В конце марта наступила оттепель. Талые ветры будоражили сонные еще сады, путались в камышовых крышах каменцев. Снег таял на глазах, покрываясь серой окалиной выступающей пыли. Степные балки взбухали от вешних вод. Проталины теплились паром.
Весна принесла долгожданную новость: Кирилл Валуев согласился отдать третье поле под кукурузу. Два года добивалась Татьяна решения, уговаривала членов правления, — да где там, — чтобы они пошли против Валуева. Знатный бригадир, к тому же близкий дружок председателя — такой часто живет по принципу: куда хочу, туда и поворочу. Двести гектаров лучшей поливной земли держал он под травами. Теперь травопольщикам крышка пришла. Пятьдесят гектаров передавалось звену Высотиной, остальные шли под зерновые.
Все это махом выложила Татьяне Мария Звягинцева. И предложила:
— Давай съездим на поле?
Теплая светлая радость колыхнулась в сердце: сев скоро!.. Но радость тут же померкла. Будь дома Григорий — все было бы по-другому. Как раньше: просто и привычно. Собрал бы председатель бригадиров и звеньевых, сказал: «Наступает исторический момент в разрезе полеводства…» Или не так. Но о том же.
И другое пришло, вроде бы само собой. То, что случилось во время поездки в город. Не взял ее тогда Афанасий Петрович, укатил. Сказал, в район едет. Добралась с попутной машиной Татьяна до города, разыскала прокуратуру, глядь, а председатель там. Стоит в приемной к прокурору, с каким-то лысым разговаривает. Спиной к Татьяне. Потом обернулся и сделал вид, что не заметил ее. А ведь узнал! Непонятное в этом что-то.
— Так ты и не повидала тогда Григория? — спросила Мария, видя задумчивость Татьяны.
— Нет. Зря съездила. К подследственным нельзя, сказали.
— Теперь уже недолго ждать. Будет суд, все решится.
— Все решится, — повторила Татьяна. — Скорей бы.
— Как же наш Афанасий Петрович без своего дружка обходится, — проговорила Мария.
— Без которого?
— Да про Кузю я, про завхоза. Ни одной субботы не разлучались. Председатель, Кузьма да Кирилл Валуев — троица колхозная. В рамочку вставить и вывесить.
— Пусть себе гуляют.
Татьяна и прежде не любила судачить о людях. Теперь ей совсем было безразлично, как живет председатель без дружка. Дай бог в своих делах разобраться.
Вечером прибежала уборщица правления.
— Афанасий Петрович тебя требует, Танюшка! Сказал, рысью к нему. Весь в бумагах, никого не подпускает.
Председатель сидел один. На столе кучами лежали папки. Некоторые из них были открыты, в других виднелись закладки — обрывки газет. Против обычного, он поднялся, вышел из-за стола, сел на стул, потер затылок. Чувствовалось, что разговор не простой и Афанасий Петрович не знает, как к нему приступить.
— Что там на полях? — начал он, глядя в сторону.
— Снег тает, — настороженно ответила Татьяна, чуя, что речь о полях как бы присказка, а главная сказка пойдет о другом.
— Тает, — согласился Афанасий Петрович. — К весне дело наклевывается. Исторический принцип. А дома?
— Что дома? Все как есть.
— Примерно сказать, в полном соответствии.
— В полном.
— Планомерное течение жизни, ежели сугубо выразиться.
Он опять потер затылок, потрогал ремень на гимнастерке. Татьяна не выдержала:
— Зачем позвали-то?
Афанасий Петрович уловил нервозность в ее голосе, попытался пошутить:
— Не на свидание ли торопишься? Без мужика дважды два сойти с семейной параллели. Бытие, как говорится…
— Господи! — перебила его Татьяна. — Как вы умеете душу выматывать, Афанасий Петрович. Где только научились такой непонятности!
Он взглянул на нее, кивнул, словно и соглашаясь с ней или думая, что иного ничего другого не ожидал от нее. Но заговорил прямо:
— Следствие закончено, товарищ Высотина. Послезавтра состоится народный суд. Формально я обязан поставить тебя в известность. От волнений воздержись, заявляю авторитетно. Дело покажет, куда приведут факты. По теории, все окончится доскональным решением.
Афанасий Петрович еще произнес несколько замысловатых фраз, напоминающих следы танцоров-конькобежцев на ледяном поле. Уловилось одно, что он возьмет Татьяну с собою. В город они выедут завтра.
