1

— Мурыгины дом продали. Куда-то в Сибирь холера понесла.

— Давно?

— Третьего дня. — Дарья Ивановна дула на чай с удовольствием, вздымая в блюдце барашки ленивых волн.

— Кто купил? — спросила Татьяна.

— Какая-то шмакодявка… Ни кожи, ни рожи.

— Нездешняя?

— Пес ее знает? Город-то теперь стал — что Москва. Только трубы пониже да дым пожиже. Людей — тыщи.

Лена смотрела на Дарью Ивановну с восхищением. Она была не похожа на бабку Герасимиху ровно на столько, сколько город на деревню.

За окном шел дождь. Плотная завеса водяных нитей висела колеблющейся живой пряжей.

— Она какая, эта шмакодявка, тетя Дарья? — спросила Лена.

— Как твоя кукла. Тоже общипанная. На ворону похожа.

— На живую?

— Понятно, раз дом купила. Дохлой вороне жилье, что зайцу на зиму рукавицы. К чему?

Она была полновластным командиром над этим маленьким семейным ковчегом, с одним матросом и больным юнгой. Годы состарили только ее тело, как старит время древние рукописи, оставляя нетронутым их смысл. Пополнение экипажа оказалось для Дарьи Ивановны лекарством, без которого одиночество еще заживо кладет на человека тень каменного идола.

— Сегодня идешь с обеда?

— С двух, — ответила Татьяна.

— Часов в десять вернешься, не раньше. Если бы не дождь, мы могли с Леной встретить тебя.

— Зачем же?

— Ты у нас человек рабочий. А мы — что суп без соли. Завтра пойдем тебе платье покупать.

— Вот с такими цветами! — развела руками Лена, выдав себя с головой. В сообщники она еще мало годилась.

— Так вы уже сговорились? — улыбнулась Татьяна. — То-то, смотрю, с самого утра во двор поглядываете. А дождь вам носа высунуть не дает.

— Мам, ты будешь в новом платье красивая-прекрасивая!

— Тебе хочется, чтобы я была красивая?

— Да.

— Будет красивая, — твердо проговорила Дарья Ивановна. Ее авторитет был неколебим и принимался безапелляционно! Она встретила Татьяну с участием и радостью, ни расспросов, ни упреков; пусть отойдет душа, встанет на место, слова сами увидят дорогу. Подыскала работу, посудницей в закусочной. Неважную — на первый случай, — зато рядом, десять минут ходьбы. У Лены появилась бабушка, собственность чрезвычайно ценная для больного ребенка. И Татьяна все больше возвращалась в жизнь, к которой, как ей еще недавно казалось, дорога шла по слишком крутым склонам и глухим тропам. Она была в этом доме своя, не меньше чем родимое пятно на теле.

Дождь все еще барабанил по крыше, словно подрядился замесить из земли тесто на огромный каравай. По луже у окна плавали прозрачные зонтики пузырей.

— Как же ты пойдешь? — сокрушалась Дарья Ивановна.

— Не размокну, — смеялась Татьяна.

— Стой-ка! Достану я Володин плащ.

Это была жертва: к вещам сына она никогда не прикасалась. Вернется из армии, увидит все в полной сохранности.

Татьяна отказывалась, не помогло. В просторном мужском плаще, с огромным капюшоном, она выглядела сорокой, забравшейся в гнездо орла.

— Ты поцелуешь меня на дорогу? — спросила Лена. Она с любопытством разглядывала мать в незнакомом наряде.

Стук костыля торопливо проследовал от стола к порогу.

— Принеси мне письмо от папы, — шепнула Лена, дотягиваясь к губам.

— Принесу, — пообещала Татьяна.

Два месяца шла эта выдуманная игра в письма. Мать почти ежедневно приносила ей письма — выдранные листки из старых ученических тетрадей, постоянно в одном и том же конверте. Она сама и читала их, придумав рассказ о его отсутствии. Ведь ехали они в город к отцу, так говорила мать, а отец все еще не вернулся к ним. За два месяца они почти наизусть выучили этот несуществующий текст и, когда Татьяна ошибалась, Лена немедленно поправляла ее, не догадываясь, почему письма похожи одно на другое.

— Мам, а когда он пришлет большое письмо?

— Скоро, моя милая. Очень скоро.

— Ты мне прочтешь его два раза. Обещала ведь!

— Обязательно.

Татьяна больше Лены ждала «большое» письмо, не выдуманное, а в самом деле посланное Григорием. Но муж молчал. Возможно он писал на колхоз, она там ни разу не была со дня отъезда, или еще не имел постоянного места, ждал.

Она увидела это «большое» письмо, выходя из дому. Оно лежало в почтовом ящике, прибитом к калитке. Дождь проник в ящик, намочил конверт, адрес оказалось невозможно разобрать. Но «Татьяне Высотиной» виделось отчетливо. Она тут же разорвала конверт, прочла: «Здравствуй моя…» — на листок упало несколько капель дождя, оставив расплывчатые пятна. Она прочла письмо, лишь только вошла в закусочную, в свою маленькую комнатушку с большим эмалированным тазом для мытья посуды. Прочла торопясь, как голодный спешат съесть добытый кусок хлеба, даже не замечая, что это сдоба. Конечно, ничего особенного: здоров, находится в пересыльной тюрьме, скоро отправят в лагерь. Там будет работать. После прочту подробно, подумала она и сунула конверт в карман кофты. Но и во второй раз, выскочив на минутку во двор, она не нашла в письме того, что оставило бы след, словно письмо равно предназначалось и ей и кому-то другому. Общее, как небо над головой. Татьяна даже не сразу ответила, когда женщина с кухни спросила:

— Как он там?

— Да… помаленьку.

В доме Дарьи Ивановны она нашла только человеческий покой. Но все время со дня ареста Григория Татьяне так недоставало покоя душевного. Если муж невиновен, — это одно. Хуже, если он действительно участвовал в преступлении, скрывал, лгал ей. В любом разе он должен был когда-то сказать жене правду. Близкий человек не имеет права обманывать. Он мог признаться ей во время суда, когда дежурный милиционер разрешил свидание. Может, Григорий боялся, что его слова услышит кто-то третий, потому слишком коротко буркнул: «Поверил поначалу, потом сказать хотел, да не успел». Почему же не написать в письме, когда суд уже совершился?

— Ты не показывай девочке письмо, — посоветовала Дарья Ивановна, когда Татьяна вернулась домой.

— Я обещала.

— К чему ей знать такие слова: суд, тюрьма! Не дай бог их слышать и взрослым.

— Да, пожалуй.

— И гадать нечего. Убери подальше.

— Она так ждет весточки от него.

— Сядь да напиши. Придумай что-нибудь.

Лена спала. Татьяна долго сидела над листком, которому суждено будет стать «большим» письмом.

«Здравствуйте мама и Лена! Я все еще работаю и не скоро буду дома, хотя очень хочется…»

Дождь перестал, в раскрытое окно кухни шла упругая прохлада. В луже под окном одиноко всхлипывали в темноте падающие с крыши капли.

— Не скоро… Да, конечно, — кивнула себе, соглашаясь. И, проговорив, отчетливо вспомнила следователя, допрос в колхозном правлении, в кабинете у Афанасия Петровича: добрые голубые глаза, вздыбленный светлый чубик над листом протокола. Как недавно и давно это было!.. На полях лежал снег, и проталины дымились паром, словно незамерзающие зимою родники. Теперь там… конечно, лето: все вспахано, засеяно, зелень кругом, — натуженно нанизывало воображение, что могло там быть, на полях. Но представить поля во всей их первородной красе не удавалось. Все расплывалось, теряло контуры, крутилось в сознании зелеными, голубыми и лиловыми пятнами, как в очках, подобранных не по зрению.

2

Два парня заслонили выход из закусочной. Нетрезво улыбаясь, они ждали, чтобы Татьяна попросила отойти в сторону.

— Ну, — наконец, сказал один, — два слова, дорогая.

— Она онемела от радости, увидев нас, — ответил второй.

— Неужели так трудно: два слова!

— Только два, — угодливо подтвердил второй.

