1

Хотя Дугин не показывался на улице Заводской, мало кто знал где он, что делает, разговоры о нем в общине не прекращались. На каждом собрании проповедник неизменно призывал молиться за «заблудшего брата Николая». Это был определенный, довольно тонкий тактический ход, вызывавший жалость к Дугину. Любое отлучение, самое скандальное, определенно со временем забылось бы, потеряло краски и значимость, но постоянная память о нем была как незаживающая рана.

С некоторого времени и Татьяна прониклась к Дугину этой жалостью. Ей хотелось повидать Николая Михайловича, узнать, как он живет, почему так решительно порвал с общиной, хотя и понимала истинную причину.

Виктора выписали из больницы через неделю. Единственным связным между ним и домом всю неделю была Татьяна. Она и шла за ним, чтобы привести домой. Виктор лежал на больничной койке словно мертвец — бледный, с заострившимся носом, совершенно безучастный ко всему. Сквозь повязку на руке просочилась кровь и виднелось бурое пятно. Он посмотрел на Татьяну так, будто жалел, что еще жив, что приходится кого-то встречать, о чем-то думать, чего-то ждать.

— У него сильное нервное потрясение, — сказал врач, когда Татьяна вышла из палаты после своего первого посещения. — Слишком сильное для такой травмы.

Дело было не в двух пальцах. Виктор боялся, что его уличат, будут судить, посадят. Что толку, если и станут за него молиться братья и сестры? В тюрьме он не насытится их молитвами. На третий день к нему в больницу приходил следователь. Интересовался здоровьем, самочувствием, спросил, как все произошло. Его приход еще больше усилил страх. Он считался «ходячим» больным, и когда Татьяна снова пришла, Виктор увел ее на улицу, в самый дальний угол больничного двора, где никто не мог подслушать, и выспросил все, что она знала в связи с его болезнью. Кажется, он успокоился, но когда прощался, в глазах снова появился страх.

— Больного забирать пришла, — сказала Татьяна в проходной, придя в воскресенье за Виктором.

— Паренька? — переспросила дежурная няня. — Ждет уже. — И посочувствовала: — На всю жизнь калека. Такой молодой — и на тебе!

Виктор вышел в проходную с папироской. Увидев Татьяну, он растерянно опустил руку, спрятал папироску за спину.

— Куришь никак? — удивилась Татьяна.

— Балуюсь, — смутился Виктор.

— Нельзя же!

Она заметила, как Виктор пристально посмотрел по сторонам, когда они вышли на улицу, и предложил пойти домой пешком, по линии. Сказал, что от автобусного шума у него болит голова.

Весна уже основательно принялась за работу, ржавчину железнодорожной насыпи пятнами атаковала зелень пробивающейся травы.

— Пора огороды копать, — сказал Виктор и покосился на забинтованную руку.

— Болит? — Татьяна перехватила его взгляд.

— Нет. Странно только, чего-то не хватает.

— Теперь всегда не будет хватать.

— Привыкну. У нас один без ноги лежал. С фронта еще инвалид. Девятнадцать лет ему было, когда оторвало. Говорит, привык.

— Машиной уже не сможешь управлять, — вздохнула Татьяна.

— Смогу. Днем директор автобазы был, вместе с парторгом. Сказал: лечись и выходи на работу. На «Волге» без меня никто не ездит.

— Хорошо бы!

Они оба враз умолкли, остановились. Навстречу по линии шел Дугин.

Как собиралась Татьяна встретиться с ним, но сейчас с удовольствием перешла бы на другую сторону, будь это улица, куда угодно, лишь бы он не увидел ее. Встреча с Дугиным не обрадовала и Виктора. Они приближались друг к другу, торопливо придумывая, что сказать такое, чтобы побыстрее разойтись.

Дугин выглядел хорошо. Шел он бодро и, кажется, был в превосходном настроении. Во всяком разе, он улыбался.

Поздоровались.

— Вот, — сказала Татьяна, — из больницы идем.

Он вроде пропустил мимо ушей ее слова. Он действительно смотрел на Татьяну с радостью.