Вечером она не находила себе места. Вдруг становилось радостно, и Татьяна бросалась к зеркалу, оправляла кофту, словно вот-вот должен войти Григорий и ей будет неудобно встретить его неприбранной. Ведь они так долго не виделись, месяц и двадцать один день! Но радость меркла. Лицо в зеркале казалось странно чужим, Татьяна отходила в сторону, садилась на табуретку. Появлялась тяжесть. Она давила, сгибала, и руки безвольно опускались.
Дом Дарьи Ивановны, тетки Григория по матери, похоже, строился специально с расчетом на человеческий покой. Невысокий, на две комнаты, за десять лет со времени постройки дом еще больше присел, теснее сросся с землей. На улицу глядело единственное окно из зала, и если закрыть его, то в остальные окна виден был двор. Тоже не большой, но вполне достаточный, чтобы кусок земли занять под цветы, а на остальной площади разбить огородик — десяток грядок с огурцами, помидорами, луком. Огороженный забором в рост человека, двор выглядел уютно, как бы напоминая маленькую крепость в разливе города. Свои колодец, пять своих яблонь в конце двора ровной шеренгой вдоль забора. Свой бог в зале, на почерневшей от времени доске, молчаливо приютившийся в углу под потолком. Калитка с железным засовом. Из живности — кошка, тигристой раскраски. И тишина. Переступая порог калитки, Татьяна постоянно как бы осязала эту устоявшуюся специфическую тишину, не нарочитую, а порожденную самим укладом жизни. Тишину создал еще муж Дарьи Ивановны, спокойный, рассудительный человек, всю жизнь проработавший машинистом на паровозе. По наследству покой и тишину поддерживал сын, напоминавший характером отца. Теперь их хранила сама Дарья Ивановна: муж умер, сын ушел в армию, она осталась единой и полноправной хозяйкой. Даже быстрый рост города оказался не в силах изменить что-либо на этой окраине. Новые кварталы многоэтажных домов нашли себе место на бывшем пустыре, несколько фабрик и крупный текстильный комбинат расположились за железной дорогой. И улица была названа Заводской вроде по ошибке.
Дарья Ивановна болела. Рослая, дебелая, лежала она на кровати, наблюдая через дверь за каждым движением Татьяны.
— Муку возьми из большой банки. Заведи половину на половину: два стакана молока, два воды.
— Не много ли будет, тетка Дарья?
— Сам не съест, других угостит. Тюрьма не курорт какой… Соль в горшке, помельче там, скорее разойдется. К какому часу тебе идти?
— В десять уже там быть. Может, первым судить станут.
— На рассвете испечешь, успеешь. Зря ты Ленку не привезла, пусть бы у меня побыла.
— Дорога-то какая… не рядом. И машина председателева.
— Не просидела бы до дыр машину… Поменьше ложи соли, разойдется — попробуешь. Как придешь в суд, сразу и отдавай передачу. Чтобы успел поесть свеженького.
Татьяна кивнула.
— Не ко времени я свалилась, пошла бы с тобой. Коль сразу отпустят, так не вздумайте тут же домой. Сперва ко мне приведи Гришу. Не забудь. А то осержусь навеки. Так и скажи: тетка Дарья приказала зайти. Без разговоров. Слышишь меня?
— Слышу.
— Подай-ка карты, кину еще разок.
Татьяна взяла со стола потертую, засаленную колоду карт. Неужели они могут что-то предсказать наперед? Кое-кто из баб говорил ей раньше про ворожеек: одной, будто, правду сказали, другую обманули. Она подала карты. Остановилась около кровати. Дарья Ивановна поднялась, села, не вынимая ног из-под байкового одеяла. Без кофты, в белой рубашке, со слишком большим выкатом спереди, с редкими седыми волосами, захваченными двумя жиденькими косицами на затылке, она и впрямь была похожа на ворожку. Карты слипались, пальцы у Дарьи Ивановны гнулись плохо, и ждать пришлось долго, пока она разложила их, собрала по паре, снова разложила и сказала:
— В казенном доме его голова, перед начальником. А дальше не пойму, вроде, больная постель предстоит, вроде, свидание с какой-то трефовой дамой… Ни с кем он у тебя не… может, завел какую, а? Валет вот мельтешит под ногами, что пес непривязанный. А король казенный ушел, сатана, оставил его душу. Пусть уходит, туда ему и дорога. Девятку-то откуда принесло?
— Она у тебя из рук выпала, тетка Дарья.
— Из рук?.. А к месту выпала, к месту. Вот с нею и пиковая девятка уйдет, весь казенный разговор. Если бы не семерка…
— Что она обозначает?
— Черт ее знает! — Посидела молча, вздохнула, собрала карты, сунула под подушку.
