1

Она пришла первый раз в этот дом и постучала громче, чем следовало. Калитку открыла незнакомая женщина.

— Проходите, Татьяна Ефимовна! — женщина улыбалась ей, как старой приятельнице.

— Я к Николаю Михайловичу, — сказала Татьяна.

— Он скоро будет дома. Проходите.

Нет, Татьяна определенно не знала эту женщину. Но, кажется, где-то видела, мало ли встречается людей.

Маленький дворик полукольцом охватывали навесы и сарайчики, почти вплотную примыкая справа к веранде дома. Эти навесы и сарайчики, летняя кухня, были сделаны слишком заботливо, словно для показа. Чистота и опрятность жили здесь, видать, постоянно.

Женщина пропустила Татьяну впереди себя, услужливо открывая двери на веранду и в комнату.

— Маня! Дай тряпицу ноги вытереть, — негромко крикнула она кому-то, — Татьяна Ефимовна пришла.

Слева из-за русской печи вышла девушка, разбросила у порога мокрую тряпку, поклонилась, сказала:

— Здравствуйте! Мир вам и любовь.

Татьяну удивило необычное приветствие, но сказано оно было не заученно, а очень душевно.

Девушка снова ушла за печь. Женщина взяла у Татьяны пальто и платок, повесила у двери под занавеску. Пригласила пройти в горницу. Полы еще блестели после мытья, Татьяна сняла туфли. Женщина это отметила одобрительно.

— Надюша! — позвала она. — К нам тетя Таня пришла!

Похоже было, что ее все здесь ждали, специально вымыли полы, прибрались к приходу Татьяны.

Надя сидела за столом над книжкой. Только на минуту подняла голову и снова стала рассматривать рисунки. Она совсем не походила на ту девочку-зверька в доме Полины, что сидела постоянно в углу за плитой, настороженно наблюдая за людьми, или на стуле, пряча под себя ноги калачиком. На ней было чистое платье, волосы заплетены в косички.

— Галгафа! — сказала Надя, показывая на картинку.

— Голгофа, — поправила ее женщина. — Господа нашего Иисуса Христа, как говорит святое учение, изуверы распяли на том месте, Наденька.

— Тут?

— Да.

Татьяна прошла к столу, взглянула. На рисунке был изображен голый холм, меж камней поросший редкой мелкой травой. Крест на холме. Выше — голубое небо, ровное по цвету, словно затянутое однотонным полотном. Слева — кусочек не то моря, не то залива.

— На этом кресте они его казнили? — спросила Надя.

— На этом самом. Видишь, гвозди, вот? — показала женщина. — За руки и за ноги прибили.

— Как же он убежал?

— Воскрес.

На следующей картинке по знойной улице двигалась толпа мужчин и женщин в длинных восточных одеждах. Вид у них был крайне сердитый. Передние держали в руках камни и палки. Вероятно, они собирались убить женщину, которая бежала впереди. Но рядом с ней уже стоял Христос. Он поднял руку, остановил толпу и что-то говорил. Видно, то, что было написано внизу: «Кто из вас безгрешен, пусть бросит в нее камнем».

— Садитесь, Татьяна Ефимовна, — предложила женщина. — Маня! — сказала она в дверь. — Готовь на стол.

Дугин говорил, что живет один, и Татьяна недоумевала, какое отношение имеет к дому эта женщина и Маня, распоряжающиеся на правах хозяек. Женщина была полна, даже грузна для своего среднего роста. Особенно эту грузность подчеркивала слишком большая грудь. Однако лицо у женщины было волевое. Маню Татьяна не успела разглядеть. Бросилось в глаза лишь то, что у девушки не совсем здоровое лицо, какое-то серое, отечное.

— А это та Варвара, — сказала Надя, показывая на очередную картинку. — Великая мучительница.

— Великомученица, — поправила женщина.

— Я знаю ее, Александра Тимофеевна. Вы мне рассказывали.

Но женщину больше интересовала Татьяна. Она несколько раз поглядывала на нее, вроде мельком, но со вниманием. Татьяна тоже отметила про себя, что женщина здесь не случайный гость: Надя знает ее имя и отчество. Когда Татьяна села, женщина взяла стул, поставила рядом, опустилась на него со вздохом. И сразу же сказала:

— Тяжело, когда ребенка нет дома. Как она там, Татьяна Ефимовна, Лена-то, поправляется?

— Лежит, — ее подкупил участливый голос.

— Домой не думаешь забирать?

— Рано еще.

— Да. Лишь бы дело на лад шло. Я, правда, не совсем доверяю этим врачам. Сколько у них больных, не уследишь за всеми. Дома всяк час на глазах.

— Была дома, да хуже стало.

— День на день не совпадает, — заметила женщина. — То погода отзывается, то продует где. Мне тоже говорили: ложи Маню в больницу. Ничего, бог миловал, сама не хуже выходила.

Значит, Маня — дочь Александры Тимофеевны, подумала Татьяна. И спросила:

— Что с ней было?

— Кто знает! Простуда приключилась. Потом водянка пошла по всему телу. С год не поднималась.

— А теперь?

— Бог миловал, пронесло. Малость прибаливает, да против прошлого сравнения нет.

— В хроническую перешло?

Татьяна расспрашивала излишне подробно не потому, что ее очень интересовала болезнь какой-то Мани или сама эта Маня. Если бы она знала, что Дугина нет, она определенно зашла бы позже, или вообще не стала бы заходить. Она чувствовала, что Александра Тимофеевна слишком пристально ощупывает ее глазами.

Надя нашла что-то интересное, воскликнула:

— Гости собрались! Посмотрите сколько, Александра Тимофеевна!.. Один какой пузатый.

— Что ты говоришь так, Надюша! Нельзя. — Она поднялась, взглянула через плечо, погладила девочку по голове: — Это тайная вечеря. Ученики собрались ко Христу. Позвал он их.

— Почему они с бородами?

— Взрослые, потому. А этот — Иуда. Он и показал врагам Христа.

— Вы говорили мне про Иуду. Дядя Павел, что ушел от нас к мирским, он Иуда.

Александра Тимофеевна была захвачена врасплох этим признанием. Но не растерялась, изобразила улыбку и скороговоркой, полушутливо оправдала промах Нади: мол, дядя Павел по-другому Иуда, что ушел и стал неправильно рассказывать о братьях и сестрах.

— Глупа еще, — обернулась к Татьяне, кивая на Надю. — Все ей надо знать. А ума, — показала палец, — с ноготок. Муж-то пишет, Татьяна Ефимовна? Сколько их там, страдальцев! Одного недавно ни за что покарали, как есть ни за что. — Ее груди волнами переливались под кофтой. — Две или три булки хлеба нашли в корыте у поросят. Что ж из того! Купленный хлеб был, магазинный, не краденый. Если у человека корм израсходовался?.. Покарали. Год тюрьмы. — Подумала, посмотрела перед собою, как бы в пустое пространство, где совершенно не на чем задержаться взгляду, родиться новой мысли, и сокрушенно повторила: — Шутка сказать — год тюрьмы. Просто год прожить — и то труда сколько. А им, страдальцам, тот год за век кажется… Маня! Собрала на стол?

— Брата Николая не будем ждать? — спросила из кухни Маня.

— Как же! Он подойдет. Картошку пока придержи в загнетке. Ставь хлеб, посуду.

— Чашки или стаканы?

— Господи боже мой! — поднялась Александра Тимофеевна. — Что есть, то и доставай, — проговорила на ходу, отправляясь на помощь Мане.

Это тоже не ускользнуло от Татьяны: Маня не часто хозяйничает в доме Дугина, не знает, что брать из посуды для стола.

Так образовалась цепочка открытий. Первое из них — Татьяну здесь знают. Не только хозяин дома, но и еще кое-кто, в частности, Александра Тимофеевна и Маня. Знают и о ней: Лена больна, муж в тюрьме. Второе: религия в доме прочна и нерушима. Надя говорит о Голгофе, о Варваре-великомученице. С нею занимаются, достают для нее особые книжки с рисунками религиозного характера. Кто-то из «братьев» порвал с сектой — дядя Павел, — его стали звать Иудой: в секте есть трещина. Маня болела водянкой, «выходили» дома — к врачам баптисты не обращаются, считают грехом. Выживет человек, значит бог помог, скончается — тоже воля бога. Все от бога, люди не должны вмешиваться в его дела и заботы.