— Сколько раз вспоминал о вас! Поля так хотела повидаться. Как живете-то, Татьяна Ефимовна? Надюша все просит: позови тетю Таню в гости.

Она не совсем стройно отвечала, что живет хорошо, благодарит за внимание. И опять сказала неизвестно к чему:

— Виктора выписали. Домой идем.

Дугин взглянул на забинтованную руку Виктора. Поморщился. Посмотрел на Татьяну. Он словно прочел в ее глазах все, что знала она, и понимающе спросил:

— Два пальца?

— Два, — ответила она.

— В армию не захотел идти.

Она чуть не сказала «да», но вовремя удержалась:

— Дрова колол.

— Службы испугался, — возразил Дугин. — Они часто рубят пальцы, — кивнул на Виктора.

Виктор густо покраснел, словно его поймали с поличным на месте преступления.

— Нет, нет, — запротестовала Татьяна. — Я сама видела, как…

— Верю, что видели, Татьяна Ефимовна, — перебил Дугин. — Только причины не поняли.

— Что вы, Николай Михайлович, всерьез думаете? — голос Виктора сорвался, прозвучал тонко, как у молодого петушка.

— Ты помолчи, — строго взглянул на него Дугин. — Помолчи. Меня не обманешь, сам повидал всего довольно. Вот о ней думаю, о Татьяне Ефимовне. Она как там у вас? Вы же кого угодно с ума сведете! Особенно матушка твоя. Да брат Кондратий в придачу. Не бойся, — протянул руку к Виктору, — не выдам. Подожду, когда сам образумишься. Поймешь со временем… Иди-ка погуляй, хочу поговорить без твоего присутствия. Иди, иди!

Виктор покорно отошел.

— Так как же вы, Татьяна Ефимовна, не соблазнились еще верой в их чудеса?

Ее вдруг обидел, возмутил его тон, рассердила вольность обращения Дугина с Виктором. Она обязана отчитываться в своих поступках? К тому же Виктор стоял шагах в десяти и, конечно, слышал их.

— Не думаете вступать в ихнюю общину?

— А вам какое дело, Николай Михайлович? — возразила она, готовая к отпору.

— Мне, вроде, нет никакого дела. Да вас жалко. Помните, вы мне говорили, еще тогда…

— Ничего я не помню!

— Неужели они вас уже обкрутили?

— Как вам не стыдно, Николай Михайлович! — почти выкрикнула Татьяна. — Как не стыдно!

Он опешил, даже отступил на полшага, не зная, как себя вести дальше. Отступив, он, вроде бы, стал на не совсем твердую почву и несколько раз переступил ногами, пока сказал, уже без прежней уверенности:

— Я совсем не думаю о вас плохо. Там, наверно, обо мне всякую всячину говорят, — он определенно имел в виду общину, Татьяна так и поняла. — Мне очень хотелось вас повидать. — Его большие грубые руки не находили места. На какое-то время Дугин показался ей почти таким, каким однажды был у магазина, ожидая Татьяну. Почти. Однако на этот раз его растерянность была другого порядка. Он не выглядел просителем.

— Мне некогда, — сказала Татьяна. — До свидания.

— Что же, если вы так спешите, то до свидания, — ответил он, подавая руку. — Извините, если что не так, Татьяна Ефимовна.

— Ничего, все так, — она не могла уйти, не найдя дороги, пусть тропинки к миру, и почувствовала облегчение, что ей не надо отвечать на его вопросы, следовательно, не надо лгать. А правду говорить она не хотела. Правды, как таковой, собственно, еще не существовало, она должна была определиться через месяц, два, возможно, через год.

— Извините.

— Ничего, Николай Михайлович.

— Заходите как-нибудь.

Но он забыл сказать, куда же заходить, где искать его, если бы Татьяна и надумала навестить Дугиных. Она смотрела вслед, пока Дугин дошел до будки стрелочника, свернул с дороги и скрылся в сумятице разбросанных по парку домов железнодорожников.

Стоял и Виктор. Татьяна встретилась с его усталыми глазами, в которых еще витали тени страха. Она попыталась успокоить Виктора:

— Ничего Николай Михайлович не знает, на пушку берет!

— Знает! — строго ответил он.

— Откуда?