Татьяна ждала. Дарья Ивановна легла, натянула одеяло до подбородка, сказала, словно сама себе:
— Невинного не осудят, ворожить нечего. А если вина есть…
Татьяна вышла в кухню. Подумала: зря не взяла с собою Лену. Можно бы вдвоем пойти к отцу. И тут же решила: хорошо, что не взяла, зачем девочку по судам таскать.
— Маслица в тесто подлей, ложки четыре. Постного, — сказала Дарья Ивановна. — В столе внизу, в стеклянной банке.
Банка оказалась пустой.
— Куда же я его все вышпаркала, — проговорила Дарья Ивановна. — Раз нет, стало быть, нет. Тесто постоит, сбегай, купи. Магазин на углу, около поворота к железной дороге. Открыт еще, сбегай-ка. Сахару прихвати килограммчик, больше не надо. Уедешь, опять одна чаевничать буду.
Вечерело. Землю и небо в конце улицы разрезала алая полоса заката. Незнакомая женщина на тротуаре остановилась, пристально оглядела Татьяну. Запомнилось, была она в платке, повязанном узлом под подбородком, как носят старухи. А лицо молодое, красивое. Несколько малышей безуспешно пытались покататься на санках по узенькой кромке серого снега вдоль дороги. Полозья санок тонули в снежной каше, задевали о гравий, не двигались с места.
Выходя из магазина, Татьяна приостановилась у входа. По улице неслась легковая машина, вздымая по сторонам фонтаны грязной воды. На углу машина резко затормозила. Татьяна собралась было идти, но ноги вдруг перестали ее слушаться, словно одеревенели. Из машины вышел человек, удивительно похожий на колхозного завхоза дядю Кузьму. Правда, был он в коротком пальто и мятой шляпе. Человек что-то сказал шоферу, оставил дверку машины приоткрытой и направился к магазину. Татьяне страшно захотелось узнать, что́ это за двойник дяди Кузи; она стала смотреть. Человек подошел к прилавку, вынул бумажник, достал деньги, протянул продавцу. Тот подал ему две поллитровые бутылки водки. Стоял этот человек так, что рассмотреть его лицо было невозможно. Но вот человек повернулся, прошел вправо, остановился у витрины. Разглядывая продукты, он вынул платок и страшно знакомым движением — от носа ко лбу — вытер, видать, потное лицо. Шляпа приподнялась, и сомнения Татьяны развеялись: это был Кузьма Миронович.
Она дождалась, когда тот взял колбасу, печенье, еще что-то и как только завхоз направился к выходу, бросилась ему навстречу.
— Дядя Кузя!
Он резко надвинул, шляпу на глаза, хотел пройти мимо, остаться незамеченным, но Татьяна схватила за рукав пальто:
— Дядя Кузя! Это я… я… не признали, что ли?
— Ты откуда? Чего здесь? — оглянувшись по сторонам, спросил он. — Некогда мне, тороплюсь.
— Я же… суд завтра, вот…
— И что? При чем моя личность? Иди, Татьяна, иди, милаша. Нет у меня времени, — часто моргая, вполголоса торопил он.
— Как же это… разговоры-то, будто вы в этих самых… в побегах или как их.
— Какие разговоры? Ты что!.. Ничего не знаю… иди… иди…
— Гришу-то судить будут! — с болью выкрикнула она, словно с уходом Кузьмы исчезала последняя надежда на его оправдание. — Вы Гришу хорошо знаете, может, слово за него сказали бы. Осудят — и все, что я тогда буду делать?
Донесся сигнал машины. Татьяна вздрогнула. В стекле витрины неясно отразилось ее отчаяние.
— Значит, все вы…
— Что ты прицепилась! Отпусти рукав.
— Суд же завтра!..
— Пусти! — он резко дернул плечом, банка с маслом выпала из руки Татьяны и со звоном разбилась о тротуар.
— Слушается уголовное дело по обвинению Григория Павловича Высотина, двадцати девяти лет, ранее не судимого…
Голос старичка судьи — ровный, монотонный, — звучал как надгробная речь слишком дальнего родственника. Перечислив данные биографии, судья задал несколько вопросов — нет ли отводов против состава суда, предупредил, что за ложные показания предусматривается наказание по статье такой-то, и так же спокойно перешел к сути обвинения. В окна высокого и просторного зала судебных заседаний падали лучи яркого весеннего солнца. Они мешали слушать, отвлекали, и Татьяна повернула голову вполоборота, чтобы не пропустить ничего, о чем говорил судья.