Но все это подумалось как бы само собою. Татьяне было совершенно безразлично, что какой-то Павел наречен Иудой, что ее знала Александра Тимофеевна и говорила будто со старой знакомой. Не иначе как Дугин рассказал этой женщине о Татьяне. Только одно вызвало некоторый интерес: как же они теперь поступят с Полиной? Ведь Полина лежит в больнице, набирается «мирских» грехов. Вряд ли с нею врачи станут толковать о боге. Если и станут, то определенно не в пользу религии. И спросила, когда вошла Александра Тимофеевна:

— Полю-то в больнице навещаете?

— Ходим. Николай Михайлович заботится.

— Хоть бы вылечилась, молодая еще. И дите к тому же.

— Дите не без присмотра, — отвечала Александра Тимофеевна. — Дите и без нее проживет.

Вошел Дугин. Надя медленно отодвинула книжку, бросилась к отцу. Что-то шепнула ему на ухо, полезла в карман пиджака. Татьяна вспомнила, как Дугин приходил к Полине, тихонько совал девочке хлеб и колбасу, получая в ответ благодарный взгляд Нади. Прикармливал, как настоящего зверька, которого ему так хотелось сделать ручным. И это вышло. Несчастье с Полиной еще больше укрепило отношения между отцом и дочерью. Что же будет, когда вернется из больницы мать, подумала Татьяна. Опять грязный угол за плитой для Нади, молчаливая радость для Дугина, когда ему разрешат побыть с дочерью?

— Нашлись квартиранты, — сказал Дугин. — Завтра переедут.

— Брат Леонтий так и отказался? — спросила Александра Тимофеевна, видно, хорошо зная, о чем разговор.

— Какой толк ему переезжать, — ответил Дугин. — Через месяц войдет в свой дом.

— Кто такие квартиранты?

— Из Кемерова. Рабочий народ.

— Большая семья?

— Шестеро. Сами, трое детей да старуха.

— Пожилые сами-то?

— Не молодые уже. Ему — лет сорок пять будет.

— А дети?

— Малы. Видно, поздно семью завели. Старшему лет двенадцать, другие того меньше.

— Ты мне отдай ключи, сама поселять буду, — Александра Тимофеевна основательно верила в свою значительность; выражение внутренней силы наиболее отчетливо проступало на ее лице и действовало на всех в этом доме равно.

— Пустует Полин дом, — словно оправдываясь, сказал Дугин, обращаясь к Татьяне. — Пускай люди живут, сохраняют. Вот и Александра посоветовала: пусти квартирантов.

Он не мог признаться, что сам высказал мысль о квартирантах. Дугин боялся возвращения жены из больницы, новых ссор с нею, нового раздела семьи. Ему хотелось сразу же привезти Полину к себе, в свой дом, дать ей возможность забыть прошлое, снова жить вместе. Татьяна отчетливо видела в его волосах седину и искренне жалела этого большого человека с нескладной судьбой.

За столом сидели молча, изредка произнося: «Подвинь хлеб» или: «Дай соль».

— К дочери собираетесь, Татьяна Ефимовна? — спросила после обеда Александра Тимофеевна.

— Да, — ответила Татьяна и подумала: и это знает. Что ей Николай Михайлович полный отчет дает в своих делах?

— Утречком Виктор подъедет, договорились, — сказал Дугин.

Казалось, он стеснялся присутствия Александры Тимофеевны, ее участия во всем, настойчивости, с какой она вмешивалась во всякий разговор. В то же время Дугин слишком осторожно выказывал эту стеснительность, неуловимо для Александры Тимофеевны, как бы только для Татьяны. Но ей не к чему было разбираться в их отношениях.

За столом Татьяна внимательнее разглядела Маню. Ей было не более семнадцати лет. Но по отекшему серому лицу, не столь одутловатому, сколь мятому, напоминающему большую дряблую редиску, можно было равно дать и двадцать и тридцать. Остатки болезни удержались и на руках, они выглядели уродливо-серой массой, с пальцами, вылепленными мастером, не имеющим малейшего понятия в анатомии. «Выходили», — подумала Татьяна, вспоминая слова Александры Тимофеевны. Где же выходили! Так и останется больной на всю жизнь: ни в люди показаться, ни с парнем встретиться. Дома вылечили!.. Обошлось… против прошлого сравнения нет… Ей стало жаль Маню. Девушка была так тиха и послушна, что сама, видно, не понимала каким оказалась уродом благодаря заботам матери.

Сумерки заволакивали окраину города, на небе уже мерцали первые звезды огоньками далеких сторожевых постов, когда Татьяна вышла из дома Дугина, унося на плечах напутствие Александры Тимофеевны: «Мир и любовь тебе, мятущаяся душа». Почему мятущаяся? Откуда она знает все про Татьяну, или почти все? И сколь искренне ее пожелание?.. У нее у самой больна дочь, но эта женщина нисколько не сокрушается о болезни. На бога надеется? Пожалуй, да. Неужели религия так помогает человеку переносить страдания?..

У соседних ворот, по другую сторону дома Дарьи Ивановны, стоял мужчина. Он был хорошо виден Татьяне; спиною к ней, широкий в плечах, вглядывающийся в сторону площади. Она растерянно приостановилась и, не задумываясь, торопливо открыла калитку, юркнула во двор, боясь оказаться замеченной. Правильно, правильно, на ходу отстучал мозг, нет никакой надобности с ним встречаться. Ты уже сделала достаточно много, чтобы порвать с ним. Теперь надо забыть о нем, выбросить из памяти.

Дверь в дом оказалась не заперта.

— Это ты? — недоуменно встретила Татьяну Дарья Ивановна, словно ждала кого-то другого. — Мальчик Степан весь порог обтоптал, все прибегал, спрашивал. Чего ты ему так понадобилась!

Татьяна знала, что хотел ей сказать мальчик Степан.

2

— Вы должны нам помочь. Болезнь пошла на убыль, но я затрудняюсь вести речь о гарантиях на будущее. — Врач говорил так, словно Полина могла окончательно выздороветь только при участии Татьяны. Его темные задумчивые глаза глядели устало. — Сам случай нельзя назвать особым, необычным… — он подумал, подбирая слова. И добавил: — Из ряда вон выходящим. Характерное нервное потрясение. Однако прошлые религиозные убеждения больной вызывают тревогу. Ведь она снова вернется к баптистам, не так ли?

— Да, — ответила Татьяна.

— Вот видите!.. Снова ей начнут туманить голову.

Она кивнула, соглашаясь.

— Не исключена возможность, что Кондова вторично окажется у нас. В таком же состоянии, как оказалась и этот раз. — Он снял с чернильницы никелированную крышечку, покрутил в пухлых пальцах. — Возможно, и в худшем, — сказал равнодушно, опуская крышечку на чернильницу. — Вы хорошо поступили, что рассказали о ее религиозных убеждениях. Это, видите ли, для нас важно: знать, на какой почве возникло заболевание. Как вы думаете, муж… любит ее?

— Да, — подтвердила Татьяна и добавила, что Дугин сильно переживает.

— А к кому из них больше расположен ребенок?

Сейчас, понятно, к отцу. Но с возвращением матери все может измениться. Если, конечно, Полина останется такой, как прежде. Ведь она была очень тиха, душевна, когда Татьяна впервые познакомилась с ней. Она сама оттолкнула от себя дочь. Но это на время. Мать остается матерью, в любом случае дети ближе к ней, чем к отцу.

Он долго молчал, меланхолически глядя перед собою на пустой стол. Слишком долго, как бы обдумывая решающий шахматный ход в последней партии чемпионата. И, вероятно, пришел к первоначальному соображению, сказал: Татьяна должна ему помочь. У больном образовались провалы в памяти. Она не плохо помнит себя, мужа, дочь. Но совсем не знает, в силу каких обстоятельств оказалась на лечении. Врачу удалось убедить ее, что она лежит с воспалением легких. И Кондова поверила. Это очень важно. Он просит Татьяну говорить ей то же самое.