— Слышали, сказал: «Они часто рубят пальцы». Это про Николая Прилежина и Семена Острякова.

— Как? Разве…

Виктор понял, что проговорился. Что вот так же, где-то в разговоре обронит случайное слово, и его «секрет» перестанет быть тайной для окружающих. Кто-то расскажет другому, тот третьему. Пока дойдет до милиции, до военкомата. Пот выступил у него на лбу: как же он неосторожен!

— Говорят, — ответил он, — не знаю правда ли.

— А ты не верь всяким сплетням, — ответила Татьяна, с усилием удерживая равновесие в разговоре. И строже, по-родительски добавила: — Запомни раз навсегда: колол дрова. И все!

Она не собиралась стать над Виктором властительницей, он сам отдал себя под ее команду и защиту всего лишь одной внешне ничего не значащей фразой:

— Спасибо, Татьяна Ефимовна!

Понятно, встреча с Дугиным и разговор — во всех подробностях, — сразу же стали известны Александре Тимофеевне. Она плакала от радости, что Татьяна так «отбрила» Дугина. Слезы не давали ей говорить, и Александра Тимофеевна лишь смотрела на Татьяну с преданностью умного животного, которое не способно выразить свои чувства человеческой речью. Она тут же произвела наличный расчет за доброту квартирантки: открыла сундук, вынула отрез шерсти на платье. Бордовая материя казалась коричневой в складках, а на изломах алой, словно на ней выступала кровь Виктора.

2

Старая Марфа, караульщица и хранительница молитвенного дома, совсем занемогла. Татьяна затопила плиту в ее маленькой комнатушке, вскипятила чай, подмела. Старуха следила за нею глухим тоскующим взглядом.

— Посиди, — попросила Марфа. И просто, как о совсем обычном, сказала: — Помру я скоро.

— Страшно, наверно, смерть ждать? — Татьяна подоткнула ей под бок одеяло, поправила подушку.

— Нет, — отозвалась Марфа. — Все там предстанем.

— Все, — согласилась Татьяна.

— Я свое отжила… не жалуюсь… Восемьдесят три года.

— Дети-то есть?

— Был сын — помер.

Она долго лежала с закрытыми глазами. Татьяна подумала, что Марфа заснула и хотела уйти, не будить ее. Заходя за ведрами, когда мыла полы в молитвенном доме, Татьяна изучила нехитрый запор дверей комнатушки и могла сама закрывать за собою. Но Марфа не спала. Она открыла глаза, посмотрела на Татьяну:

— Второй день святая не кормлена… скажи сестре Лександре.

Похоже, она бредила. Татьяна тихо переспросила:

— Какая святая?

— Левона.

Татьяна ничего не поняла. Видно, старуха действительно забылась, говорит что-то неразумное.

— Скажу, скажу, — пообещала Татьяна вставая. И внезапно вспомнила невольно подслушанный разговор между Виктором и Маней. Как-то он вернулся слишком поздно, за полночь. Разуваясь у порога, сказал Мане: «Все в порядке. Привез святую». — «Какую?» — спросила Маня. — «Левону, — ответил Виктор. — Она еще совсем молодая оказывается». — «Ты раньше никогда ее не видел?» — спросила Маня. Виктор ответил, что даже не знал, у кого она обитала. Скажи он: «жила», значит разговор шел о живом человеке. Но слово «обитала» ничего не пояснило Татьяне. Возможно, Виктор перевез с одного места на другое какую-то картину — изображение святой Левоны, — или скульптуру. Через полчаса пришла и Александра Тимофеевна. Прямо с порога проговорила: «Перевезли пригожую, слава богу. Так волновалась…» — фанерная дверь пропускала из кухни в комнатку каждый шорох. Судя по тому, что перевозом занимались ночью, выходило, «святую» нежелательно показывать случайным людям. И вдруг теперь: «Второй день святая не кормлена!» Значит, она есть! Значит, она где-то близко, коли Марфа знает о ней. Кто же она такая? Или: что же это такое — святая?

Татьяна не могла уйти, она опять села около Марфы.

— Скажу обязательно. Чем кормите-то ее?

— Молочка ношу… хлеба… что есть.