Ее не смутила наглость парней. Наоборот, Татьяна с любопытством разглядывала их, частых посетителей этого заведения. Обычно они приходили вечером, после работы. Всегда вдвоем. Заказывали ужин, по паре бутылок пива и уходили неизменно пьяные. Иногда с ними появлялся третий, совсем молодой, лет девятнадцати, может, двадцати. Он не пил, не ел, но всегда расплачивался за друзей. За несколько месяцев они не только запомнились, но стали как бы собственностью закусочной — с восьми до десяти, — как табачный дым и посуда из-под вина, тайком оставленная под столиками.

Не выиграв сражения, парни пропустили Татьяну, пошли следом. Потом обогнали ее, снова загородили путь.

— Понимаю, вы торопитесь домой, — навязчиво заговорил один.

— Мы проводим, — добавил второй.

— Я вас давно приметил, — признался первый. — Каждый день вижу, как фотографию в рамке — в окошечке посудной.

На окраине города, где не столько милицейских постов, как в центре, любое дело лучше решать миром, не обращаясь к представителям власти. Пять минут переговоров, пустых и бессмысленных, как мыльные пузыри, ни к чему не привели. Прохожие не останавливались, их это не касалось. Наглея, один из парней взял Татьяну под руку. Она оттолкнула его. Спор стал громким и неизвестно чем бы окончился, если бы его не прервал грубоватый голос:

— Что вы пристали к женщине!

Парни не стали затевать скандала, отошли.

— Извините, что вмешался, — сказал мужчина. — Я жду… это неважно. Вижу, липнут к человеку, вот и…

— Спасибо вам, — ответила Татьяна.

— Пожалуйста. Идите спокойно.

Свет от электрической лампочки на столбе, прикрытый грибком абажура, выхватывал из сумерек только ноги, но человек успел рассмотреть Татьяну. Откуда он знал ее? Где он видел ее раньше?

— До свиданья, — сказала Татьяна.

Он вспомнил, когда она отошла шагов на десять: зима, дорога, человек на обочине… И крикнул:

— Подождите!..

Да, это была она.

— Здравствуйте! Вспомнил вас. Татьяной зовут, да?

— Откуда вы меня знаете?

Он рассказал ей о дороге, о Варваре Петровне, когда они подвезли Татьяну до города.

— Что же у вас с мужем? Чем кончилось дело?

— Осудили его. Три года дали.

Она обрадовалась этой встрече и говорила доверчиво, как со старым знакомым.

— В город перебралась. Живу недалеко отсюда… Вот ведь как бывает! Думала, ни одна живая душа меня здесь не узнает, только тетка Дарья… Где же та женщина, Варвара Петровна?

— Работает.

— Добрая она!

— Это почему же?

— Человека сразу видно.

— Да, она очень хорошая.

— Не родня вам?

— Не-ет! — улыбнулся он. — Просто так, работаем вместе. — И спохватился: — Что же мы стоим! Пойдемте, провожу вас. Можно?

— Отчего же нельзя, проводите. — Татьяна даже удивилась поспешному ответу.

— Она вас несколько раз вспоминала, Варвара Петровна. Всякую людскую беду близко к сердцу принимает. Не каждый на такое способен. Сама настрадалась, вот и…

Часы у магазина показывали половину одиннадцатого. Глухо доносилась песня. По невидимой небесной дороге поднималась переспелая луна — тяжело, словно страдая одышкой. Они пересекли площадь, вошли в укрытие полутемной улицы.

— Вот и все, — сказала она, давая понять, что путь окончен. — Вон в том доме я живу, четвертый справа.

— Здесь так темно, — ответил он, трудно разглядеть этот четвертый дом.

— Я привыкла. Даже без света найду.

— Все-таки я провожу вас. Можно?

— Стоит ли?.. Вам еще до дому сколько добираться.

— О, это недалеко! — воскликнул он. — От магазина направо, через линию железной дороги, и все. Там наш поселок. Почти одни текстильщики живут.

— Так вы с комбината?

— Да. У нас там хорошо! Настоящий городок. И люди хорошие.

— Дарья Ивановна говорила, что там хорошо. Ладно, до свиданья. Спасибо, что проводили.

Ее рука была теплой и мягкой, как у ребенка.

— Вы завтра опять в это же время кончаете работу? — спросил он.

— Да. Неделю в первой смене, неделю во второй. А к чему вам?

— Так, — пожал плечами. — Может, случится зайти…

Она быстро подняла руку на уровень лица, как бы отстраняясь от него:

— Не надо, не заходите!.. Не надо, — добавила просяще.

Он помолчал. Потом проговорил с заметным сожалением:

— Хорошо, не зайду. Спокойной ночи, — и ушел не оглядываясь, словно по ошибке оказался на этой улице с тусклыми огнями на шеренге телеграфных столбов. Она видела, как он свернул за угол магазина и неизвестно чему рассмеялась. Над детской ли покорностью этого большого человека, так похожего на Григория, над собственной ли смелостью в споре с двумя подвыпившими парнями. Ведь она всегда считала себя трусихой. Но он появился вовремя. Спор с парнями мог затянуться, и Татьяне пришлось бы вернуться в закусочную.

Открывая калитку, Татьяна еще раз посмотрела в сторону площади, но кроме пустоты, серой и безликой, ничего не увидела. Интересно, подумала она, придет он завтра или нет? Скорее всего нет. Она так торопливо и откровенно остановила его: не надо, не заходите!.. Собственно, какая разница? И снова рассмеялась. Вечер оказался не похожим на десятки прошедших: случилось маленькое происшествие, встретился неожиданный знакомый.

В доме через улицу горел свет. Он горел там круглыми сутками у кровати больной женщины. Татьяна привыкла к пятну света, но сегодня он показался ей более ярким, чем всегда, хотя тонкая глухая занавеска скрывала, что было в доме. Потом она услышала песню. Тихая, мелодичная, полная взволнованной грусти и покорной отрешенности, песня струилась, похоже, с неба, от самых звезд. Татьяна никогда не слышала ничего подобного. Когда-то ее мать была мастерица петь песни. Но это осталось в памяти слишком туманно, как сон, не имеющий начала и конца. Из соседней калитки вышли женщины, мужчины, три девчонки, лет по двенадцати. Их провожала хозяйка, та самая, которую Дарья Ивановна называла шмакодявкой. Татьяна успела познакомиться с ней, раза два заходила в дом и ничего плохого о соседке сказать не могла. Тихая, спокойная, приветливая женщина.

— Подышать захотелось? — увидев Татьяну, соседка подошла, остановилась рядом.

— Песню слушала, — призналась Татьяна.

— У нас пели, — с удовольствием сказала она. — Понравилась?

— Да. Только странная песня, первый раз такую слышала.

— Очень хорошая. Пришла бы как-нибудь, посидела. Мы часто собираемся. Песня, она не во вред душе. Устанешь за день, набегаешься, а вечером отдохнешь. Приходи в субботу.

— Ладно, приду.

— Не забудь!

— Не-ет!

— Можешь и дочку взять. Смирная она у тебя, послушная.

Впервые этой ночью видела она во сне родную Каменку. Как наяву. Ходила с Леной по полям, собирала цветы. Видела Марию Звягинцеву, всех своих подружек. Потом услышала песню. Пело небо, пела трава, пело солнце, и охваченный песней мир казался сказочно светлым и просторным.

Весь день у нее было хорошее настроение. Собираясь на работу, Татьяна дольше обычного просидела у зеркала. Лицо ее заметно побелело после деревни, кожа стала мягкой, бархатистой.

— Прямо невеста, хоть сватов засылай.

— Что ты, тетка Дарья! На поле уж как кочерыжка загорела бы. А здесь все в тени, под крышей.

— Не от солнца, от горя чернеют. Гони его от себя, пусть враги горюют, — наставительно сказала она.

— Какие у меня враги?

— А председатель твой! Не по нраву он мне, пустоцвет — и только. Видимость одна.

— Откуда ты его знаешь?

— Как же, бывал у меня с Гришей раза два. А то и три. Повидала. Налюбовалась. Поди рад, что ты не стала на него жаловаться.

— Кто его знает!

— Хоть бы интерес поимел, куда, мол, колхозный человек девался, как он пристроился на другом месте. Чего не хватает, так уж не хватает у наших начальников, насчет интереса к человеку. Спихнули — и со счета долой.