Но и после решающего хода нельзя рисковать конем, даже пешкой. Ему снова пришлось подумать, прежде чем продолжить разговор.

— Надеюсь, дня через три-четыре мы переведем ее в общую палату.

— Сегодня она разговаривала совсем нормально, — сказала Татьяна.

— Да. Но вы заметили, что она ни разу не вспомнила о доме? Кто в нем сейчас живет?

— Ее муж пустил квартирантов. Неделю назад.

— Куда же она вернется после больницы?

— У Дугина свой дом. К нему.

— Это уже лучше.

— У него живет и дочь.

— Вы обещали ее привести к матери, — напомнил врач.

— Сегодня я зашла случайно.

— Понимаю.

— Следующий раз…

Но он не дал договорить. В его большой, красиво вылепленной голове окончательно созрел план, и медлить не следовало.

— Послушайте, Таня, — сказал он и поправился, извиняясь. — Я значительно старше вас, не обидитесь, что назвал по имени? Вот и хорошо. Вы говорите, что больной есть куда перейти, поскольку в ее доме живут другие? Отлично. Муж, как вы заметили, уважает ее. Так сказать, любит. Прекрасно. Выйдя из больницы, она попадет к нему. Там ее дочь. Все складывается наилучшим образом. Остается одно, пожалуй, самое главное: чтобы они выехали из этого района. Например в другой край города.

— Как же они уедут?

— В этом и вопрос. Надо поговорить с Дугиным. Посоветовать ему. Конечно, если он действительно желает ее сохранить. Как жену. Как мать своего ребенка. Следует изолировать больную от людей, с которыми она общалась ранее, убрать ее из привычной обстановки.

— Вряд ли это возможно! — не удержалась Татьяна.

— А почему — нет?

— Да… дом же свой…

— Вот и надо все это нарушить!

Этого Татьяна не могла понять, хотя, в конце концов, кое в чем и согласилась с доводами врача. Трудно сказать, как ко всему отнесется Дугин. Да и сама Полина.

— Ее я подготовлю, — убежденно проговорил врач. — Так сказать, беру все на себя. Безусловно, постараюсь убедить и Дугина. Но предварительно с ним надо поговорить кому-то другому. Пусть он придет после этого ко мне. Я тоже дам ему совет. У этого Дугина грустные глаза. Вы не замечали?

— У него была тяжелая жизнь, — ответила Татьяна.

— Что вы имеете в виду: тяжелая?

— Много неприятностей в прошлом.

— Неприятности есть у каждого из нас.

Ей пришлось ответить, что это так.

План врача оказался в принципе прост. Как в свое время она помогала Дугину, взволнованная его откровенностью, так и сейчас Татьяна чувствовала, что ей надо помочь врачу.

3

Она проснулась от непонятной боли и не сразу разобрала, что же это такое. Опять сердце или нога продолжает ныть — настойчиво и тягуче, как ветер за окном; в темноте вчера Татьяна оступилась, упала. Она попробовала вытянуть ногу, пошевелить ею под одеялом и успокоилась: боль почти не чувствовалась.

В слабый шум ветра за окном вплетались ровные, успокаивающие звуки падающих с крыши капель. Оттепель наступила дня два назад, а по ночам все еще основательно подмораживало; теперь, видать, погода явно изменилась. Но ненадолго. К новому году снова выпадет снег, нагрянут морозы.

Отчего же боль, подумала Татьяна. Или приснилось что плохое. Но она не помнила сна. Ветер утихал. Стук капели стал более отчетлив. Капли срывались с крыши и глухо шлепались в лужицы. Одна… две… три, четыре… пять… шесть, семь, восемь… девять… Какой этот доктор интересный: умный, видать!..

Но Дугин! — никогда Татьяна не ожидала увидеть его таким. Она зашла к нему в тот же вечер, возвращаясь от Полины. И обрадовалась: он был дома один. Понятно, она поторопилась сказать ему все сразу, ошеломила его столь неожиданным разговором: надо уехать, надо порвать с «братьями» и «сестрами», забыть прошлое, начать жизнь по-иному. Разве он не видит, что баптисты довели Полину до сумасшествия, разбили его семью, калечат Надю. На кого она похожа — эта маленькая девочка, забившая голову страданиями Христа, верой в несуществующий рай и ад, разной чепухой. Привычка, только она держит людей, не дает им раскрыть глаза и увидеть окружающий мир. Татьяна била карты Дугина его же козырями. Верил Дугин в бога, когда жил со своей первой семьей, пошел на войну, томился в плену у врага? Даже когда попал в лагерь, и душа обливалась кровью от несправедливости? Да нет же! В жизнь верил, в солнце, в свет дня. Нужда, боль, отчаяние загнали его к баптистам, подружили с богом. Что же будет дальше? Скоро Полину выпишут из больницы. Она вернется домой. Снова начнет молиться, терзать себя, гнать Дугина, Надю и, в конце концов, окончит жизнь в доме умалишенных.

— Думаете, они оставят вам дочь, Николай Михайлович? Нет! Они сделают из нее такую же святошу, как Маня. И если вы станете возражать, отбирать ее, они отнимут силой! Они на все способны, ваши «братья». Живого человека, Надю вашу, отпевали словно покойника. И умерла бы она, убили бы они ее своими молитвами… Да что они! — вы, родной отец, самый близкий, помогали убивать ее! А теперь конфеты носите, смотрите с жалостью. Не прячьтесь за бога! Все равно когда-то придется посмотреть жизни в глаза, может, перед смертью вспомнить, для чего столько лет дурака валяли, отгораживались от мира молитвами. И горько пожалеете, Николай Михайлович! Плакать будете, проклинать день, когда вас «братья» затянули к себе.

Он вскочил слишком поспешно, словно услышал сирену пожарной машины. Прыжком бросился к Татьяне, с силой ухватил ее за плечи, готовый ударить или убить. Волосы Дугина были всклокочены, а в глазах сверкала неподдельная злоба. И выкрикнул:

— Перестаньте мучить!

Татьяна испугалась его горящих глаз, сильных рук, от которых на теле определенно останутся следы и, повинуясь чувству самосохранения, толкнула его, что было духу. Но Дугин крепко держал ее. Он не опустил рук, когда она со страху ударила его в грудь и уже готова была закричать, хотя и понимала, что криком вряд ли чего могла добиться. И хорошо, что не закричала: Дугин странно обмяк, опустил руки, стал на колени. Татьяна отступила на шаг и ужаснулась: он плакал! Слезы скатывались крупными каплями, падая на колени, на его крепко сжатые жилистые руки. Он показался Татьяне в этот момент каким-то бессмысленно старым, изношенным.

— Встаньте, Николай Михайлович! — она растерянно подхватила его под руки, попыталась поднять. — Нельзя так!

Он поднялся обессиленный, совсем по-стариковски, упираясь в пол ладонями. Татьяна помогла Дугину дойти до стула, сесть. Что же она сказала такого? Чем обидела, заставила заплакать? Она готова была сама разреветься, чтобы только умалить его боль или обиду.

— Правду ведь я вам говорю, — сказала Татьяна, считая, что она обязана чем-то успокоить Дугина. — Чистую правду, Николай Михайлович. Жизнь-то какая у вас произошла — подумать тяжко. А в награду что? Опять-таки одному, до старости лет. Когда умрет кто — легче: оплакал, перестрадал…

— Да, — отозвался он, словно из подземелья — глухо и отчужденно.

— Полина боится идти и к вам! Стоит ей вернуться, как прибежит Александра Тимофеевна, еще кто-то, все пойдет по-старому.

— Да.

— Вот видите! Вы и сами понимаете.

— Понимаю.

— Тогда надо что-то делать.

Он вздохнул так тяжело, вроде все это время сидел в душной комнате. В щетине усов с правой стороны все еще искрилась, вздрагивая при каждом движении, слезинка. Мокрые от слез глаза Дугина — враз припухшие и красноватые, — казались близорукими.

— Если бы она согласилась! — проговорил он, с отчаянием сжимая руки.

— Вы сами должны сказать ей об этом!

— Как я скажу?

— Подумайте.

Она оставила его в том состоянии, когда человек вынужден думать, когда он не может заглушить в себе тяжелого течения мыслей.