— Давайте я, — сердце отчаянно забилось, — давайте я покормлю?

— Чего? — протянула Марфа. — Лександре скажи.

— Давайте, отнесу, — настаивала Татьяна.

— Нельзя тебе.

— Отчего же?

— Рано… рано, сестра.

— Она же голодная, Левона! — попыталась Татьяна убедить Марфу. — Разве можно два дня не кормить?

Старуха закрыла глаза. Татьяне стало страшно: закроет вот так и скончается. Она смотрела на ее известковое лицо, на пепел волос, на слабые движения впалой груди и невольно отодвинулась, точно Марфа уже скончалась.

Татьяна еще посидела минут пять. Следовало уходить, идти к Елене, шить рукавицы. Пусть Марфа лежит одна. Но в голове назойливо кружилось: «Что же за Левона? Где она, какая? Может, старуха скажет еще что-нибудь? Посмотреть бы на эту «святую». Пожалуй, первый раз ей сегодня не хотелось идти к Елене, не хотелось заработать лишнюю пятерку или тройку денег. Татьяна уже почти рассчиталась с Александрой Тимофеевной, но сколько предполагалось покупок! Ей не хотелось уходить не только потому, что она не разузнала ничего определенного о «святой». Она поймала себя, наконец, на внимании к этой маленькой и низенькой, однако весьма уютной комнатке Марфы. На пристальном внимании, можно сказать. Вероятно, здесь всегда жил покой. Можно войти, задвинуть планку засова на двери, сесть на стул и сидеть, ни о чем не думая. Или лечь. Или ходить из угла в угол: ходьба удивительно успокаивает, отсеивает посторонние мысли и сосредотачивает на главном, как, вбирая в себя массу солнца, увеличительное стекло выдает лучик концентрированного света и тепла. Еще лучше, жить здесь с Леной…

— Ты не ушла? — тихо спросила Марфа. — Иди, позови сестру… Лександру.

— Ладно.

— Иди… поспеши.

Идти не пришлось. Александра Тимофеевна явилась сама. Она взглянула на Татьяну и, похоже, вздохнула с облегчением: здесь! Подошла к Марфе, глянула на нее, спросила:

— Плохо, сестра?

— Сил нет, — ответила Марфа, не открывая глаз.

— Ослабела ты, — сказала Александра Тимофеевна. — Ослабела.

Слова сами сорвались с языка Татьяны:

— Левона не кормлена второй день.

Александра Тимофеевна вздрогнула, но сумела не выдать себя, отошла в сторону, остановилась, обдумывая что-то. Понятно, ее удивило, что Татьяна знает о «святой», в то же время она подумала, что рано или поздно Татьяна должна узнать.

— Покормлю, — ответила Александра Тимофеевна, все еще обдумывая, откуда Татьяне стало известно о Левоне и как теперь вести себя. Она уже недели две сама ходила кормить «святую», старуха Марфа плоха, не приспособить ли Татьяну к этому делу? Словно кадры в кино, мелькнули в голове события всех дней жизни Татьяны в доме Александры Тимофеевны: смиренная, разговоров лишних не ведет, послушная, Виктора не выдала, Дугина слушать не стала… И решила: можно и тут довериться. Если выстоит, — готовить к крещению. И радость озарила ее лицо, колыхнула обвисшие щеки. Господи! Неужто так быстро? Да кого? — такую, перед которой сам пресвитер терялся, уходил с ее глаз. Истинно возликуют «братья» и «сестры», увидев столь дивное чудо приобщения Татьяны.

— Давайте я помогу вам, — смиренно попросила Татьяна.

— Помоги, — согласилась Александра Тимофеевна.

Это было простое любопытство. Но когда Александра Тимофеевна налила кружку молока, отрезала от булки кусок, достала из кармана несколько конфет, любопытство уступило место чему-то другому, что нельзя было назвать ни страхом, ни удивлением, хотя в этом новом чувстве обозначалось и то и другое.

Решив, Александра Тимофеевна посчитала нужным подготовить Татьяну ко встрече со «святой».