— Ладно, — смеясь, сказала Татьяна. — Проживем и без ихнего интересу.

— Не прокиснем, — согласилась Дарья Ивановна.

Днем закусочная почти пустовала, самая работа начиналась после пяти вечера. Сначала появлялись ремесленники, народ торопливый и безденежный: брали по паре бутербродов на человека, по бутылке лимонада. Тихо, вроде по условной команде, рассаживались за столиками грачами на перелете в своих черных форменках. Потом их место занимали шоферы, механики, кондукторы с соседней автобазы. Люди большей частью степенные, малоразговорчивые, знающие цену времени. Около семи налетала следующая стая: ученицы из швейной мастерской, веселые разбитные девчата — яркий букет тканевых цветов, пахнущий туалетным мылом и пробными духами. Только после восьми приходил посетитель, дающий не менее половины удельного веса в финансовом плане: заготовители фруктов и овощей из двух контор, выходящих фасадом на площадь; живописцы и лепщики из мастерской; молодые люди неопределенных занятий с такими же подружками; отцы семейств; жильцы заезжего дома и просто люди, о которых даже опытный психолог не составил бы определенного мнения. Этот посетитель не довольствовался бутербродами и лимонадом и хотя официально закусочная не держала спиртных напитков, многие покидали ее явно в нетрезвом состоянии.

До восьми Татьяна чувствовала себя удивительно спокойно. Раза два ей приходила на память вчерашняя встреча, но думать об этом не хотелось. Она даже не знала его имени. Когда зал уже был полон людей, она вдруг поймала себя, что более пристально вглядывается в лица мужчин. Это открытие развеселило ее, однако тут же вызвало легкую грусть: нет, не придет. Ну и пусть, подумала она, он и раньше никогда не приходил. Во всяком случае, она ни разу не видела его в закусочной. Это снова потянуло нить мыслей. Может, и не замечала. А он приметил ее, потому и оказался рядом, когда пристали парни… Да ну, чепуха! Так можно целую историю сочинить.

Она вздрогнула от звона разбитой тарелки.

— Вздремнула, Танюша? — крикнул повар.

— Из рук выскользнула, — ответила смущенно.

— Бывает. Дома, когда посуда бьется, говорят, к счастью.

— А здесь? — машинально спросила она.

— Тоже. Вместо старой купишь новую!

— Что ж, куплю…

Светлая рубашка в крупную клетку не дала договорить. Она появилась слишком неожиданно.

Мест за столиками свободных не было, и могло случиться, что он не станет ждать, повернется и уйдет. Татьяне так захотелось крикнуть, может быть: я принесу вам стул! — она еще не решила что и, пригибаясь над нагромождением тарелок, увидела большую рыжеволосую голову. Это был совсем другой человек, не тот, которого она ждала, хотя ей и казалось, что никого не ждет.

Остаток смены прошел в тягучей, неувлекательной игре: придет или не придет? Если придет, думала она, не покажу вида, что ждала. Так, выгляну разок. Как для всех. Пусть думает что угодно. И не разрешу провожать. Сама знаю дорогу… Но храбрости хватало на несколько минут. Захочет — пусть проводит, чужих ног не жалко… Если попросит разрешения проводить. Не то, чтобы сам взял и пошел. И опять: Не явится, пусть больше никогда не приходит. Невелика потеря. К чему эти провожания?

Игра окончилась полным поражением: он не пришел. Напрасно Татьяна уговаривала себя, торопливо шагая к дому, что все делается к лучшему. На углу у магазина ей показалось, что он стоит у крайнего дома. Но это был тоже другой человек.

Как и прошлый вечер, из соседнего дома доносилась песня. Ни слов, ни тактов Татьяна разобрать не могла, только отдельные аккорды плыли в густом сумраке наступающей ночи. Ровные, торжественные, они говорили о чем-то прекрасном, быть может, не существующем в жизни, специально придуманном для мечтаний и забвения. Псалмы кротости и посвящения в бытие вечного душевного покоя; гимн праведности и великой любви ко всему живому; моря блаженства, омывающие хрустально прозрачными водами невидимый берег надежд и желаний. Она остановилась у калитки, силясь понять, что вызывало в ней это пение, почему оно удерживало, отодвигало все окружающее, даже останавливало думы. Но ничего не пришло в голову.

Я просто устала, подумала она, открывая калитку.

— Ты что такая невеселая? — встретила ее Дарья Ивановна. — Лена приболела, — добавила тише, показывая на закрытую дверь.

— Температурит?

— Немножко. Ждала тебя, да заснула.

— Врача надо вызвать, — сказала Татьяна.

— Надо ли! Подождем утра, если температура будет, вызовем. Куда по ночи за врачом мотаться.

— Позвонить можно. У сторожа магазина телефон есть.

— Пусть спит на диване, не тревожь. Чай будешь пить?

— Не хочу.

Она не стала зажигать в комнате электричества, боясь разбудить Лену. Прикоснулась губами к лобику, поправила подушку, подставила к дивану второй стул. Чиркнула спичку, чтобы убрать со своей кровати игрушки и, невольно подняв голову, увидела икону. Святой — она не знала кто: Николай-угодник или Илья-чудотворец.

Он смотрел на нее со вниманием всезнающего и всепонимающего человека. Казалось, он осуждал ее за что-то, но в его глазах, задумчивых и усталых, была любовь и кротость.

«А вдруг он женат? — внезапно мелькнула мысль, когда Татьяна легла в постель. — Потому и не пришел. Зачем ему, женатому, идти к какой-то женщине, которая сказала: нет, не приходите, не надо!.. Дура, дура, мужик в тюрьме, а я кто знает о чем думаю. Нет, пусть он никогда не приходит».

Лена что-то выкрикнула во сне. Татьяна встала, присела на стул рядом с диваном. Потом снова легла. Но сна не было. Опять подумалось о нем. Словно он был где-то рядом, невидимый в темноте, как бог, нарисованный рукой человека, с задумчиво усталым взглядом. Чтобы отогнать его, она стала думать о деревне, о Марии Звягинцевой, но все это проплывало бессвязно, слишком расплывчато, как ночная степь за окном пассажирского вагона.

3

— В воскресенье бабушка пойдет боженьке молиться. И я хочу с ней. Можно, мам?

Татьяна не сразу поняла, что к чему. Уснула она поздно, часа в три-четыре, не выспалась.

— Иди ко мне, девочка, — позвала Лену в постель. — Что ты хочешь?

— С бабушкой. Можно?

— Зачем?

— Так, посмотреть.

— Пойдем-ка лучше гулять завтра. Я тебе покажу железную дорогу. По ней ходят большие паровозы. И вагоны.

— Вот такие? — развела Лена руками. — Еще больше.

— Пойдем, пойдем! — радостно закричала она.

Татьяна хотела встать, сказать тетке Дарье, что незачем ребенку морочить голову религией, но Лена не дала ей подняться. Продолжая свой разговор, она словно по секрету сообщила:

— А боженьки-то нет!

— Как нет?

— Нет — и все! — и хитро улыбнулась, мол, такая большая, а не знает.

— Кто тебе сказал, Лена, что нет боженьки?

— Бабушка!

— Так куда же вы собирались идти?

Лена подумала и, вероятно, повторила слова Дарьи Ивановны:

— Полюбопытствовать, мам.

— Любопытной Варваре нос отодрали, понятно? — улыбнулась Татьяна.

Дарья Ивановна приоткрыла дверь, заглянула и распахнула настежь. Из кухни донесся запах чего-то вкусного. Завертывая фартук и подтыкая его за пояс юбки, она вошла в комнату, отодвинула на окне занавеску.

— Что вы тут секретничаете?

— Мы с мамой в воскресенье гулять пойдем! — немедля сообщила Лена. — К боженьке твоему не хочу.

— И не надо, — равнодушно ответила Дарья Ивановна.

— Иди одна!

— И пойду.

— Вот и иди!

— Вот и пойду! — упрямо, в тон Лене, ответила она, пряча улыбку.

— Все равно его нет, сама же вчера говорила.

— Кто знает, есть он или нет.

— Что же ты говорила тогда, что никто его не видел? Говорила, скажи, не отпирайся.

— Говорила. Вставайте-ка чай пить, блинов вам напекла, безбожникам. А то одна все поем, останетесь голодными.