Вспомнив о Дугине, Татьяна снова прислушалась к мятому стуку падающих за окном капель. Она не могла определить время, но знала, что еще рано и до рассвета далеко. Боль, от которой она проснулась, где-то снова неуловимо мелькнула, но где — она не смогла понять. Ей показалось, что на диване кто-то пошевелился, повернулся на бок. Это было так отчетливо, что Татьяна невольно приподняла голову. Будь дома Лена… Лена! Дочь сейчас спит и совсем не знает, что матери так тяжело. Вот она приняла горячее участие в судьбе Дугина. Совсем не потому, что кровно заинтересована в его будущем. А почему? — спросила себя. И горько улыбнулась в душе: чтобы не быть одной. Когда-то она искала покоя. Она нашла его в доме Дарьи Ивановны. Но покой со временем принес одиночество. Возвращение Дарьи Ивановны не нарушило одиночества. Она растеряла почти всех своих добрых знакомых — Варвару Петровну, Акопа Ивановича, Клавдию, Василия: один забыли ее, от других сама отказалась. И осталась одна.

Капли падали и падали. Донесся слабый голос петуха. Это было так неожиданно, что поверилось лишь когда петух пропел второй раз. Откуда он мог взяться на сонной, почти мертвой по ночам городской окраине. Петушиное пение повернуло мысль в сторону. На память пришла Каменка. Но помнилась она не такой, какая была на самом деле, а двумя рядами домишек под камышовыми крышами обочь пыльной дороги, которые она видела на фотографии у Клавдии. Татьяна устыдилась, что только теперь подумала о Григории, после всех, в последнюю очередь. И подумала так, как думают о чем-то рассказанном, но не увиденном своими глазами — слишком расплывчато. При всем ее желании Григорий не появлялся в воображении отчетливо. Она не видела его почти год, а те фотокарточки, которые иногда попадали в чемодане под руку, только путали память — на них он был совсем молодой, к тому же в армейской форме, слишком чужой и далекий.

Она слышала, как проснулась Дарья Ивановна. Весь вечер накануне старуха была чем-то расстроена: молчала, поглядывала на Татьяну косым настороженным взглядом, будто пустила на ночь незнакомого человека и опасалась его. Татьяна пришла поздно и скоро легла в постель, иначе Дарья Ивановна определенно рассказала бы, чем она недовольна. И вспомнила — у нее была гостья! Когда Татьяна подходила к дому, из калитки вышла женщина; молодая или пожилая она не разобрала в темноте. Как раз в тот момент, когда женщина прикрывала за собою калитку, Татьяна оступилась и упала.

Скрипнула кровать. Дарья Ивановна опустила на пол босые ноги. Они виднелись в темноте двумя гипсовыми слепками, долго валявшимися без нужды в сарае — мутно-серыми от пыли и сырости. Слепки прошагали на кухню, унося на себе такое же мутное нагромождение человеческого тела. Загорелся свет. Татьяна притворилась спящей. Ей не хотелось вставать, о чем-то говорить с Дарьей Ивановной, выслушивать уличные новости, в которых никогда не было чего-либо стоящего. Но Дарья Ивановна так громко стучала совком, выгребая из плиты золу, затем чайником, кастрюлями, что могла разбудить кого угодно.

— Не выспалась? — спросила она, как только Татьяна поднялась с постели. В голосе Дарьи Ивановны прозвучало не сочувствие, а открытая насмешка.

— Сегодня пели петухи! — делая вид, что не заметила этих недобрых ноток, ответила Татьяна. — Как в деревне.

— Спать не дали.

Татьяна промолчала.

Наступление началось, и Дарья Ивановна теперь не могла удержаться:

— Что-то ты зачастила к этому рыжему.

— У него жена в больнице, — ответила Татьяна.

— Его жена?

— Да.

— А тебе какое дело?.. Это та самая шмакодявка сковырнулась? Слава богу, домолилась!

— Она тяжело больна.

— Так ты что: вместо жены у него пока?

Татьяна остановилась, будто ей дали пощечину. Неужели Дарья Ивановна могла подумать такое!

— Как не стыдно, тетка Дарья!

— Чего бы это мне было стыдно! Ты бегаешь, а я буду глаза от людей прятать — интересное дело.

— Бегаю! — с обидой проговорила Татьяна. И подумала: что же теперь с тобой сидеть сутками? Но сказать этого она не могла.

— Перешла бы к нему на квартиру, чем каждый день тропку протаптывать. Ноги заболят.

— Да вы что в самом деле! Уж не думаете ли всерьез, что я хожу к Дугину?

— Всякое придет в голову, когда послушаешь.

— Меньше слушать надо, — Татьяне не хотелось затевать ссоры, но и молчать не стоило. Промолчи, подумает, что виновата.

Дарья Ивановна села на край табуретки: плохой признак, грозящий длительным и неприятным разговором. Однажды такой разговор уже был, вот так же поутру, на второй день возвращения Дарьи Ивановны из деревни. О Василии. Началось со злополучных перчаток. Татьяне удалось тогда выкрутиться, может, и убедить тетку, что ничего особого между нею и Василием не было и нет.

— Сядь-ка, — сухо приказала Дарья Ивановна. — И расскажи все, что ты думаешь делать в дальнейшем.

Татьяна непонимающе поглядела ей в глаза. В тишине было слышно, как отчетливо шлепались в лужу за окном редкие капли с крыши.

— Вот и расскажи, — напомнила Дарья Ивановна.

— О чем? — Татьяне вдруг пришли в голову слова следователя: «Расскажите все, что вы знаете о Григории Высотине».

— Встречаешься со своим водителем?

Ах вот о чем надо рассказать! Но разве это относится к будущему, к «дальнейшему», как сказала Дарья Ивановна. Нет, она с ним давно не встречается.

— Что же он сохнет по тебе?

— Кто?

— Водитель твой!

— Не пойму я вас, тетка Дарья, к чему разговор.

— Отчего же понимать перестала? Такое понимать — простое дело. Невесту бросил, дома не ночует, под окнами прохаживается, вроде в караульные нанялся, — чего не понять? Это мне надо удивляться, непонятные виды делать, а тебе все должно быть ясным. Раз ты провела меня, дуру старую, когда с Леной на свои гулянья уходила. Второй раз обдурила, сказку выдумала про серого бычка — когда перчатки я нашла. И опять пыль в глаза пускаешь! Не-ет, дорогая, не верю я тебе, ни единому слову. Не пойму и теперь: к рыжему бегаешь почитай кажен день или рыжий только ширмой у тебя нанялся служить!

Она била и била Татьяну словами, но они как-то странно пролетали мимо, не задевая ее. Вероятно, потому, что Татьяна не могла догадаться, что послужило причиной для этого разговора. Она молча смотрела — даже с некоторым интересом, — как после каждой фразы тетка заглатывала ртом новую порцию воздуха, но старые порции не выдыхала, словно они растекались по организму, заполняя пустоты.

— Долго смотрела я на тебя, матушка, глаза заболели. Молодая, разумею, да ведь надо не только о себе помнить… В мои годы такого позора я терпеть не стану, так и знай. Мы, бывало, молодые тележного скрипу боялись, а вы очень уж норовистые стали.

— Да скажите наконец что случилось?

— Ты мне скажи! — немедленно ответила она. — Ты скажи!

— О чем?

— О славе, что привела в мой дом! — она не кричала, но получалось у нее хуже, чем бы кричала, — острее, больнее. — Дожила, что начальству на тебя жаловаться ходили.

— Кто? — пряча испуг, спросила Татьяна.

— Знамо не я! Кому надобно, тот и ходил.

— Откуда вы знаете?

— Не надо было бегать вчера к рыжему, сама б узнала. Мать его пожаловала, водителя твоего. Сидела вот на этом месте.

Татьяна отшатнулась, словно Дарья Ивановна в самом деле ударила ее. Мать Василия приходила! — боже, какой позор. И они сидели вдвоем: Дарья Ивановна и она, родная мать Василия. И Дарья Ивановна теперь все знает! Что Василий просил разрешения у матери жениться на Татьяне, что он ночевал у нее, что… Боже, боже! Она беспомощно оглянулась, словно кругом — на полу, на табуретках, на столе и кровати, на диване — везде были его следы, оставленные посещениями, встречами, разговорами, и их уже невозможно спрятать, скрыть, уничтожить. И, не видя их, она еще мучительнее ощущала их присутствие.