— Вишь какое дело, Ефимовна, — она избегала лишний раз называть Татьяну «сестрой», — сироту подобрали. Восемь годков ей было. А по разуму, что старушка. Про видение рассказывала. Будто ночью раз сам господь подошел к ней и сказал: «Отрекись от сует, посвяти себя молитве и вере». Так и сказал. Жила она у нас года два, все молитвы наизусть знала. И опять видение ей случилось. Молилась, и вдруг упала, забилась, кричит кто знает что. Когда отошла, стала просить: «Спрячьте меня от людей, от свету. Хочу день и ночь с господом богом жить, только его видеть, с ним говорить». Как же не исполнить ее волю? Исполнили. По всем порядкам. Года три у Василисы жила, потом пришлось в другое место перевезти. Дознался кто-то, слух пустил, мол, насилие совершается… Господи милостивый, не дадут и волю сироты исполнить! Люди теперь — один другому сущий враг.

— Потом сюда перевезли, зимой, — сказала Татьяна.

— Сюда, — кивнула Александра Тимофеевна.

— Тут лучше.

— Всегда при нас. Сберегаем ее, кормим да поим. Теперь она уже настоящая святая, пять лет к людям не выходила, свету не видела. Молимся за нее.

Трудно сказать, сколько было в Александре Тимофеевне настоящей веры и сколько лицемерия, но она умела обо всем говорить так, что нельзя было не верить ее словам. И Татьяна поняла, что испытывает именно страх перед встречей с Левоной. Разрешит ли Александра Тимофеевна посмотреть на «святую»; ведь это уже сам по себе подвиг — просидеть без людей и света более пяти лет!

— Возьми фонарь, — сказала Александра Тимофеевна.

Татьяна подчинилась словно приказу перед боем, чувствуя, как задрожала ее рука. Чиркнула спичку, зажгла фитиль. Опустила стекло фонаря. Все было готово, и неизвестно почему Александра Тимофеевна медлила. Она подошла к Марфиной кровати, постояла, потом отодвинула ее вместе с Марфой. Отбросила в сторону старую обувь, тряпки. Там был вход в подвал: квадратное отверстие, закрытое досками.

Татьяна спускалась второй, следом за Александрой Тимофеевной, протягивая руку с фонарем, чтобы были видны перекладины лестницы. В свете фонаря темнота казалась еще более густой, вязкой, даже липкой от сырости.

В подвале стояла пустая бочка, фанерные ящики — штук пять, один на другом. За ними оказался вход как бы в следующую комнату, в такой же темный каземат подвала, как и первый. Свет выхватил угол стола, почти прямо перед входом, справа — угол койки. Но странно, сыростью здесь пахло меньше и воздух оказался не таким спертым. Татьяна силилась разглядеть, где же «святая», и чуть не выронила фонарь, когда справа, совсем рядом, странным видением вышла из темноты девушка. Именно видением показалась она Татьяне — худая, со слишком белым лицом и распущенными волосами, с протянутыми вперед руками и пустым взглядом.

— Мир и любовь тебе, Левона матушка, — сказала Александра Тимофеевна.

— Кто с тобой пришел? — спросила «святая».

— Сестра Татьяна.

— Я ее не знаю, — ответила Левона. Она шагнула ближе, дотронулась рукою до груди Татьяны, провела ладонями до плеч. Помедлила, как бы прислушиваясь.

Теперь Татьяна хорошо смогла разглядеть «святую». Ей было лет пятнадцать-шестнадцать. Ее можно было сравнить с ростком, выросшим в подполье, никогда не видевшим света, столь она была болезненно бела. И слишком худа; кожа, казалось, просвечивала, выдавая на руках линии вен. Она подняла руки и прикоснулась к лицу Татьяны. Как-то уж слишком легко скользнула концами пальцев по подбородку, по щеке, к виску, дотронулась до волос. Похоже, она осталась довольна знакомством, на ее лице появилось нечто вроде улыбки.

— Поешь, Левона матушка, — сказала Александра Тимофеевна.

— Не хочу, — ответила та. Голос ее был таким же светлым и хрупким, как и она сама.

— Нельзя без еды.

— Зачем она?.. Сегодня ко мне ангел прилетал. Сказал: господь меня к себе зовет. Даров небесных принес, сыта я.