— …вывозя колхозный хлеб на городскую мельницу для помола, обвиняемый Высотин завез шесть машин э-э-э… на склад артели «Мирный труд». Общее количество похищенного в колхозе зерна составляет десять тонн и восемьсот сорок килограммов…
— Что делают, сволочи! — донесся до Татьяны голос с заднего ряда.
— Чш-ш-ш!
— Судить надо за это!
— Вот и судят.
— А с виду не подумаешь…
Голоса умолкли.
— …Зерно от Высотина принял идущий по настоящему делу в качестве обвиняемого экспедитор артели «Мирный труд» Леонид Прохорович Метелкин. Следствием установлено, что обвиняемый Метелкин передал обвиняемому Высотину деньги: первый раз в сумме двести рублей и второй раз — пятьдесят. Всего двести пятьдесят рублей. Из незаконно приобретенного зерна обвиняемый э-э-э… Метелкин реализовал неизвестным лицам две тонны и четыреста килограммов…
Слушая, Татьяна глядела то на судью, то на стриженый затылок Григория. Она никак не могла понять, зачем была завезена пшеница в какую-то артель, почему Григорий ни слова не сказал ей об этом.
Прокурор, — приятный мужчина с глянцевым лицом, — что-то записывал. Защитник сидел, подперев рукою узкую голову с непомерно огромным нагромождением седеющих волос. Сбоку от обвиняемых равнодушно, словно присутствуя случайно, от нечего делать, стояли два милиционера. По залу полз тихий, приглушенный говор. Следующим к рассмотрению намечалось дело о перепродаже каких-то ценных бумаг, и основная часть публики, пришедшая именно по второму делу, плохо слушала судью.
— Обвиняемый по настоящему делу гражданин Высотин на следствии виновным себя не признал. Обвиняемый э-э-э… гражданин Метелкин полностью признал себя виновным.
Дочитав, судья положил папку, пошептался с народными заседателями, спросил у прокурора и защитника, будут ли вопросы, и предоставил слово Высотину.
Да, Григорий, как и прежде, не признавал себя виновным. Он говорил тихо, глядя только на судью. Действительно, из четырнадцати машин пшеницы на мельницу завезено восемь, а шесть в эту самую артель. Так распорядился завхоз. Его, Григория, дело — крутить баранку. Понятно, он интересовался, почему часть зерна возит в артель. Завхоз сказал, это какой-то долг, есть указание председателя колхоза. Потому он никак за завхоза не может отвечать.
— Но вы брали деньги у подсудимого Метелкина? — спросил судья.
Да, он брал, чтобы передать их завхозу. Метелкин так и говорил: «Отдай гроши своему шефу».
— Подсудимый Метелкин! Вы говорили такие слова?
Со скамьи поднялся грузный человек, похожий на большую жирную моль. Щурясь от солнца, он согласно качнул головой.
— Вам известно, что обвиняемый Высотин отдал их позднее э-э… завхозу колхоза?
Метелкину это не было известно.
— Чем вы можете доказать, обвиняемый Высотин, что вы отдали эти деньги э-э-э… — судья заглянул в бумажку: — завхозу Кротову?
Григорий пожал плечами. Вероятно, завхоз не откажется, что брал у него деньги.
— Но Кротов находится в побеге, мы не имеем возможности вызвать его на судебное заседание, — ответил судья.
Это заявление прозвучало громче всех фраз, произнесенных им с начала суда. Во всяком разе, так показалось Татьяне. Если промолчать, значит, будут думать, что Кузьма Миронович сбежал. А он в городе! Она вчера только видела его, говорила с ним!.. И, желая внести ясность, Татьяна выкрикнула:
— Не сбежал он! Здесь, в городе!
Выкрикнула она сбивчиво, не совсем понятно, словно во рту лежал комок ваты. В зале зашептались, кто-то громко хихикнул. Судья постучал по столу карандашом и когда установилась тишина, предупредил, что за нарушение порядка вынужден будет удалять из зала заседаний.
Теперь слова судьи и обвиняемых доносились до Татьяны как стук кирпичей, разгружаемых с машины, — с неясным звоном, отчетливо и в то же время глухо. Она как бы стояла у этой машины и по мере разгрузки сортировала кирпичи: в одну сторону идущие в защиту Григория, в другую все то, что против него. Несколько вопросов задал прокурор, следом защитник. Что-то уточнил нарзаседатель. Снова говорил судья. Куча словесных кирпичей росла и росла. Татьяна уже не успевала сортировать их. Ее стал охватывать страх, что судья запутает Григория вопросами и определенно осудит за чужие преступления. От яркого солнца и духоты у нее разболелась голова. Потеряв счет вопросам и ответам, контроль над их содержанием, она молча уставилась на судью, полностью доверившись ему.