— Пойдем, мам!

За столом Татьяна молчала. Она не могла даже думать, столь тяжела была голова. Слова Дарьи Ивановны воспринимались как текст служебного, к тому же далеко не интересного отчета, который приходится слушать только ради должностного порядка. Баранины нет в магазине уже неделю. Только говядина. И что же?.. Соседка пристройку затеяла. Вроде флигеля, только вплотную к дому. И что же?.. Говорят, новый завод будут строить где-то поблизости, чуть ли не в конце улицы. Как бы не вздумали снести дом Перфильевых, он самый крайний. Не в доме суть, огород у них — загляденье, десять соток. И вода рядом, хоть день и ночь поливай. И что же?.. Бабка Кондратьевна ночью скончалась, что жила в доме напротив. Парнишка соседский прибегал, сказывал. После обеда похороны. И что же? Восемьдесят два года прожила, хватит, пожалуй…

— Чего у тебя глаза припухшие?

— Не знаю, — ответила Татьяна.

— Жара начинается, — недовольно сказала Дарья Ивановна. — Месяца на два зарядит… Эта самая к тебе заходила утром, — кивнула в сторону соседнего дома. — Ни свет ни заря, а ее уже черти таскают.

— Шмакодявка? — спросила Лена.

— Она самая.

— Что она говорила? — посмотрела Татьяна.

— Ничего, спросила тебя и смоталась. Секрет, видать, какой-то. Все вечера напролет поют, ровно делать больше нечего. Хоть бы бабы одни, а то и мужики у них ненормальные, вместе с бабами сидят, песенки распевают.

— Пусть поют, — ответила Татьяна. И вспомнила: суббота сегодня, она обещала соседке прийти послушать их песни. За этим, видно, та и заходила, чтобы напомнить Татьяне. Сказать тетке Дарье? Нет, не надо. Она недолюбливает соседку. Можно будет зайти, не предупреждая Дарью Ивановну. Работа до восьми, времени хватит к сроку вернуться домой.

Несколько вечеров преследовала ее песня, Татьяне хотелось сесть рядом с женщинами и слушать, уносясь куда-то в непонятный мир придуманного; плыть, словно по безбрежному морю, опустив весла, не шевелясь, затая дыхание, восторгаясь разливом солнца и голубого простора.

Она помогла Дарье Ивановне полить грядки с зеленью, прополоть траву в цветах, подмела двор, выстирала платье Лене, чтобы на завтра осталось меньше домашних дел.

Снова у окошечка посудной видна была стая ремесленников, спины и профили кондукторов, шоферов и механиков. После них появился букет девчат из швейной мастерской. Но для Татьяны они были такими, как неделю, месяц назад — на один фасон и размер. Она не стала бы утверждать, что не думала о нем, но он уже не занимал в ее мыслях столько места, как день назад. Он вспоминался, словно они не виделись по меньшей мере года два. Так смотрится портрет, который долго висел на открытом воздухе: холст покороблен, краски выцвели, потеряли первоначальные тона, только общий рисунок лица остается прежним.

— Завтра свадьба, сынка женю, — подошел повар, добродушный толстяк армянин. Колпак на его голове, накрахмаленный до деревянного стука, красовался превосходным белым грибом на толстой ножке. — Приходи, Танюша!

— Не знаю, как дела будут, — ответила она. Прогулка с дочерью определенно выглядела бы несолидной отговоркой.

— Слушай, приходи-ка сегодня вечером! Примерно, через часок. Я сейчас уйду, помощника оставлю. Сегодня будет это самое… ну, как оно называется… словом, пропивание. — И рассмеялся: — Начало пьянки.

— Спасибо, Акоп Иванович! Может, приду.

— Ты уж без «может», а твердо. Работаем вместе.

— Приду, — рассмеялась Татьяна, видя, как на его рыхлое лицо набежала тень обиды. К соседям успею в другой раз, подумала она. — Приду, Акоп Иванович. Сейчас подойдет сменщица, сбегаю переоденусь.

В субботу работа оканчивалась на два часа раньше. Подошла вторая посудница. Татьяна стала снимать халат, как увидела в проеме окна посудной лицо своего знакомого провожатого. Он смотрел на нее с радостью и надеждой. Татьяна почувствовала, как вспыхнули щеки, задрожали руки, путаясь в завязках халата. Неужели он пришел только ради нее? Как же теперь быть? Сделать вид, что она его не видела, не узнала, и бежать домой переодеваться или… Но ведь он, возможно, никогда больше не придет, если она сбежит, не сказав ни слова!

Он, кажется, понял ее замешательство и участливо, ободряюще кивнул головой. Это окончательно отодвинуло все, что думалось и намечалось. Он пришел ко мне, только ради меня, повторяла Татьяна. Я должна выйти к нему, на несколько минут… всего на несколько минут.

— Не забудь, Танюша! — проговорил повар.

Она остановилась и с удивлением переспросила:

— О чем вы, Акоп Иванович?

— Об этом, — приподнял толстую потную руку и показал пальцем на часы. — В девять!

— Ах, в девять!

— Без опоздания!

После духоты кухни на улице было прохладно, но у нее горели щеки. Когда-то еще в девушках они с подружкой натерли щеки перцем, чтобы вызвать румянец. Глупую затею подсказала бабка Герасимиха. Опыт обошелся дорого. Весь вечер Татьяна ходила с огненной болью на лице, а через пару дней кожа на щеках стала шелушиться от ожога. Что-то подобное испытывала она и теперь, не замечая, с какой смелостью, так не свойственной ее характеру, разговаривала с ним:

— Боялся, что не застану вас, — сказал он.

— А очень хотелось?

— Больше чем очень!

— Плохо верится.

— Нельзя было. Все складывалось так…

— Жена не пускала?

— Что вы! Я не женат. Только собираюсь.

— Поздновато! В тридцать лет пора детей иметь.

— Так мне еще нет тридцати! Значит, успею.

— А сколько? Двадцать девять с половиной?

Ему казалось, что у Татьяны просто-напросто превосходное настроение, и задиристый тон ее вызывал улыбку.

— Сегодня я вроде именинника, — сказал он, чтобы посвятить в свою радость. — Если бы вы были мужчиной, то мы выпили бы по стакану вина.

— Как это: вроде? По облигации выиграли? Или сон хороший видели?

— Москвича купил! — с гордостью ответил он.

— Живого? — смеясь, переспросила Татьяна.

— Живого!

— Лучше бы москвичку, вы же, говорите, человек холостой.

— Москвичек не продают.

— Напрасно вы так думаете. Кому надо, приобретают. Вы просто не интересовались.

— Возможно.

— Тут и гадать нечего. Как говорят, дали маху. Но дело поправимое, не убивайтесь. Все легко исправить, было бы желание. Могу даже помочь, если хотите, — и расхохоталась неестественно громко, обратив внимание нескольких женщин, шедших впереди. — Соглашайтесь скорее, пока не передумала!

В углу площади, против конторы по заготовке овощей и фруктов, был маленький скверик с аляповатой клумбой среди молодых кленов. Он предложил посидеть немного, чтобы побыть вместе. Ему так не хотелось расставаться, тем более, что у Татьяны хорошее настроение. Но она отказалась. Сказала: не хочу, и все. Она побаивалась, что может появиться Дарья Ивановна, увидеть их. После начнет расспрашивать. К чему это? Но и немедленно идти домой ей тоже не хотелось. Что толку, если еще вчера она давала себе слово не видеться, не разговаривать с этим человеком; сегодня она была готова нарушить любую клятву.

— Давайте так, — предложила Татьяна. — Прошлый раз вы меня провожали, сегодня я вас провожу. Никогда не была на той улице, что выходит к железной дороге. Посмотрю, хоть.

— Это совсем близко!

— Тем лучше.

Они перешли площадь, миновали магазин на углу. Улица, в которую они вошли, ничем не отличалась от той, где жила Татьяна. Такие же маленькие частные домики, хмурый строй потемневших от времени телеграфных столбов. Ночью здесь, по всему видно, было так же сумрачно, как и на всех окраинных улицах. Она тянулась метров на триста и упиралась в полотно железной дороги. Похоже было, что улица остановилась в раздумье перед полотном: идти ей дальше? Но так и не решилась. За железной дорогой ее место уже занял глухой забор, сооруженный из бетонных плит. Слева за переездом виднелись корпуса текстильного комбината. Справа — поле.