— Вот и не знаю теперь: к рыжему ходишь или опять дуришь меня, — не давая Татьяне ответить, добавила она. — Мать-то какая у него интеллигентная женщина. Говорит: сраму боюсь! Будто и слушать не хочет твой водитель о старой невесте, на глаза ее не надо ему… Понятное дело, с замужней бабой мужику все двадцать четыре удовольствия враз! Что захотел, то и делай. Не то что…

Она говорила и говорила, как бы без конца лила воду на мельничное колесо: оно крутилось, скрипело, стонало, а кругом была вода и вода. Не думая оправдываться, — да это было бы и нелепо, когда Дарья Ивановна оказалась осведомленной из самых надежных источников, Татьяна прошла в комнату и упала на постель. Она слышала, как скрипнула за нею кухонная дверь. Но прежде чем дверь закрылась, донеслись слова: «Поискала бы себе другую квартиру…» Она лежала не шевелясь, задыхаясь в подушке, и с трудом догадалась, чего ей не хватает: слез. Но их не было. И заплакать сейчас было бы полнейшим унижением самой себя.

4

Прежде чем войти в проходную, она оглянулась: не смотрит ли на нее кто со стороны. Татьяне казалось, что мать Василия обязательно станет преследовать. Будет пытаться отговорить от встреч с сыном, усовестить — как всякая мать, желающая сыну добра. Ведь все зло, на взгляд матери, заключается только в Татьяне: сыновья удивительно скромные существа, агнцы, телки, и если они начинают встречаться с женщиной, то не иначе как соблазненные кем-то. В таких случаях постоянно вытаскивается на свет единственный аргумент: «Тебе что, мало девушек?»

Она обернулась всего на миг, чтобы посмотреть, в то же время не привлечь внимания на себя. И успокоилась. Со всех сторон к комбинату шли женщины — до начала работы оставалось пятнадцать минут. Яркая афиша извещала текстильщиц, что в ночь на первое января состоится грандиозный бал-маскарад, с танцами, играми и другими затеями. Рядом афиша — меньше, в четверть первой, — была занята всего одним словом: ЛЕКЦИЯ. Остальное: о чем лекция, где и когда, лепилось худосочными полосками по верху и по низу, задавленное и оттиснутое основным.

— Здравствуй, Таня!

Голос заставил замереть на месте, затаить дыхание. Буквы на афише ожили, зашевелились, стали сползать в сторону.

— На маскарад собираешься?

Нет, конечно! Но она не могла пошевелить языком. Как это Василий решился подойти, на виду у всех, перед сменой, когда на работу идут сотни женщин! Вот теперь будет разговоров. Где-то позади или сбоку идет Клавдия, смотрит на них со злой усмешкой. Нет — так ей немедленно другие передадут: видели парочку!

— Мне с тобой надо поговорить, — сказал Василий, не обращая внимание на ее молчание.

Это уж слишком! Нашел время и место. Татьяна круто повернулась, собираясь уйти, но он успел взять ее за руку.

— Десять минут можешь найти?

— О чем говорить? — пугливо спросила Татьяна: не могла же она начать вырываться, тем самым еще больше обратить на себя внимание, на то, что стоит с Василием.

— О тебе поговорить.

— Обо мне нечего.

— Только на десять минут можешь прийти? На переезд. Придешь? Часов в семь вечера.

— Приду, — коротко бросила она, лишь бы прекратить разговор.

— Буду ждать, — с надеждой ответил Василий и, не прощаясь, повернул в другую сторону.

Она вошла в цех в числе последних, досадуя на себя, что остановилась у афиши, что разговаривала с Василием и пообещала прийти на свидание. Именно на свидание, какой у нее может быть с ним разговор? Слишком много воды утекло с тех пор, когда им было о чем говорить. Конечно, она не пойдет на переезд в семь часов вечера: нечего там делать. Если он явится, пусть поймет, что прошлого назад не воротишь.

— Жива-здорова? — что-то слишком любезно встретила Татьяну Надежда Прахова.

— А что мне, — громко сказала она, зная глухоту ткачихи.

— Конечно, чего? — дружелюбно ответила Надежда. — Я в твои годы… — но не сказала дальше, что именно она делала или какой была двадцать лет назад. Подошла ученица Агнессы — эта неженка с химической завивкой, Татьяна почему-то ее недолюбливала, — подала Надежде конверт. Взглянула так, будто хотела сказать: «Тоже мне, ученица!»

Татьяна знала, что письмо от Варвары Петровны. Она их слала аккуратно раз в две недели. Вчера письмо обошло половину ткачих: читала Агнесса, Клавдия, Настя Свистелкина, еще кто-то — близкие Варваре Петровне. Сегодня оно начало свой путь с Надежды. Она подержала в руках конверт, прочла адрес, посмотрела на обратную сторону и протянула Татьяне.

— Читай вслух!

Начиналось оно знакомым выражением, словно Варвара Петровна сама говорила с листка бумаги: «Здравствуйте, мои дорогие бабы!» — с присущей ей интонацией. Писала, что много приходится заниматься, знакомиться с новыми машинами, учиться трудовому волшебству ивановских ткачих. Но главное, на взгляд Татьяны, было в конце письма. «Скучаю о вас, мои дорогие бабы, просто тоскую. Были бы крылья, летала бы к вам каждый выходной день. Передаю свои горячий привет Агнессе, Людмиле, Нине, Клавдии, Надежде…» Татьяна прочла все имена, их было около двадцати. Но слова: «Татьяне» — не встретила. Понятно, не могла же Варвара Петровна перечислять всех ткачих, однако было неприятно, что о Татьяне она забыла. После перечня, еще до точки, значилось: «и другим». Но имела ли в виду Варвара Петровна среди «других» Татьяну? Вряд ли, подумала она, возвращая письмо Надежде.

— Ничего, дождемся, — уверенно проговорила Надежда. — Как думаешь?

— Дождемся, — поддакнула Татьяна, что ей оставалось еще сказать.

— Вставай-ка, берись сама за дело. А то из меня учительша неважнецкая. Вот, смотри, — стала показывать на основу, на челнок, поясняя процесс работы, рассказывая между тем, что сама она случайно ткачихой стала, никто не учил. Уборщицей была, приглядывалась, прислушивалась — глухота после наступила, — помогала ткачихам. Потом раз заболела одна, а подменной нет. Туда-сюда — станки стоят. Ну и дали возможность Надежде показать себя. А через неделю зачислили уже ткачихой. Техминимум прошла. Курсы трехмесячные. Но это все после.

Слушая, Татьяна поглядывала на нее с интересом: чего вдруг Надежда так разговорилась. То, бывало, слова не дождешься за весь день. И подумала, наверное, и Надежда видела ее с Василием?

В обед подошла Настя Свистелкина.

— На маскарад записать, Прахова?

— На какой еще? Мне каждый день дома маскарад с ребятишками.

— А… ты? — нехотя обернулась к Татьяне. — Пойдешь? — и настороженно застыла: неужели пойдет?

— Нет, — коротко ответила Татьяна. Чего она там не видела?

— Как желаешь! — кажется, Насте стало на душе легче, что Татьяна отказалась.

Неприязнь к Татьяне у Насти прошла — дело-то, в конце концов, чужое, хоть она и подруга Клавдии! — но товарищеской близости, пожалуй, уже не суждено было вернуться.

Обед отключил людей от дел. Ткачихи заполняли буфет шумной толпой. Татьяна и раньше приходила в числе первых, когда работала сортировщицей, не была связана с машинами. И теперь оказывалась первой — станки Надежды Праховой стояли почти у дверей. Потому она давно облюбовала себе место: в самом углу, на крайнем столике. Там было спокойно.