Скоро опрос был окончен. Судья стал вызывать свидетелей. В зал заседаний по одному входили совершенно не знакомые Татьяне люди. Они говорили только о втором обвиняемом, о Метелкине. Имя Григория никто не упоминал. В числе последних вошел Афанасий Петрович. Он сожалел, что приходится выступать по делу своего сельчанина, но факт остается фактом. И Афанасий Петрович начал было пространно изъясняться о приближающейся посевной, о недостатке запасных частей к машинам. Судья остановил его и задал вопрос:
— Свидетель Кривошеин, вы давали указание о завозе в артель «Мирный труд» какого-либо количества зерна?
Афанасий Петрович вытянул руки по швам и единым махом отчеканил:
— При существующем демократическом принципе, единственно приемлемом для текущей обстановки, на базе коллективного руководства, все дела по вопросам того или иного момента деятельности разрешаются сугубо составом членов правления при единогласном голосовании.
Фраза проплыла перед судьей мутным облаком, словно Афанасий Петрович выдохнул значительную массу табачного дыма. Прокурор улыбнулся, сверкнув глянцем щек. Защитник вскинул голову, насторожился, готовясь к словесному прыжку.
— Повторяю вопрос, — сказал судья. — Лично вы, либо с ведома правления, давали указание завозить зерно куда-то кроме мельницы?
— При данной ситуации, примерно сказать, как таковые, указания не могли быть направлены в неприемлемом назначении.
Левый глаз у судьи задергался. Голова защитника вытянулась вперед, как у гончей, выследившей добычу.
Шепот за спиной Татьяны на какое-то время стал отчетливым, похожим на стук дождя, бьющего по листьям деревьев:
— Неужели, на пятьдесят тысяч?
— Вот увидите, Серафим Потапович!
— Случайно, не в старых деньгах?
— В новом масштабе!.. А хранил он облигации в бидонах, знаете, что молоко возят…
— …мог так неосторожно засыпаться?
— Теща… сволочнейшая женщ…
Капли стали реже, приглушеннее:
— …скотина…
— Хуже.
— Тш-ш-ш…
Судье удалось втолковать Афанасию Петровичу, что от него требуют всего лишь «да» или «нет», что пространные разговоры только затрудняют ведение дела. И Афанасий Петрович ответил: нет. Он не давал указаний завозить зерно куда-либо, кроме мельницы.
— Подсудимый Высотин! Почему вы не сказали председателю, что возите зерно… э-э-э… в неизвестную вам артель?
Григорий ответил, что это не приходило ему в голову. Ответ рассердил Татьяну. Суд же идет! — а он стоит, как телок, мычит невразумительное. Сказал бы, что сутками был в дороге, уставал, недосыпал, какое ему еще с председателем толковать!.. А может… — ее даже бросило в жар от мысли: — может, он в самом деле знал, замешан вместе с завхозом?
И при всей любви к мужу, она почувствовала, как колыхнулась волна неприязни к нему. Неужели Григорий соучастник преступления? Неужели они договорились с завхозом, мол, один скроется, а другой скажет: ничего не знаю, — и все пройдет?
Опрос свидетелей окончился. Судья предоставил слово прокурору. Как бы подтверждая догадку Татьяны, прокурор начал с того, что дело совершенно ясное и подсудимый ничего не может сказать в свое оправдание. Стройно, с уверенностью врача, превосходно изучившего историю болезни, он доказал полную причастность Григория к хищению зерна. Человек возил груз явно не по назначению и молчал. Человек получал от Метелкина деньги, пусть для передачи другому лицу, разве это не должно было вызвать подозрение?.. И Татьяна соглашалась с доводами прокурора. Затем говорил защитник. Подсудимый Высотин материально не ответственное лицо, потому он отнесся совершенно безразлично к действиям своего непосредственного руководителя — завхоза. Ведь мог же колхоз действительно какую-то часть продуктов продать артели? Мог. Подсудимый Метелкин передавал ему для завхоза деньги. И что же! Разве мы иногда не передаем долг, либо взаймы, либо по иным причинам деньги второму лицу через третье лицо? Суд не может пройти также и мимо главного факта: завхоз Кротов до сих пор не задержан, трудно сказать, как бы обернулось дело, будь он сегодня на скамье подсудимых. Защита не находит причин признать обвиняемого Высотина виновным в преступлении, предусмотренном статьей такой-то уголовного кодекса. Защита обращает внимание суда на то, что в прошлом гражданин Высотин под следствием не был, представленная характеристика подтверждает честную и безупречную работу. Разумеется, защита не отрицает ряда аргументов, приведенных государственным обвинителем не в пользу подсудимого. Некоторая халатность при исполнении служебных обязанностей, излишняя доверчивость к действиям завхоза и так далее. Но это уже скорее всего может быть квалифицировано не как преступление, либо соучастие в преступлении, а как…
Нагромождение седеющих волос на голове защитника вздрагивало, клонилось в сторону судейского стола, пыталось сползать на глаза, пока сухая рука с растопыренными пальцами не приводила все в порядок. Итак, по мнению другой стороны, подсудимый Высотин не был виновен. И Татьяна полностью соглашалась с защитником. Она бросила укоризненный взгляд на прокурора: как он мог убедить ее, что Григорий прямой соучастник преступления?