— Пойдемте туда! — почти выкрикнула она; глаза ее светились робкой радостью.

Словно дети, они пошли по шпалам, шаг за шагом, вперед и вперед.

— Как хорошо, взгляните-ка! — показала рукой на поле, которое открывалось все шире справа и слева. Забор вдоль линии и огороды с другой стороны окончились почти разом. Их обступила бугристая даль, залитая мягким светом заходящего солнца. И когда они сошли с насыпи, чтобы пропустить поезд, в траве отчетливо послышался треск кузнечиков.

— Боже мой, — глядя вокруг, словно она впервые в жизни видела раздолье степи, говорила Татьяна: — Куда вы меня привели? Откуда здесь появилась такая красота. Посмотрите, трава-то какая! Пощупайте: она мягкая, как шелковая. А вон васильки! Погодите, я нарву вам, хотите? Подождите здесь… сядьте, я быстро. Ее руки проворно замелькали в траве. — Идите сюда, Вася! Помогите мне.

Он подошел, удивленно спросил:

— Откуда вы знаете мое имя?

— Как же! — певуче ответила она. — Все думала, думала, никак вспомнить не могла. А здесь вспомнила. Здесь, как в деревне, все по-настоящему, неподдельное. Вот и пришло на память: стояла я у дороги, тогда, зимою. Помните, Варвара Петровна сказала: «Возьмем, Вася, пассажирку?..»

— А я уже забыл, какой был разговор. Только вас запомнил. И что Татьяной звать, тоже. Все время так хотелось повидать, спросить, как живете. Когда вы вылезли из машины, уже в городе, Варвара Петровна посмотрела вслед и сказала: «Хорошая, кажется, баба. Как бы не свихнулась с пути». Ну, мол, как бы… не то, что плохое там стала делать, а вообще. Женщине тяжелее все переживать, чем мужчине. А то, что Варвара Петровна назвала вас бабой, не обижайтесь, Таня. Она почти всех так зовет, привычка у нее такая. Завтра приедет, расскажу ей о вас.

— Где она?

— В подшефном колхозе. Далеко. Неделю уже с бригадой из своего цеха на прополке овощей. И я с ними был, потому вот только сегодня вернулся. Говорю, отпусти, Варвара Петровна, а то сбегу.

— А она?

— Отпустила. Сказала только: «Вижу, тут дела душевные, держать не имею права».

— Откуда она узнала?

— По виду, наверно. Она все знает!

Татьяна помолчала, срывая цветы, искоса взглянула и осторожно спросила:

— А с кем душевные дела, не догадывается?

— Не-ет! Это полный секрет.

Солнце садилось быстро, и бугристая даль меркла, теряла краски. С охапкой васильков они вернулись на полотно железной дороги. Возвращаться в город не хотелось. И они пошли по дороге, не договариваясь, словно это было давно решено.

— Лена обрадуется! — думая вслух, сказала Татьяна. — Она очень любит цветы.

— Дочь?

— Да. — Ответила и испугалась, надо ли было об этом говорить? Может, он считает, что она одинокая.

— Сколько ей лет?

— Пять скоро.

К чему она разоткровенничалась?.. Вместе с наступающими сумерками стала меркнуть и ее радость, с какой она так внезапно вырвалась из города в этот простор земли и неба. Зачем она сказала о Лене? Завтра они пойдут с нею гулять, а сегодня… Если захочет, он все равно узнает о ней. Надо ли скрывать? Даже хорошо: пусть узнает сейчас, чем позже. И проверяя его, как он относится к тому, что у нее есть дочь, сказала:

— Завтра мы с нею пойдем гулять.

— Когда?

— Часов в двенадцать.

Ей так хотелось уловить оттенок радости или недовольства в его голосе. И она услышала, скорее почувствовала его — просительный, теплый:

— Разрешите мне погулять вместе с вами?

Татьяна ответила не сразу. Потому он успел еще сказать:

— Хотите, я подъеду на машине. Можно будет…

— Нет, на машине не надо. Мы просто опять придем сюда. За этими цветами.

— Давайте так.

Снова стала возвращаться к ней радость.

Солнце уже село, и по степи плыла слабая фиолетовая дымка. Обочь железнодорожного полотна молчаливо тянулись заросли мелкого кустарника. Только теперь она вспомнила, что ей надо было пойти к Акопу Ивановичу, и рассмеялась без сожаления. Не обидится повар, он добрый дядька. Удивительно добрый. Завтра выкрою часок, поздравлю молодых.

Шла она домой, испытывая необычайную легкость во всем теле. Ей не хотелось думать, отчего так легко, что может быть дальше и как оно может быть, если станет развиваться столь стремительно. Было просто хорошо. Только одно обстоятельство на короткий миг напомнило о бренности бытия: окно в противоположном доме было мертво. Темный квадрат под массивным наличником выглядел пустой бойницей, навсегда оставленной погибшими солдатами.

4

Негромкий стук в окно нарушил смех в доме. Дарья Ивановна ушла в церковь, по радио передавалась танцевальная музыка, и Татьяна показывала Лене, как танцуют вальс и краковяк. Получалось у нее не особенно складно, вместе с Леной она от души смеялась.

Стучала соседка. Татьяна выскочила навстречу:

— Заходи, Поля. Здравствуй…

— На минутку я, соли занять стаканчик, — ответила та, заглядывая в сени.

— Пожалуйста.

— Твоя дома старая? — Услышав, что ее нет, обрадовалась. — Что же не пришла вчера? Ох и хорошо было! К нам теперь старший приехал, брат Кондратий. Умный человек!

— Твой брат, что ли?

— Нет, наш общий брат. Пресвитер.

Татьяна недоуменно вскинула брови.

— Приходи. Посмотришь, послушаешь.

— Да я сегодня… нам с Леной нужно пойти… Никак не смогу, — сбивчиво проговорила Татьяна. — Вчера еще договорились. Никак…

— Отложи свои дела, не убегут, — Полина смотрела взглядом преданной собаки, которую трудно обидеть, если и провинилась. Она чем-то напоминала Марию Звягинцеву. Может, лицом. Может, ростом. Может, тем и другим, если бы она была живее, веселее, как Мария, не повязывала платок по-старушьи, под подбородок, не смотрела так навязчиво жалостливо.

Татьяна снова отказалась, но та, кажется, решила уговорить во что бы то ни стало. Ее голос, голос сестры милосердия над изголовьем больного, был сколь кроток, столь и настойчив. На него нельзя было ответить общей фразой, его надо было принимать молча или же вступать с ним в спор.

— Приходи.

— Не смогу. Лена уже собирается.

— Вместе с ней.

— Нет, в другой раз.

— И в другой раз придешь. Не помешает.

— Сегодня никак… нет, просто… немыслимо даже, — ее начал злить навязчивый тон. Она сходила в кухню, вынесла пачку соли, стараясь поскорее отвязаться, окончить разговор. Но и после того как насыпала стакан, соседка еще стояла, надеясь уговорить Татьяну.

— Лена! Живо собирайся, — крикнула Татьяна, — а то я одна уйду!

— Сейчас, мам!

— В другой раз, Поля, хорошо?

— Сегодня у нас праздник, красиво будет.

— Не могу я, понимаешь? — с болью выкрикнула она.

— Ладно, — согласилась Полина. — Не сердись только.

— Что мне сердиться?

Но настроение оказалось испорченным. Татьяна придирчиво осмотрела Лену и велела ей надеть чулки.

— Жарко, мам!

— Не твое дело, — неожиданно прикрикнула Татьяна. По отношению к дочери это случалось слишком редко. — Можешь вообще не ходить, если не хочешь. — Она видела, как на глазах Лены сверкнули слезы обиды. — Перестань хныкать, не хватало еще идти по улице с красными глазами. Слышишь? Вытри нос… иди умойся! Коса растрепалась, опять переплетать надо, неряха.

Лена уронила чулок, отвернулась к стене. С громким стуком упал на пол костыль.

— Иди одна, мам…

— Еще что выдумала! Прокружились с тобой целое утро, теперь фокусы начинаются? Живо надень чулки!

