буфет.
— Нет… обожди. Скажи, ходит он к тебе? Это, конечно…
— Понимаю, мое личное дело, — договорила Татьяна. — Не ходит. Устраивает тебя?
— Что же он, — горячо заговорила Настя, — отирается у твоего дома? — Из нее вряд ли мог выйти опытный конспиратор.
— Столбы по улице считает! — сердясь, ответила Татьяна. — Если подрядились караулить, смотрите за ним хорошенько.
— То-то из-за столбов он позабыл о Клавдии!
— Почем я знаю.
— Ты все знаешь! — не сдержалась Настя. — Такие как ты…
— Ну, договаривай! Что, такие как мы? Отбиваем? На веревке уводим? Привораживаем? — Татьяна понимала, что последнее слово в разговоре за ней. Она сама порвала с Василием и если бы захотела, то силой никто не смог бы его отобрать. Тем более, при содействии таких посредников. — Вот, что, Настя. Скажи Клавдии: я с ним не встречаюсь… Это честно. С того дня, как узнала обо всем от Варвары Петровны. Понятно?.. И не лезь не в свои дела.
— Ты считаешь, это нас не касается? Я с Клавой еще в ФЗО вместе училась! Девчонками были, можно сказать, — Настя как-то сразу утеряла солидность, стала такой, какой бывала всегда, даже хуже — просящей. — Напрасно так думаешь!..
Татьяна отвернулась и молча пошла в буфет. Ожидая, пока буфетчица ставила на стойку обед, она смотрела, как дрожит ее рука. Снова вернулось спасительное безразличие ко всему на свете: к Насте и существованию Клавдии, к румяным сосискам в золотистой оправе из тушеной капусты, к приглушенному говору ткачих, ко всему, что было и что будет. Только рука все еще продолжала передавать сигналы тревоги. Этот нервный тик продолжался до тех пор, пока она не задумалась о том, что после работы ее опять ждет одиночество. Зайдет Дугин, но он не принесет радости. Их случайно возникшие обязательства друг перед другом оказались исчерпанными, они оба понимали это. Теперь и с приходом Дугина одиночество не будет покидать ее. Оно лишь отойдет в сторону, присядет на диван, либо постоит в углу — даже не выйдет из дому! — и снова станет коротать вместе долгие вечерние часы, будить утром, провожать на работу. Тишина в доме, которой Татьяна так радовалась первое время, теперь пугала ее.
Ее несказанно удивил и обрадовал свет в окне, когда Татьяна возвращалась с работы. Неужели дома Дарья Ивановна? Конечно! — она уже делала уборку, выметая, выгоняя все, что было связано с одиночеством. На углу кухонного стола Татьяна увидела перчатки Василия. Они лежали подчеркнуто открыто — темным пятном на светлой клеенке, словно экспонат на стенде музея: вещественное доказательство неопытности преступника. Следовало убрать их или сказать, что это перчатки Дугина. Но Татьяна не сделала ни того, ни другого. Она считала все это достаточно прошлым, чтобы придавать значение.