Суд ушел на совещание. Громыхая откидными сиденьями диванов, публика потянулась в коридор. К Татьяне подошел Афанасий Петрович. Делая скорбное лицо, он заколыхался около нее:
— Совершенно сложнейшее обстоятельство, товарищ Высотина. Кто бы мог предугадать стечение непредвиденностей! Примерно сказать, из ряда вон…
Слова Афанасия Петровича звучали тускло. Татьяна, собственно, и не слушала. Она смотрела, как Григория и Метелкина дежурные милиционеры увели в комнату, смежную с той, куда ушел на совещание судья и нарзаседатели.
— Предсказать исход — вариант неразрешимый. По теории невероятности, примерно сказать…
— По теории вероятности, — поправил его молодой парень.
— Что? — колыхнулся в его сторону Афанасий Петрович. — Не спорю, возможно. Всего не упомнишь…
Татьяна прошла через зал, постучала в дверь. Ей открыл защитник. Видимо, он вошел туда первым, до того как милиционеры увели Григория. Увидев ее, он кивнул:
— Сейчас согласуем, подождите минутку.
Утром ей не разрешили поговорить с мужем, только приняли передачу. Могли и теперь отказать. Она стояла готовая ко всему: просить и спорить, повернуться и сесть на диван, молча дожидаясь конца суда. И когда открылась дверь, позвали ее, Татьяна вошла усталая, молча опустилась на стул.
Григорий изменился за два месяца, это сразу бросилось в глаза. Стриженная под машинку голова казалась непомерно большой, загар с лица сошел, и кожа — желтая, мятая, — была как у человека долго купавшегося в реке. Он хотел было протянуть ей навстречу руку, но остановился, косо взглянул на дежурного.
— Здравствуй?.. Что же ты… — с болью проговорила Татьяна, и глаза застлали неудержимые слезы.
— Как дочь? — торопливо спросил он. — Не надо, держи себя…
— Что же ты с ним связался… с Кузьмой…
— Ладно, потом расскажу. Лену дома оставила?
— Дома. Я вчера приехала. У тетки Дарьи ночевала.
— Утри слезы… вот. Написать тебе хотел… Слушай, если что… ну, может, суд меня… в общем смотри, переезжай к тетке Дарье. Спокойнее будет. И Лене тоже.
Метелкин сидел в углу, занимая грузным телом почти два стула. Тяжело дыша, потный, вблизи он походил на старую птицу с выщипанными перьями, которая теперь уже никогда не сможет подняться в воздух.
— Так как же это случилось? Неужели ты…
— Так и случилось, — тихо ответил Григорий. — Поверил поначалу, потом посомневался, сказать хотел Афанасию Петровичу, да поздно, не успел… Шаль он тебе отдал?
— Кто?
— Кузьма Миронович.
— Не-ет. Какую шаль?
— Купил я тебе… пуховую, серую. В тот день, как ночью арестовали.
— Нет.
— Паразит! Ну, найдут его, встретимся. Припомню.
Она наклонилась, зашептала:
— Вчера видела его, в магазине был. Смотрю, вроде он. Потом в машине укатил.
— Не ошиблась? — насторожился Григорий.
— Что ты! Говорила с ним. Будто и не в побегах. В шляпе…
— Молчи!.. Черт с ним. Поймают. Ты бы мне телогрейку привезла, в полушубке жарко. Не сообразила.
Метелкин в углу задвигался, хрипло спросил:
— Где же вода? Умереть можно.
— Сейчас принесут, — ответил милиционер.
Григорий вздохнул. Так хотелось повидать жену, поговорить, а встретились — и говорить не о чем. Вошел второй милиционер, принес графин с водой. Метелкин поднялся, протянул трясущуюся руку. Пил он, как автомат, опрокидывая в рот стакан за стаканом.