— Молочка попей.

Хорошо, что Левона ничего не спросила у Татьяны. Она не смогла бы ей ответить ни одного слова. Святая эта девушка или нет, но она живая, существующая, добровольная узница. Татьяну знобило. Она уже привыкла к мятому свету фонаря и разглядела табуретку около стола, кастрюлю на столе, вероятно с водой. На кровати лежали матрац и подушка, кое-как прикрытые байковым одеялом. Под потолком тянулась железная труба, от которой и шло тепло в подвал, а над входом виднелась дырка, уходящая в потолок. Видно, дырка служила вентиляционным выходом для воздуха.

Озноб не проходил. Под сердцем что-то давило, и Татьяна с трудом держалась на ногах. Неужели это живое существо действительно несколько лет томится в подвале, без солнца, цветов, не слыша людской речи? Кто обрек ее на столь страшное одиночество и для чего это сделано? Нет, Татьяна никогда не смогла бы согласиться на такую пытку. А вдруг она в самом деле святая, эта Левона? Может, действительно бог сохранил кого-то для живого примера заблуждающемуся человечеству? Но Левона соткана из той же ткани, что и Татьяна, что и Александра Тимофеевна. Она ест и пьет, чтобы жить. Она говорит человеческим голосом. Значит, она человек. Только лишь выше или особенней других своим подвигом во имя религии. «Восьмилетней сироткой нашли ее. — Забили голову богом, увели из мира, сделали «святой».

Татьяна удивилась, что именно в этот момент, когда надо падать ниц и целовать ноги Левоне, в ее голове собрались столь безбожные мысли. Но они находили и находили, сменяя одна другую, вызывая протест против столь жестокого обращения людей с таким же человеком, как и они. Не убей, не сотвори зла, люби ближнего, как самого себя, — этому учит религия. А Дугин отлучен! А Виктор отрубает пальцы, чтобы не идти в армию! А девушку, еще ребенком, садят в подвал! Больную Маню никто не думает сводить к врачу. И к умирающей Марфе не позовут врача. Как же все это? Послушание и молитва, молитва и послушание. Если бог есть, он должен видеть, что люди злоупотребляют его именем, становятся религиозными варварами. Или бог бессилен сдержать верующих, стал стар и дряхл, отдал все на откуп таким, как пресвитер Кондратий, Александра Тимофеевна? Ей снова подумалось, что бог слишком доступен. Ему можно поклоняться, но его можно и обойти, отвергнуть. Ведь распяли же римляне Иисуса Христа? Какой он бог, если поддался простым смертным, которых он сам сотворил, вдохнул в них жизнь и пустил в мир? Что же ему молиться, просить о помощи, когда он не способен защитить самого себя. И есть ли в том грех Виктора, поднявшего руку на себя, или это грех бога, который не сумел сделать ровным счетом ничего, чтобы уберечь Виктора от службы в армии, толкнул его на преступление.

Она с трудом остановила поток дум, торопливо забивая их молитвами. «Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй мя во житии и помыслах… сохрани и помилуй меня…» Но слова были чужими и звучали мертво, как погребальная речь над уже засыпанной могилой, которая, по сути, совсем не нужна ни живым, ни мертвым.

3

— Татьяна! Что написать от тебя Варваре Петровне?

Женщины кучей сгрудились над столиком в буфете.

Татьяна поднялась, подошла, но пробиться к столику не смогла.

— Пиши: жду! Чего же еще.

— Очень ждет вас также и Татьяна Высотина, — поправила Агнесса. — Приезжайте скорее.

— Все равно к маю не успеет, — возразила Клавдия. — Числа пятого вернется, не раньше.

— В Москву в министерство заедет…

— Обязательно. А то и к дочери…

— Шесть месяцев дома не была!

— Тебя не видела, да?

— Тише! — выкрикнула Настя. — Что еще писать? О погоде не надо? Или, что план на неделю раньше выполнили, надо?

Снова враз заговорило несколько голосов:

— Приедет, узнает!

— К чему ей погода…

— Про себя напиши, Настя, что свадьба на праздник!

— Пусть скорее возвращается!