Она села, стала есть, слушая глухой говор женщин. И снова вспомнила неожиданную встречу с Василием. Она так и не посмотрела на него, не обернулась, не видела его лица: какой он, такой же, как и прежде или изменился? Потом пришло в голову, что он обязательно придет в семь часов на переезд, станет ждать ее. Будет стоять, вглядываясь в полутьму улицы — ведь в семь часов почти темно, сейчас самые короткие дни года. Пусть придет, давно он не ходил к ней. Постоит и уйдет. Интересно, что он хочет ей сказать? Опять о любви? — и вздохнула: пустое. Или извиниться за мать? К чему? Мать смотрит на все со своей колокольни, ее не следует обвинять. Надо было самому поговорить.

Она видела, как вошла девушка из конторы и не сразу поняла, что именно ее разыскивают.

— Я Высотина, — отозвалась наконец Татьяна, когда девушка вторично назвала ее фамилию.

— После обеда зайдите к начальнику отдела кадров.

Это сообщение вызвало тайный страх. Татьяне вспомнились слова Дарьи Ивановны: «Дожила, что начальству на тебя жаловаться ходили».

Ей пришлось посидеть несколько минут в коридоре, пока начальник отдела кадров вернулся с обеда. Он прошел мимо, совсем не обратив на нее внимания: это тоже показалось подозрительным. Неужели он так близорук?

Она вошла, не смея сделать шага от двери.

— Присаживайтесь, — пригласил начальник.

— Спасибо.

— Присаживайтесь, — повторил он.

— Я постою.

— Садитесь! — он поднялся за столом, показывая рукой на стул. Когда она села, сказал: — Мы же не на улице!

Ему потребовалось время, чтобы убрать со стола одни бумаги, вместо них достать другие, посмотреть, отложить в сторону, поправить очки и попытаться изобразить на лице подобие любезности. Он был сух по характеру, и никто не помнил, чтобы начальник отдела кадров когда-то смеялся, либо рассказывал анекдоты.

Он начал издалека, и Татьяна слушала настороженно, боясь пропустить главное.

— Вы можете со мной не согласиться. Мало того, можете обжаловать в профсоюз. Я заранее говорю вам об этом. Действия администрации — это…

Его руки лежали на столе ладонями вниз, и пальцы слегка пошевеливались, как бы прощупывая: а что там, под зеленым сукном. Он действительно был очень близорук, то и дело наваливался грудью на стол, чтобы лучше видеть Татьяну. Предупредив о праве обжалования, начальник отдела кадров сказал, что новая сортировщица — некая Дударева, — уходит в декретный отпуск. При этом так странно пожал плечами, как бы совсем не понимая, зачем люди уходят в декретные отпуска. Работали бы на здоровье! — так нет, все же идут. Выяснилось, что брать на четыре месяца нового человека для подмены Дударевой нет смысла. Дирекция решила перевести Татьяну из учениц в сортировщицы. Временно, разумеется. Пока Дударева в своем отпуску. Так и сказал: «в своем», подразумевая, что это совсем иной вид отпуска и с трудовым, либо без содержания его путать не следует.

Слушая, Татьяна успела вспомнить почти все прозвища этого человека, которыми окрестили его ткачихи: «Осина сухостойная», «Ржаной сухарь». За что его недолюбливали? Он просто близорук, здорово близорук, отчего не видел далеко, не здоровался с каждым, видимо, страдал от этого.

— Как вы смотрите? — спросил он, считая, что пояснения окончены.

— Не пойду сортировщицей, — ответила она не слишком энергично.

— Так я и полагал, — откровенно признался начальник отдела кадров.

— У нас в цехе есть еще ученица, — сказала Татьяна, подумав, как было бы хорошо заставить поработать сортировщицей Агнессину девчонку.

— Я знаю. Но…

— Нет, нет, я не пойду, — решительно заявила Татьяна.

— Дело ваше. Администрация имеет право переставлять людей по своему усмотрению, если, разумеется, не ущемляется заработная плата. Ученицей вы получаете меньше, чем получает сортировщица!

Дело упиралось совсем не в деньги. Ей было страшно и стыдно возвращаться на старую работу.

— Я предупредил вас: можете обжаловать. Но сегодня будет приказ.

— Все равно не пойду!

— Дело ваше. Кстати, — он порылся в бумагах, достал газетную вырезку, — тут у меня… недавно был суд… Это не родственник ваш, Григорий Высотин? По делу Кротова, Кривошеина, Метелкина, — и наклонился над столом, вбирая Татьяну в фокус стекол очков.

— Муж! — ответила она с явным вызовом.

— А-а-а!

— Его дело касается меня?

— Нет-нет, ни в коей мере.

Понятно, не касалось, но зачем он вырезал статью, хранил, подумала Татьяна.

Она заметила, когда вошла в цех, что вызов к начальнику отдела кадров Надежду Прахову здорово интересовал.

— Чего он с тобой надумал?

— Так, — неохотно ответила Татьяна.

— Насчет работы поди? — и проговорилась, как школьница: — Я ему сразу сказала — какая из меня учительша! Сама своим умом дошла, другая лучше тебя научит.

— Он сказал, что вы от меня отказываетесь, — солгала Татьяна. — Все рассказал.

— Не отказываюсь, а к другой попросила перевести.

Кажется, Клавдия улыбалась, поглядывая на них.

5

Поведение Надежды Праховой Татьяна сочла предательством. Она поняла, что Надежда накануне говорила о ней с начальником отдела кадров. Оставалось сыграть спектакль. Его исполнили по всей форме. Вероятно, в этом какая-то роль — и не последняя! — принадлежала Клавдии. Роль суфлера, без которого такие артисты, как Надежда, не рискнут выходить на сцену. Так думала Татьяна. На самом же деле все обстояло куда проще — именно так, как говорил начальник отдела кадров. Он действительно накануне беседовал с Надеждой и вынудил ее отпустить ученицу на четыре месяца. Но Надежда почему-то постеснялась правдиво сказать Татьяне; желая смягчить ее временный перевод в сортировщицы, ляпнула, что из нее плохая «учительша».

— Сходи в магазин, посмотри, есть ли крупчатка, — сказала Дарья Ивановна. — К новому году испечем кое-чего.

— Завтра узнаю, — ответила Татьяна. — Буду идти с работы, зайду, спрошу.

— Я бы сегодня ночью опару поставила. А завтра печь пора. На последний день нечего все дела откладывать.

Татьяна не хотела выходить из дому. Чего доброго еще Василий встретится, ведь она пообещала прийти на переезд. Но подумав, стала собираться слишком поспешно. Желание встретиться с Василием пришло вдруг, совершенно внезапно. Да, да, надо повидать его, сказать: хватит ходить, останавливать, позорить перед людьми! Нечего писать записки, гонять Степана. Пусть возвращается к Клавдии, скажет ей, что Татьяна уже давно не желает его видеть. Какая-то часть обиды была незамедлительно переложена на Василия: не будь его, Татьяна никогда не оказалась бы в ссоре с Клавдией, не было бы неприятного разговора с Варварой Петровной, спокойно училась бы на ткачиху. И еще — бог знает что! — во всем был в известной мере он виновен. Да, да, надо повидать его!

Было без пяти семь. Следовало торопиться, чтобы Василий не вышел навстречу: опять кто-нибудь увидит их вместе. Опять разговоры дойдут до Дарьи Ивановны, начнутся выговоры. Сейчас она особенно дорожила спокойствием в доме. Короткая фраза Дарьи Ивановны, камнем брошенная вдогонку Татьяне: «Поискала бы себе другую квартиру», — заставила подумать о многом. В самом деле, зачем ей нужен Дугин, его жизнь, страдания и радости? Будут ли они вместе с Полиной, либо все станет идти по-прежнему, как шло до того, пока она попала в больницу — не Татьянина это нужда. Пусть думают сами за себя. И решают сами. Врачу пообещала поговорить с Дугиным — тоже зря. Что она, умнее врача? Нет же. Женская добродетель — совать нос в чужие дела. Все это надо ломать. Ей достаточно своих забот.

Воздух был полон талон весенней сырости. После обеда — с час не больше, — шел снег, удивительно мягкий и нежный, но капель с крыш не прекращалась. Трудно было верить, что послезавтра новый год, первый день нового года. Скорее всего такие теплые дин бывают где-то в марте, когда зима идет на явную убыль.