Она не смогла бы объяснить, что с нею случилось, чем вызвана такая перемена. Не только соседка испортила настроение, но было что-то и другое.

Она резко шагнула к дочери, готовая силой собрать ее, вытащить за руку на улицу, если та станет сопротивляться. Но острая боль где-то под сердцем остановила, и горло сжала тугая спазма. Еле сдерживая себя, чтобы не заплакать, не зареветь во весь голос, Татьяна повернулась, торопливо вышла во двор. Но слез не сдержала. Они хлынули неудержимо, как талая вода под вешним солнцем, беспорядочно капая на щеки. Они стекали на подбородок, мочили новое платье, словно хотели полить крупные яркие цветы, разбросанные по ткани, заставить их цвести еще ярче.

И она поняла, что происходит с нею. Сегодня она не могла идти одна. Она должна была показать ему свою дочь, калеку, маленького инвалида с сохнущей ножкой. Показать ее бледное болезненное лицо, показать костыль, показать все, чтобы он знал, с кем имеет дело. Она специально надела новое платье, чтобы контраст между нею — молодой, приятной женщиной — и больным ребенком был еще резче. Пусть он подумает что угодно, она должна так сделать. Пусть он отвернется и уйдет, или скажет что-то, потом уйдет, или побудет с ними — все равно: она не может вести себя как фальшивомонетчик, сбывающий поддельные деньги за чистую монету. Это было решено еще вчера, сегодня решение приняло чрезвычайную форму. Утром ей казалось, что все обстоит очень просто: они пойдут гулять, встретятся с Василием, она увидит, как себя вести. Не только сегодня, но и в будущем. Червь сомнения притаился под наплывом утреннего веселья, может, так и засох бы, но его разбудила встреча с соседкой, ее навязчивость, которая вызвала раздражение, затем и ссору с дочерью.

Оставалось полчаса до двенадцати. Татьяна вытащила из колодца ведро воды, умыла лицо, поправила волосы.

— Одевайся, доченька, — сказала миролюбиво. — Не сердись, погорячилась я.

— Чулки не хочу, — косо взглянула Лена.

— И не надо! — согласилась Татьяна. — Дай я переплету тебе коску.

Вспышка гнева проходила, ей было стыдно, что не сдержалась. Что поделаешь, коли ребенок болен, куда его денешь, если он твой, родной, живая часть самого тебя. Мало ли что подумают, увидев ее; в конце концов Татьяне наплевать на любые разговоры. Ведь у нее с Василием совершенно ничего нет близкого. Вот выйдут они…

— А там цветы растут? — все еще сдержанно спросила Лена.

— Растут! Много цветов.

Лена помолчала, снова спросила:

— А там — поле?

— Да. Большое поле.

— Как в деревне?

— Почти такое.

Мир постепенно восстанавливался. Но радость утра невозможно было вернуть. Татьяна попробовала рассказать, какая там интересная железная дорога, а по сторонам кусты, целый лес! — рассказ вышел неубедительным. Виновато улыбаясь, она положила в карманчик платья Лены несколько конфет.

Вышли они из дому, равно чувствуя усталость. Татьяна даже подумала, стоит ли идти, не остаться ли дома.

— Мам, ежик! — неожиданно звонко воскликнула Лена. — Вон он, в траву спрятался. Мам, поймай, скорее!

В самом деле, в траве у соседнего забора копошился ежик. Его выдавала куча серых иголок.

Почти следом за ежиком в дыре под забором показалась голова мальчугана.

— Это мой! — сурово проговорил он, выползая на улицу.

— Мам, пусть он даст его погладить!

— Руки наколешь, — назидательно ответил мальчуган, становясь около своего богатства.

— А ты?

— Я ничего, привык. Вот, смотри, — взял ежика, приподнял, опять опустил в траву и гордо протянул ладони для осмотра.

— Ты смелый?

Этот вопрос смутил мальчугана: смелый ли он в самом деле? Пожалуй, да. Не совсем, понятно, но смелее кое-кого из друзей с его улицы. И кивнул с достоинством.

— Пойдем, Лена, — сказала Татьяна. — Это его ежик. Видишь, он не дает и погладить.

— Жадина! — с укором посмотрела на него Лена, собираясь уходить.

Кажется, мальчуган лишь сейчас заметил, что девочка на костыле. И ответил: он совсем не жадина, нечего зря говорить.

— Хочешь, тебе отдам?

Чрезвычайная щедрость на минуту захватила дыхание.

— Насовсем? — не веря счастью, переспросила Лена.

— Понятно: насовсем! Бери, если нравится.

— Мам, возьмем? — в голосе прозвучала почти мольба.

Все внимание было обращено на ежика, никто из троих не заметил, как подошел четвертый: рослый мужчина с рыжим баульчиком и доброй человеческой улыбкой. Он помог разрешить вопрос незамедлительно:

— Надо взять! Такой замечательный зверь, лучше не придумаешь.

Татьяна, вздрогнула, обернулась.

— Молодец парень! — похвалил он. — Как тебя звать?

— Степан.

— О! У меня уже есть один друг, такой же, как ты, только того еще Степкой зовут. — И снова похвалил: — Молодец, не пожалел ежика. Пусть у Лены поживет. Я тебе за это подарю хорошую штуку. — Полез в карман, достал перочинный ножик с тремя лезвиями, с отверткой, шилом и еще какими-то премудростями. Глаза мальчика засверкали. — Хочешь?

— А ты вправду отдашь?

— Конечно! Держи. Только осторожно обращайся; ножи острые. На сто лет хватит.

Обмен ценностями состоялся с явным преимуществом для мальчугана. Он держал ножик, что-то раздумывая. Потом быстро сунул руку в карман брюк, пошарил там и достал большую медную пуговицу с якорем в центре. Чувствовалось, что это у него реликвия, но он протянул ее:

— Возьми, дядя. Ежик дешевле ножика.

— Спасибо, пригодится… Ну, вот что, Степан, ты живешь в этом доме? Хорошо. Давай так договоримся: мы собрались погулять, куда же ежика деть? Унеси его пока с собою, а вечером отдашь Лене. Она живет рядом. Хорошо? Вот и ладно. Я сразу заметил, что ты дельный парень. А к ножику, вот сюда, к петле, привяжи шпагатину, чтобы не потерять. — Потом позвал Лену: — Когда будешь брать, то вот так: руку ему под животик просунь и поднимай. Смотри, — поднял и воскликнул: — Он совсем ручной! Даже не думает сворачиваться. Ну и ежик, ну и красавец! На, подержи!.. Не бойся, он добрый! И иголки не колются; понимает зверь, что ты теперь его хозяйка.

Ежик спас радость. Татьяне даже казалось, что ничего не произошло полчаса назад и вспышка гнева не была столь острой, чтобы помнить о ней. Но главное заключалось в другом. Вся ее подготовка к встрече с Василием оказалась ненужной. Он появился и вошел в жизнь так, словно все они, втроем, вместе вышли из дому. Потому само собою разумелось, что и гулять они идут вместе. Когда вопрос с ежиком оказался решенным, Василий протянул Лене руку и она доверчиво зашагала с ним рядом. Эмоции улеглись не сразу, несколько минут разговор шел вокруг редкого приобретения: «Красавец!.. Ни у кого такого нет!.. Иголки совсем мягкие, это потому, что ежик понимает людей: для добрых — он добрый, для злых — колючий». Затем внимание привлекла железная дорога. Рельсы блестели под солнцем так весело, словно их специально почистили к воскресенью. Василий предложил Лене сесть к нему на шею, а костыль и баульчик пусть несет мать. Это доставило удовольствие им обоим. Лена могла свободно смотреть по сторонам — на кустарник, обочь железнодорожного полотна, на дымок, словно из земли поднимавшийся из-за недальнего косогора, на стаю воробьев, кем-то напуганную в кустах и стремительно проносившуюся мимо нестройной, шумно чирикающей оравой. Василий был доволен не меньше Лены. Есть грузы, которые никогда не в тягость человеку. Он тоже думал о предстоящей встрече с девочкой, готовился к ней, удивился, увидев ее костыль, но не подал виду. Он нес ее на плечах с удивительной осторожностью.