— Хватит, пожалуй, — сказал милиционер. — После наговоритесь. Скоро уже и приговор будет.
Солнце успело обогнуть угол здания народного суда, когда Татьяна вышла во двор. Яркие блики барахтались в лужах талой воды. На голых ветвях сурового карагача надрывно спорила стая воробьев. Трепет ликующей весны вызывал умиление, а внутри саднило, как от старой, долго не заживающей раны. Она остановилась у стены, сжимая ручку пустой сумки, в которой приносила мужу передачу. Дождалась, когда дежурные милиционеры вывели Григория и Метелкина. Почти у самых дверей их поглотила глухая синяя машина с красной полосой вдоль кузова.
Дорога к дому Дарьи Ивановны показалась Татьяне длиной в несколько месяцев. Автобус кряхтел на поворотах, сердился, пробовал показать прыть, но тут же сбавлял бег перед табличками на остановках, как большое дрессированное животное перед кнутом укротителя. Разноголосый говор — о погоде и предстоящем футбольном матче, запуске спутника и ценах на свежие овощи, — плавал по чреву машины мусором в половодье.
«Слушается уголовное дело по обвинению Григория Павловича Высотина…» Кто это сказал? Рыжая женщина в серой шляпке, с ярко накрашенным куриным пером? Или ее спутница, коротышка со вздернутым носиком?..
— Надоело уже, — проговорила коротышка певуче. — Только и слышишь: Высокин да Высокин! Неужели он сильнее всех?
— Центр нападения, дорогуша. Бьет — как бог! Прошлый год…
— …мозоль была, я ее срезал — и вот…
— …мне сходить в Черемушках, пропустите…
— …дуплетом, сразу двух…
— …пять копеек сдачи получите, товарищ!..
На площади перед магазином автобус сделал круг, поворчал, стал у таблички. Говор вместе с людьми потек в дверку, рассеялся в улице. Стрелки на больших электрических часах у остановки столкнулись и задремали на цифре «3». Они словно напомнили Татьяне о приговоре суда: три года лишения свободы. «Как же мне жить одной столько лет? — в который раз повторила она. — Целый век, если разделить годы на дни и ночи…»
Ильяс выскочил из мастерских навстречу — веселый, сияющий.
— Здравствуйте, Татьяна Ефимовна! Думал, не дождусь. Вот это вчера было собрание: пожар, извержение вулкана! До двух часов ночи. Афанасий Петрович к концу охрип, только руками махал. Все переделили! Вместо овса горох будет, опытный участок под кормовую свеклу отвели и вообще… А меня к вам, в новую бригаду. Принимайте, Татьяна Ефимовна, не подведу.
— К нам?
— Личное согласие председателя правления! Да не только согласие, еще почище! Пойдемте, покажу.
Он зашагал прямо по лужам к крытому навесу в глубине двора. Проворно распахнул дверь и, улыбаясь, показал рукой: проходите, пожалуйста! Под навесом стоял новенький трактор «ДТ-54».
— Вчера пригнал. Хотите, заведу?
— Зачем же.
— Песня, а не работа!
Темные жесткие волосы его торчали из-под козырька кепки. Руки без дела не находили места.
— Восемь прицепных механизмов берет. Хоть плуг, или борону, культиватор, сеялку… — Подошел ближе, остановился, понимающе проговорил: — Вы не горюйте, Татьяна Ефимовна, все будет хорошо. Тяжело, конечно, известное дело, только ничего не изменишь. Может, областной суд перерешит по-другому.
— Да я ничего, Ильяс, спасибо, — ответила она. — Что поделаешь.
— Мы вам поможем, Татьяна Ефимовна, если что потребуется. Вы-то ни при чем, ясно. Муж сам по себе, а вы сами.
Ей на минуту стало душно, словно Ильяс подсмотрел ее мысли. Татьяна догадывалась, что в колхозе уже знают о решении суда. За пять дней, что пробыла она в городе, Афанасий Петрович определенно рассказал кому-то все подробности. Тот другому, третьему.
И ждала, как люди встретят ее.
Афанасия Петровича она не застала в правлении. Бухгалтер сказал, что председатель в районе и вряд ли к ночи вернется.
— Что же, дочка, от кукурузы решила отказаться? На овощах тебе не будет лучше, — подслеповато глядя, спросил он.
— Я не отказывалась, — недоуменно ответила Татьяна.
— Как же так? Говорят, отказалась. На правлении доложено.