Муки высшего сорта, которую Дарья Ивановна называла крупчаткой по старому давнему времени, было сколько угодно. Татьяна вышла из магазина, свернула на улицу к переезду. Она опоздала на несколько минут к условленному времени, тем не менее Василия еще не было. Она увидела парочку у калитки крайнего дома — парня с девушкой. Они стояли, тесно прижимаясь друг к другу. Это вызвало легкую, короткую грусть. На переезде показалась фигура мужчины, но Татьяна сразу отметила, что это не Василий. Молодой парень шел торопливо. Проходя мимо нее, он замедлил шаги, остановился. Поздоровался.

— Откуда ты, Виктор?

— Был… у друга, — замялся, желая скрыть откуда возвращался. — А вы, Татьяна Ефимовна?

— На свидание пришла! — ответила она, окончательно смутив парня. — Ты же ходишь на свидания?

— Хожу, — признался он, улыбаясь.

— Хоть бы показал мне свою девушку.

— Покажу как-нибудь.

— Красивая?

— Н-не знаю. Для меня — красивая.

— Лишь бы тебе она нравилась.

— А маме?

— Не мать же ходит на свидания! Девушка из ваших или мирская? — она специально спросила так, как называют баптисты непричастных к их религии.

Он опустил глаза. Сказал тихо, опечаленно:

— Не из наших она.

— Мать знает?

— Нет. — И попросил: — Вы ей не говорите, пожалуйста, Татьяна Ефимовна. Мать у меня строгая.

— Не скажу. Зачем мне мешать твоей любви.

Этот тихий, умный парень — сын Александры Тимофеевны, работал шофером. На легковой машине директора автобазы. Он возил Татьяну в Ивановку, к Лене, вместе с Дугиным. Так и познакомились. Иногда приходилось встречаться, здороваться, но Татьяне всегда казалось, что она знает Виктора с детских лет, и разговаривала с ним, как с близким. Он чувствовал ее доброе отношение к нему, слышал о Татьяне от Дугина, старался поддерживать, хранить человеческую дружбу.

— Когда к Лене собираетесь?

— Хорошо бы первого января съездить, — ответила Татьяна.

— В любое время!

— Спасибо, Виктор.

— Вы только скажите Николаю Михайловичу, сразу мне передаст.

Он ушел. Татьяна подумала: опять Дугина не миновать! К Лене поехать — через него. Можно и автобусом, да ждать по часу на остановках — не лето. Толкаться, трястись несколько десятков километров. Километра четыре, не меньше, от остановки в Ивановке до детского санатория — пешком.

Вероятно она простояла с Виктором минут пять, то и дело поглядывая на переезд. Но Василий появился с другой стороны — подъехал на «москвиче». Разговор с Виктором в какой-то мере остудил ее пыл, и она встретила Василия почти равнодушно. Он открыл дверку, позвал Татьяну.

— Что ты хотел сказать? — спросила она, не двигаясь с места.

— Сядь в машину.

— Я и здесь слышу.

Он вылез, подошел. Проговорил смущенно:

— Люди ходят… Пойдем, лучше отъехать немного.

— Раньше ты не стыдился, что нас могут увидеть.

— Не в этом дело.

— Ты стал слишком боязлив. — Она понимала, что говорит не то, что нужно, но не могла сдержать себя, настроить на другое. Она очень давно не видела его и теперь рассматривала с волнением. Он изменился за это время: лицо обветрело, взгляд стал строже. Кажется, похудел. Неужели он ее по-прежнему любит и надеется, что они когда-то снова смогут быть вместе?

— Сядь, Таня, в машину.

— И что дальше?

— Ничего.

— Ничего, и здесь достаточно.

— Я понимаю тебя, Таня… хорошо понимаю. Мне очень нужно поговорить с тобой. Спасибо, что пришла. Давай отъедем.

Странно было видеть взрослого человека, который с трудом отыскивал слова, убеждая Татьяну сесть в машину. Парочка у калитки — парень с девушкой, захихикали. Ей стало неловко за Василия, и Татьяна первой шагнула к «москвичу». Куда он меня думает везти, пронеслось в голове и вспомнилось, как увез ее за Каменку, в степь, Григорий, чтобы сказать, что любит. Вспомнилось первый раз за все время с момента ареста мужа. Василий вывел машину на площадь, свернул в улицу, сразу же попал в унылый поток машин. Он смотрел и смотрел в ветровое стекло — слишком сосредоточенно, словно ехал один и не с кем было обмолвиться словом.

— С матерью решено, — сказал он так неожиданно, что Татьяна вздрогнула.

— Что?

— Все!

Конечно, она ничего не поняла, потому переспросила с усмешкой:

— Ушел от нее, что ли?

— Согласилась она! — в голосе Василия чувствовалась победа, добытая тяжелым трудом. — Согласилась, чтобы я сватал тебя!

Вероятно он полагал, что Татьяна удивится, может, и обрадуется, ведь ему столько пришлось потратить сил, пока удалось уломать родительницу. Только вчера, наконец, она сказала: «Ладно, Вася. Ты ее, вижу, в самом деле любишь». Но Татьяна не выразила ни радости, ни удивления. Наоборот, резко отодвинулась к дверке и с раздражением бросила первое слово, пришедшее в голову:

— Дурак!

Он машинально притормозил, обернулся к ней, посмотрел растерянно: в каком, мол, смысле понимать? Перед «москвичом» тотчас образовалось пустое пространство. Донесся сигнал. Еще сигнал. Одна за другой машины стали объезжать «москвича», стараясь догнать уходящий поток, заполнить звено порванной цепи.

— Неужели ты думаешь, — сердито проговорила Татьяна, — что дело только в твоей матери? А я? Ты спросил меня: нужно ли говорить с ней? Она приходила к Дарье Ивановне, и потом Дарья Ивановна устроила мне настоящий концерт. Тетка считает меня чуть ли не потаскухой, разбивающей чужие семьи. Она думает, что и к Дугину я хожу не ради Полины. Она даже сказала, чтобы я подыскивала другую квартиру. А ты: все решено! Что решено? Кто просил решать за других?..

— Что ты говоришь, одумайся!

— Я давно все обдумала. Это тебе не приходило в голову спросить меня. Полагал, как решишь, так и будет. Ошибаешься! Решай о себе, а обо мне позволь самой подумать. Мне советчики не нужны. — Она вспомнила стыд и боль, когда Варвара Петровна вызвала Татьяну в конторку, стала говорить о Клавдии, косые взгляды Клавдии, разговор с Настей Свистелкиной — все это пришло на память, сваленное воедино, общей массой. Шумели и поскрипывали машины, объезжающие «москвича», а ей казалось, что это в голове у нее так шумит, грохочет что-то, и если она сейчас не успеет сказать все, что думает, так уж никогда больше не расскажет.

Откуда-то появился милиционер. Василий открыл дверку, сказал ему что-то, тронул машину. Снова поплыли дома справа. Снова поток нес их от перекрестка к перекрестку, заставляя останавливаться перед красными огнями светофоров и пробегать мимо зеленых огней.

Она еще говорила какое-то время, что сама способна решать свои дела, и Василий молчал.

— Мне пора домой, — сказала Татьяна, видя, что они заехали слишком далеко и надо возвращаться.

Он немедленно свернул в улицу, где было меньше машин, добавил газ.

Больше говорить оказалось не о чем. Татьяна отвернулась к стеклу дверки. Неужели он так равнодушно принял ее отказ? Может, он сейчас думает, что действительно зря спутался с Татьяной, поссорился с Клавдией, с матерью; не лучше ли набраться смелости и отступить, повернуть колесо назад. У него для этого достаточно оснований — Татьяна сама настаивает на полном разрыве. Он пытался встречать ее, посылал ей записки, наконец, эта прогулка в машине, разговор. Понятно, он что-то скажет, когда она откроет дверку и будет уходить. Бросит в спину какую-нибудь колкую фразу. Или раньше, еще по дороге.

«Москвич» круто свернул влево и пыхтя попятился, осторожно втискиваясь между другими машинами. Скрипнули рессоры, Василий протянул руку, повернул ключ зажигания. Наступила тишина. Потом он показал на знак, укрепленный на телеграфном столбе, и сказал:

— Здесь специальное место для стоянки.

Что же дальше? — подумала Татьяна. — Решил сходить за папиросами?