— Не пора нам отдохнуть, дядя Вася, — Татьяна специально назвала его по имени — пусть услышит Лена! — когда они прошли не меньше километра.

— Сегодня у нас главный начальник Лена, — ответил он. — Где она скажет, там и остановимся.

— А что у вас в чемодане, дядя… Вася? — спросила Лена.

— Кое-какие инструменты, — ответил он.

— Красивые?

— Есть и красивые.

— Зачем вы их носите с собою?

— Пригодятся.

Остановились они на самом приветливом месте. Кустарник справа немного расступился, образовал полянку, усыпанную васильками. По краю посадок бежал торопливый ручей. Железная дорога сворачивала влево, и похоже было, что она исчезает прямо в зелени деревьев. Снова Татьяна вслушивалась в его голос, стараясь уловить оттенки недовольства или искусственного веселья, определить, как он относится к Лене. Вслушивалась не так напряженно, как прошлый вечер, и все больше успокаивалась: вроде, он доволен и прогулкой и присутствием девочки.

— В шесть часов поеду за ними, — говорил Василий. — Варвара Петровна уже ждет…

Слушала она не совсем внимательно. Еще вчера он говорил, что завтра поедет в подшефный колхоз за текстильщицами.

«Вот он увидел теперь нас обоих, — думала она. — Что же дальше? Будет приходить еще и еще, пока… — Ей стало немного страшно, в то же время томительно приятно от той неизвестности, которая ее ожидает, если она к дальше станет встречаться с Василием. — Боже мой, неужели я смогу… так же, как с Григорием?..»

— Там председатель чудной, в этом колхозе.

— Что? — отгоняя мысли, переспросила она.

— Кажется, тронутый малость.

— Больной.

— Нет, просто замысловатый. С такими выкрутасами говорит, что не сразу догадаешься что к чему. Однажды Варвара Петровна сцепилась с ним.

— Ваши что, каждый год ездят в колхоз?

— Да. Только не пойму эту нужду. Свое дело бросаем, едем к подшефным работать. А колхозники дома или на базаре. Вот мы им киноустановку подарили от цеха — другое дело. Лектора послали, тоже правильно. Тарную ткань в неурочное время изготовили — помощь. Но полеводы из нас неважные.

— Кто там председателем?

— Забыл фамилию… этот… Кривошеин. Афанасий Петрович.

Она отвернулась, сорвала дикий цветок, похожий на щетку для чистки ламповых стекол. Смутная тревога охватила ее: Василий, наверное, слышал что-нибудь и о нем, о Татьяне? Вряд ли ее уже забыли в колхозе. Но он перевел разговор на другое. Новый цех будет строиться, комбинат станет выпускать панбархат, какие-то еще хорошие материи.

— Куда это Лена ушла? — спохватилась Татьяна.

— Вон она, в кустах, — показал Василий. — Сейчас я ее обрадую. — Он открыл баул, вынул большую бархатистую розу. — Специально принес! — Поднялся, отошел в сторону, крикнул: — Лена! Иди сюда! Что я нашел!.. — и подал, радуясь не меньше нее чудесному цветку.

Часы показывали половину второго. Василий предложил перейти с поляны в тень кустарника. Там он открыл баул, достал газету, расстелил и выложил целый ворох еды: холодное мясо, огурцы, помидоры, кусок жареной рыбы, пару французских булочек, пачку печенья. За каждым движением руки, голова Лены склонялась к баулу, провожала глазами содержимое, пока не появилась плитка шоколада, конечно, предназначенная только ей.

— А вы сказали: здесь инструменты!

— Да, Лена. Особые, для ремонта желудка.

— Зачем это! — проговорила Татьяна. — Есть еще не хочется.

— Как на полевом стане, — сказал Василий. — Будьте хозяйкой, Таня. Извините, я просто по имени называю вас.

— Зовите как вам хочется.

За едой ей с особой отчетливостью вспомнилась деревня: летний полдень, поле, треск кузнечиков, полынная горечь во рту. Торопливый обед. Бывало, вот так же, заскочит Григорий, сядет рядом… Деревня помнилась всегда, как первая любовь, стоило лишь о ней подумать. Только сегодня память была не так грустна, как прежде. Вот еще встретимся раза два-три, подумала она. Просто так, как вчера, как сегодня. Договорим остатки разговоров — о погоде и Варваре Петровне, может, о ежике: как он живет у Лены, не убегает ли, — и Василий скажет: я люблю тебя, Таня! Или: ты мне очень нравишься. Но разговор непременно подойдет к этому.

В термосе нашлось несколько стаканов чаю, и обед завершился блестящим образом. Прохлада и чистый воздух потянули Лену ко сну. Сначала она прижалась к плечу Василия, затем склонила голову. Веки ее отяжелели и поднимались с трудом. Он высвободил руку, положил голову Лены к себе на колени. Она уснула тотчас.

Татьяна вздохнула. «Если что-то между нами произойдет большее, — подумала она, — то произойдет это скоро. — И устыдилась собственной откровенности. — Нет, нет, нельзя, к чему все?..» — «Тогда надо расстаться, — отвечал ей внутренний голос, — не тянуть канитель». — «Но как расстаться? Обречь себя на одиночество? На общество Дарьи Ивановны или утомительно надоедливой соседки?» — «Решай сама, — отвечал голос. — У тебя есть муж. Он верит тебе». — «Мужа не будет три года! — возражала она. — Три года, день в день. Это слишком долго, когда человеку двадцать пять лет. К тому же был ли он честен по отношению ко мне? Ни в одном письме не набрался смелости признаться: виновен или осужден безвинно. Люди думают, что это ей безразлично. Совсем нет. Далеко не так, как кажется со стороны». Она не замечала, что спором с самой собою готовит себя к чему-то иному. К хорошему или плохому, пожалуй, станет ясно позднее.

И Лена. Вот она спит на коленях у Василия. Ей хорошо. Она сразу же привязалась к нему, еще на улице. Ежик помог тому, — даже определенно! — но ребенка не обманешь, особенно Лену. Ее не заставишь смотреть на кого-либо влюбленными глазами. Пусть ей будет хорошо.

Это опять было оправдание самой себя. Она взглянула на Василия. Большая голова его со вьющимися волосами склонилась над Леной, словно он прислушивался к ее дыханию. Вынырнув из-за поворота, с шумом пронесся пассажирский поезд. Но ни Василий, ни Лена, казалось, не слышали его грохота.

— Как вы хорошо устроились!

— Садитесь рядом, Таня, — шепотом ответил он.

— Нет, не хочу мешать.

Все же она подвинулась к ним. И подумала, что с удовольствием сама легла бы вот так, головою на колени.

Тень кустарника защищала их от солнца. Треск кузнечиков в траве, бестолковое чириканье и посвист напоминали о чем-то далеком и безмятежном. О чем думает сейчас Василий? — пришло ей в голову. — Что бы он сказал о ней, о Лене, если бы он мог открыто сказать все, что думает?

— Давно она болеет? — спросил он, имея в виду Лену.

Татьяна рассказала, когда и как это случилось.

— Вы советовались с докторами?.. Может, следует положить ее в больницу. — Ей показалось, что в словах его тайный намек: мол, если бы Лена была в больнице, то они могли встречаться свободнее, не связанные ее присутствием. Она снова напрягла внимание, что он еще скажет? — Надо подумать о ее будущем, — проговорил Василий. — Вырастет, станет девушкой…

Да, конечно. О будущем нельзя не думать. Лена лечилась, но теперь Татьяна не знает, с какого конца хлопотать об устройстве в санаторий. Больница ей не нужна, у нее не просто травма, а очень затяжная болезнь. Только санаторий: на год, а то и на два. Некоторые дети там по пять лет лежат.

— Давайте посоветуемся с Варварой Петровной, — сказал он. — Варвара Петровна все ходы и выходы знает. Она у нас в цехе главная по профсоюзным делам.

— Я у вас не работаю.

— И что же?

— Значит, ей не к чему моя беда.

— Вы еще не знаете Варвару Петровну!

Тяжелый хрип товарного поезда оборвал разговор. Им не видно было ни паровоза, ни состава, только слышался беспорядочный лязг и стук, не меньше минуты, словно вагоны не бежали, а прыгали на одном месте. Вероятно, состав был длинным. Шум поезда разбудил Лену. Не открывая глаз, она протянула руку и попыталась обнять Василия за шею. Потом открыла глаза, удивленно посмотрела на него и рассмеялась.