— Когда это?
— А третьего дня заседали.
Новость ошарашила. Она выспросила все, о чем говорили на правлении, пообещав не выдавать бухгалтера. Вместо звена будет бригада, это она раньше слышала. Бригадир пока не подобран. А ее в овощную бригаду. Никем, рядовой огородницей. Почему, в чем она провинилась перед колхозом?
Вечером к Татьяне зашла Мария Звягинцева. Начала исподволь рассказывать о заседании правления. Татьяна перебила ее, сказала, что все знает. Мария возмущенно выложила подробности, которые, возможно, не были известны бухгалтеру.
— Я бы на твоем месте, Танька, сроду не согласилась! Такую землю нам прирезали, красота одна.
Татьяна не собиралась к овощеводам.
Попасть к председателю удалось лишь вечером следующего дня. Он встретил ее отягощенный бременем забот, меланхолически задумчивый от понимания стоящих перед ним задач.
— Не приду я к овощеводам, — ворвавшись в просвет между заботами Афанасия Петровича, сказала она.
— Я предвидел, — устало ответил он, — что нам не миновать очной беседы.
— Как хотите, а я не пойду.
— Не лезьте в бутылку, товарищ Высотина. Я желаю вам добра, примерно сказать. При вашей семенной ситуации…
— Все равно вы меня не уговорите!
— И не надо! Правление уже приняло решение, я исполнитель воли коллегиального большинства. Бригадиром кукурузоводов будет Валуев, опытный организатор производства.
— Ваш любимый травопольщик!
— Ах, товарищ Высотина! Смотрите в корень. Вчера травопольщиков хвалили, сегодня ругают. Завтра, примерно сказать, будем опять их разыскивать, ручку им жать. Наше бурное время — эпоха поисков. Все течет и переменяется в своих исторических фазах.
Она терпеливо выслушала председателя и неожиданно для себя спросила:
— Я могу остался в бригаде Валуева?
Это пришло ей в голову в последний момент, когда речь председателя, подобно ручью, разыскивающему дорогу между камней, еще петляла вокруг основного разговора. Столько лет она выращивала кукурузу — и вдруг уйти!
— Нет, — на этот раз слишком коротко ответил Афанасий Петрович. — На одном поле два хозяина неприемлемы.
— Хозяином будет Валуев.
— А вы?
— Просто стану работать. Хоть кем.
— Замечать недостатки, реагировать и создавать трения?
— Зачем?
— Так оно по идее предсказывается.
— Это вам только так предсказывается, — готовая вспылить, не удержалась Татьяна. — Запомните, я буду жаловаться. Поеду в райком.
Афанасий Петрович откинулся на спинку стула, согласно кивнул головой, словно давно ожидал именно эти слова. Ожидал, чтобы покончить с разговором одним махом, как останавливают на пороге запоздалого покупателя магазина, перевернув перед его лицом табличку, на которой значится: «закрыто».
— В райкоме вопрос согласован.
Он видел, что слова произвели впечатление и поясняюще добавил:
— Товарищ Валуев член партии.
Лучше бы председатель закричал, оскорбил ее, чем этот обезоруживающий спокойный тон с легким оттенком внутренней силы. Татьяна не нашлась сразу что ответить. Она видела, как Афанасий Петрович встал, словно не замечая ее, прошел к вешалке, надел фуражку.
Намерение о переезде в город пришло неожиданно.
— Расскажи мне, где папа, — прижимаясь к матери в постели, попросила Лена. — Опять забудешь.
— В городе он. Далеко отсюда.
— Большой этот город?
— Большой, — вздохнула Татьяна. — Ты же помнишь, прошлый год мы туда ездили к тетке Дарье.
— Это тот самый город?
— Да.
— Давай поедем туда жить.
Татьяна промолчала. Вспомнила совет Григория: «Смотри, — говорил он, — переезжай к тетке Дарье, если что. Спокойнее будет. И Лене тоже». В голове не укладывалось, как можно уехать куда-то из родной деревни. Кто ждет?.. «Хозяином будет Валуев», — час назад сказал Афанасий Петрович. Видать, давно все было обговорено.
— Не хочешь в город, мам?
«Это правда, на одном поле двум хозяевам не работать. Кирилл не любит поучений, а к делу не так уж охоч, как расписывают о нем на собраниях. Сроду кетменя в руки не возьмет, хоть тонуть в сорняках будет. Только руководящие указания…»
— Опять забудешь сказать, мам?
— О чем?
— Про город. Хочешь туда?
— Не знаю, доченька.
Но решение уже росло, бередило душу.