— Видишь ли, я не могу вести машину и говорить с тобой, — сказал он серьезно. — Потому и остановился.

— Надолго?

— Нет. На десять минут. Можешь проследить по часам.

Видно, не так много хотел он сказать, потому что достал папиросы, спички, положил все на колени, словно у него была уйма свободного времени и торопиться совсем не стоило. Закурил. Потом вынул какую-то бумажку, посмотрел, сунул в карман. Он молчал, по крайней мере, еще минуты две, пока сказал, скорее про себя, только получилось вслух:

— Нет, без тебя я просто не смогу жить. Все эти неприятности — чепуха. Они пройдут. Надо смотреть дальше. А дальше — это только вместе с тобой.

Он не дал ей ответить, слишком быстро повернул ключ зажигания, нажал на стартер, вырвал «москвича» из машин и погнал в сторону дома. Он вел машину совсем другими улицами, где не было скопления транспорта, обгонял грузовики, проскальзывал под боком у автобусов. Татьяна сидела как пьяная, качаясь из стороны в сторону от лихих поворотов машины, удивляясь, на какую прыть способен этот маленький «москвич», если его подгоняют. Переднее сиденье было не столь широким, чтобы могли свободно помещаться два человека, и качаясь, она задевала плечом Василия.

Неужели он так ничего не понял из ее слов, нисколько не обиделся на нее, думала Татьяна. Странный человек. Что же еще ему сказать? Как втолковать, что это совершенно пустая выдумка — быть вместе!

— Вася! — неожиданно для себя, она положила руку на его плечо. Он так резко затормозил, что Татьяна чуть не ударилась лицом о ветровое стекло. — Забудь все, Вася, все, что было, — сказала устало, стараясь придать голосу сердечность. — Не надо помнить, Вася!

— Хорошо, — ответил он, не веря своим словам. — Только я никогда ничего не забуду. Этого забыть нельзя. Даже на том свете, — добавил, подумав, он. — Я не стану надоедать тебе, но буду ждать тебя — год, пять лет, сколько угодно. И ты придешь ко мне, я знаю, — это прозвучало как пророчество.

Он остановил машину на площади, у автобусной остановки.

— Спокойной ночи, Вася, — сказала она, легко тронув его за руку.

— До свидания, Таня, — он ответил так, будто они расставались до завтрашнего утра или вечера.

6

Ей пришлось стать сортировщицей. Она восприняла это почти как должное, словно и не говорила начальнику отдела кадров: «Нет, нет, я не согласна». Ей даже подумалось, что все идет к лучшему. У Надежды в самом деле ничему не научишься, только время зря проведешь. Придется подождать возвращения Варвары Петровны, она найдет к кому прикрепить для обучения. И с отделом кадров ссориться не следует. Ничего не случится за четыре месяца, пока Дударева вернется из декретного отпуска. А там видно будет.

Татьяна пробиралась к дому Дугина кружным путем: от переезда по линии, затем тропкой мимо крайних домов улицы. С возвращением из деревни Дарьи Ивановны Дугин совсем перестал заходить.

— А ведь я только что от Поли! — радостно проговорил он, встречая Татьяну. — Господи, какое счастье, совсем она здорова!

— Что говорит доктор?

— Вот человек! — воскликнул Дугин, прежде чем ответить. — Благороднейшей души! Как брат родной. — Последнее время он все больше терял жалостливую святость в разговоре, становился таким, каким был, вероятно, раньше, много лет назад — самим собой. — Будет, говорит, жить! Она, Поля-то, знаете, Татьяна Ефимовна, совсем как ребенок. Как только на свет произошла.

— Видели ее?

— Как же! Беседовал сколько. Прижалась ко мне так, — неуклюже показал руками, только лицом выдавая радость, — говорит: не уходи, Коля! Раньше она меня завсегда Колей звала. Не уходи, говорит. Так и сказала! Мне, говорит, плохо без тебя. Я, говорит, каждый день тебя жду… Вы с работы?

— Да.

— Посидите, сейчас Маня придет, обед сготовит. Ушла погулять с Надей. Скоро вернется. Так вот, сижу я рядом с ней, в коридоре, на скамеечке, а Поля и говорит: «Не уходи, Коля!» И вспомнилось мне, Татьяна Ефимовна, как говорила она мне эти слова десять лет назад. Господи, думаю, да откуда же мне снова счастье пришло? Знаете, ну хоть плачь, слезы из глаз текут! Куда я от тебя уйду, говорю ей, жить нам да жить с тобой. Полюшка! И она плачет, слезы утирает. Расстроился я, рассказать невозможно.

— Ее уже перевели в другую палату?

— Как же, перевели! Три новых женщины и она, четверо выходит. А палата, что зал какой: просторно, чисто, воздух приятный.

Татьяне хотелось сказать: что же вы больницы боитесь, к врачам не ходите? Видишь как там, не нахвалишься!

— О Наде, говорит, сильно соскучилась, — продолжал Дугин. — День и ночь, говорит, вспоминаю. Привести опять просила. Свожу, свожу, обязательно. Женщины с нею лежат, видать, самостоятельные. Особенно одна, видная такая, серьезная. На костыле ходит. Поскользнулась и попала под машину, вот ногу и повредила. Со мной беседовала эта женщина, Верой Ивановной звать. Тоже советовала переехать куда-нибудь, поместить Полю в новую обстановку. О себе рассказывала, замужняя, трое детей.

Дугину необходимо было выговориться, поведать все, что составляло сегодня его радость, саму жизнь, и Татьяна терпеливо слушала подробности о «серьезной женщине», о разговоре с врачом, о том как Полина поцеловала его в щеку, когда он собирался уходить. Последняя подробность была рассказана особенно трогательно, будто Дугину было всего семнадцать лет и Полина наградила его первым девичьим поцелуем.

— На что же вы решаетесь теперь, Николай Михайлович? — спросила Татьяна, зная, что и врач и та женщина советовали ему куда-нибудь уехать, отвлечь Полину, изолировать от баптистов.

— Ума не приложу, — ответил он, сразу растеряв радость. — Надо уехать, но куда? Думаю вот.

— А с Полиной не говорили о переезде?

— Согласна она. Хоть куда, говорит, лишь бы вместе.

— Надо решать.

— Надо, надо, Татьяна Ефимовна.

— Когда ее выпишут?

— Недели через две. Врач сказал: будет доводить до полного выздоровления. Какой человек!

Татьяна знала, что причинит ему боль, но не побоялась спросить, все равно когда-то придется Дугину подумать над этим:

— Так кто, Николай Михайлович, бог помогает больным или врач?

Он не уклонился от ответа, хотя и сказал окольно:

— Не надо, Татьяна Ефимовна. Я ведь давно родился, все понимаю.

— Что же теперь говорят братья и сестры?

— У них свое, — ответил он со вздохом.

— А у вас?

— У меня… ничего. Пустота.

— Так и должно быть. Не все сразу. И у Нади пустота, только она еще ничего не понимает. А поймет, пойдет за матерью: сначала в религию, потом в больницу. Или сразу в дом умалишенных. И Маня пойдет, если не умрет от водянки. Вот она вера — во что? Кто спасся благодаря молитвам?.. Извините, Николай Михайлович, я вам неприятные вещи говорю. Да ведь это правда, никуда не денешься от нее.

— Правда, — неуверенно кивнул он.

— Слава богу, прозревать стали. Если бы не этот случай, все бы еще у родной жены гостем иногда сидели у печки, она вас даже в передний угол не приглашала. А уйдете от «братьев», поможете еще двум близким настоящий свет увидеть.

— Вы-то как, Татьяна Ефимовна, — перебил Дугин. Ему, видать, было больно слушать ее слова.

— По-старому, Николай Михайлович. Я сама себе хозяйка, куда хочу, туда и поворочу.

— Что же у вас с Василием, без продолжения?

— Что у нас с ним может быть! — и рассказала о последней встрече, о разговоре, не постеснялась поведать и самое неприятное: Дарья Ивановна намекает подыскивать квартиру.

— Знаете, я сейчас за вас больше беспокоюсь, Татьяна Ефимовна, чем за себя. Ведь это вы… даст бог наладится моя жизнь, за вас мне молиться, за ваше участие.

Это было сказано искренне.