— Пора домой, — сказала Татьяна.

— Давай еще побудем здесь, — попросила Лена.

— Мы и так долго гуляем.

— Дядя Вася тоже пойдет с нами?

Татьяну поразил вопрос. Как быстро она привыкла к нему. Такая нелюдимка и вдруг привязалась словно к отцу.

— Дядя Вася пойдет на работу.

— А ты, мам?

— Я буду дома, с тобой.

— А он придет к нам после работы?

Татьяна рассмеялась от такой настойчивости:

— После работы он ляжет спать. Будет уже ночь.

— А завтра?

Вмешался Василий. Ему не хотелось огорчать девочку и он сказал, что завтра придет, если Лена так хочет. Только придет поздно, после работы, часов в шесть вечера. Это еще не совсем поздно, будет светло и они успеют погулять. Захочется — сюда придут, или в кино отправятся. А в следующее воскресенье хорошо было бы поехать к реке. Вода прохладная, чистая, как воздух, в воде рыба плавает. Удастся поймать несколько штук, тогда они уху сварят, настоящую полевую! Такой ухи дома никогда не сделаешь.

— Все, уговорили! — смеялась Татьяна. — По глазам вижу.

— А где ежик? — вспомнила Лена.

— У Степана. Вернемся, он принесет его.

— Он добрый, мальчик Степан?

— Добрый, — кивнул Василий.

Он нес ее на плечах почти до площади, испытывая радость от того, что день прошел хорошо, что знаком теперь с дочерью Татьяны. Он тоже думал, к чему все приведет, если они станут и дальше встречаться. Татьяна не знает, что у него есть невеста, что на новый год намечена свадьба, и он готовился к ней, пока не встретилась Татьяна. Теперь трудно гадать, что будет дальше. Он уже дважды солгал невесте, вчера и сегодня, будто бы занят срочными делами, а сам уходил повидать Татьяну. И снова будет лгать, завтра и послезавтра, в среду и четверг, в пятницу и субботу, если Татьяна позволит приходить к ней каждый день. А в воскресенье придумает новую увертку, раз договорились поехать к реке.

Он не любил лжи, даже самой маленькой, и теперь не узнавал себя. Шагая с Леной на плечах, Василий думал: любил ли он свою невесту так беспокойно, с таким глубоким уважением, с каким идет на свидание с Татьяной? И любовь ли это, что ведет его к Татьяне? Может, увлечение? Но ведь он думал о ней несколько раз после того как она оказалась неожиданной попутчицей в машине. Особенно когда Варвара Петровна как-то сказала: «Интересно, как у этой бабы жизнь повернулась, что ехала зимой с нами». Он сразу понял, кого имела в виду Варвара Петровна. Теперь он знал, как повернулась жизнь. Эта женщина шла рядом с ним, немного усталая.

Да, какое-то время он еще и еще будет лгать невесте, что подвернулись новые срочные дела, а сам спешить на свидание. Пока не станет нужным лгать. Пока не скажет ей обо всем прямо и честно. Или пока не расстанется с Татьяной. Он уже преступник, еще не уличенный, пользующийся доверием, но преступник перед обеими.

— Вот мы и нагулялись, — проговорила Татьяна, когда Василий снял Лену с плеч. — Скажи дяде спасибо.

— Завтра встретимся.

— Я до двух работаю. К шести мы с Леной выйдем к магазину. Будем ждать.

День тревог и радостей подошел к концу. Новый жилец в доме Дарьи Ивановны чувствовал себя превосходно. Ежик выбрал место под столом, в кухне, в самом углу, на куче старых тряпок.

Уснула и Лена, прижимая к груди увядающую розу.

Что же будет дальше? — снова подумала Татьяна.

5

Дарья Ивановна не затрудняла себя подыскиванием подходящих выражении:

— Гришку Безрукова попом к нам назначили. Прихожу в церковь, смотрю: батюшки Михаила нет. Вместо него этот недоносок чахотошный — Гришка!.. Отец Григорий! Тьфу, — сплюнула сердито, — чтоб ты сдох! На нет, пошла православная вера, раз уж гришки в попы поопределились.

— Что ты на него так осердилась? — спросила Татьяна.

— На Гришку-то? Господи помилуй, да я бы его поганой метлой из божьего храма поперла, будь моя воля! Я его, сопляка, с пеленок презираю. Другие в школах учились, а он курей по соседям воровал. С виду чистый тюхтя, не подумаешь. А как ночь — шнырь по дворам. Такую штуку отчебучил, собака, любой какой ученый не сообразит. Возьмет удочку, на крючок червяка или кусочек мяса, просунет крючок в забор и ждет. Куры-то дурные: цап приманку. А Гришке это и надо. Подтянет на шпагатине курицу к забору, свернет шею и за пазуху.

— А она пусть бы клюнула его! — вставила Лена.

— Ого, клюнь! Во рту-то крючок! Не больно расклюешься.

Татьяна хохотала. Неплохая житейская практика была у новоявленного священника. Чего доброго, он и для верующих приспособит что-нибудь, вроде крючков. Пришла старуха, бац! — и попалась.

— Смешно тебе! — ворчала Дарья Ивановна. — Ноги моей не будет в церкви, пока этот недоносок там командует. — Прошла к плите, передвинула с огня чайник, закрыла кружками отверстие. — Гришка — поп! — холера ему на голову. Что в торговлю, что в церковь подбирают: редко дельный человек попадет.

Она налила в большую эмалированную чашку кипятку, разбавила его холодной водой, пододвинула посуду.

— Тебе мыть блюдца, — сказала Лене, — а мне тарелки. Привыкай.

Дарья Ивановна специально тянула время, чтобы Лена закончила работу вместе с ней. За работой они постоянно разговаривали, как равные, занятые общим делом.

— Бабушка, а какой он бывает поп?

— Известно, — знающе ответила Дарья Ивановна, — волосатый.

— Весь?

— Чего же весь: на голове, да на бороде. Косы, как у тебя.

— С бантиками?

— Бантиков нет. Просто космами.

— Заплел бы!

— Нельзя ему заплетать… Держи блюдце вот так, о то выскользнет из рук. С нижней стороны тоже хорошо промывай. Ставь, пусть вода стечет, потом вытрешь.

Татьяна обратила внимание, что Лена, делая два, три шага, не берет костыль. Прихрамывает на ножку, но держится на ней. Конечно, это были заботы Дарьи Ивановны. В отличие от малоподвижной бабки Герасимихи Дарья Ивановна постоянно водила Лену за собою. Вместе поливали во дворе цветы, копошились на грядках, подметали двор, мыли посуду. Лена уже знала, какие огурцы рвать рано — если на них еще есть пушок, какие могут переспеть, стать жесткими, невкусными — гладкие, с желтизной и засохшим цветком на кончике. Знала, как подвязывать на палочки ветви помидор, как протереть посуду, чтобы она сверкала как новая. Все чаще она вступала в разговор, не отмалчивалась, как раньше, и если бы ей опять пришлось оставаться дома одной, она, вероятно, скучала бы.

— Так с кем вы опять сегодня ходили?

— С дядей Васей, бабушка.

— И вчера с дядей Васей и сегодня!

— Он хороший!

— Наверно так, что вас обоих тянет к этому дяде Васе, — с улыбкой взглянула на Татьяну. — А меня возьмете следующий раз?

— Возьмем! — заявила Лена.

— Когда вы опять к нему пойдете?

— В воскресенье. На речку поедем.

— Не говори глупостей, — остановила Татьяна. — Может, никуда не поедем. До воскресенья еще много дней.

— Все равно поедем. У него своя машина, вот!

— Что он шофер, что ли?

— Нет, водитель. Сам сказал.

— Ага! Водитель, а не шофер. Смотрите, как бы этот водитель не увел вас куда-нибудь.

Тайна раскрывалась. Но Татьяна не боялась. У нее есть добрый знакомый, что же из этого? Она ведет с ним себя так, как со всеми. Как, положим, с добряком поваром Акопом Ивановичем. Могут же быть у нее знакомые?

…Она по-прежнему настойчиво оправдывала себя.