— Девки! Пять минут осталось до конца перерыва!..

— Ясно, ставь точку.

Возвращение Варвары Петровны радовало и пугало Татьяну. Больше пугало. Она определенно узнает, что Татьяна связалась с баптистами, ходит на их собрания, будет ругать за это. Подумает, что Татьяна и Настю соблазнила. И простила ли за старое, за Василия? Варвара Петровна в ее глазах была справедливым, но строгим судьей. За Настю она обязательно станет ругать. Хоть первой Агнесса завела Настю в дом Елены, а несколько дней назад и в молитвенный дом, Татьяна не останется в стороне. Вчера она тоже, как говорится, приложила руку к будущему Насти. Вопреки желанию. После работы Агнесса задержалась с Настей у Елены. Попросила остаться и Татьяну.

— Твой совет хотим услышать, — сказала Татьяне. — Настя замуж выходит, за верующего. Одобряешь или порицаешь? — И тут же сама дала направление разговору. — Хоть пить мужик не будет, как мой дурак. Спокойствие на всю жизнь.

Попробуй при Агнессе сказать, что Настя зря связывается с баптистами, остановить ее. Это немедленно вызвало бы великий скандал. И Татьяна поддакнула, мол, Настя верно решила. И хотя этого было достаточно, Татьяна добавила, что у баптистов самая правильная вера. Самая чистая. Что же, подумала Татьяна, каждый должен сам понимать, куда идет и зачем.

До первомайских праздников оставалась неделя. Солнце давно растопило остатки снега, и тополя принарядились в желтоватые клейкие листья. С приходом весны Татьяна часто вспоминала Каменку, поля, рыхлую землю на кукурузном массиве, неоглядные дали земли. И каждый раз чувствовала глухую боль от того, что не может поехать повидаться с Марией Звягинцевой, со всеми подругами, навестить бабку Герасимиху. На денек бы всего, — взглянуть и вернуться.

Возможность побывать в Каменке предоставилась совершенно неожиданно. В конце смены в цех пришел начальник отдела кадров.

— Опять лекция? — недовольно спросила Надежда Прахова.

— К подшефным ехать! — крикнула ей Клавдия. Она, похоже, знала об этом и была довольна.

Короткое собрание состоялось на ходу, в бытовой комнате. Начальник отдела кадров кратко сказал, что комбинат шефствует над колхозом, — это всем было известно! — на полях напряженная пора и надо помочь. Из цеха поедет восемь человек. На шесть дней. Тридцатого апреля они вернутся обратно. Он зачитал приказ. В числе едущих первой шла Клавдия, затем Настя Свистелкина, Агнессина ученица, еще одна ученица, принятая месяц назад. И вдруг Татьяна услышала свою фамилию. Совершенно отчетливо. Она удивленно взглянула на Надежду Прахову, но та стояла молча, терпеливо дожидаясь конца собрания.

Татьяна думала о родной Каменке, часто мысленно ходила по деревне, разговаривала с людьми. Но когда появилась возможность поехать, это вызвало страх. Вот она явится, сойдет с машины, и сразу кто-то узнает ее, окликнет. Начнутся расспросы о жизни, о Григории. А через день все — Клавдия, Настя и другие комбинатские будут знать подробности: как жила, как замуж выходила, за что мужа арестовали и почему Татьяна сбежала из колхоза. Именно сбежала — от стыда, от позора! Обязательно произойдет встреча с Афанасием Петровичем, бывшим председателем. «В известном смысле, — скажет он, — вы не оправдали высокого доверия колхозных масс. При принципиальном подходе, примерно сказать, бывший состав правления ошибся в личности и вашего супруга…» — или что-то в этом роде. А потом она встретится с Кириллом Валуевым, новоиспеченным председателем, бывшим травопольщиком. Ох и резалась она с ним на колхозных собраниях!.. И явиться в колхоз в роли рабочей, помогать Валуеву побыстрее закончить посадку овощных — нет, нет!

Она не успела выкрикнуть «Нет!» когда начальник отдела кадров назвал ее фамилию, но она должна ему сказать. Татьяна ни за что не поедет в Каменку, пусть и на шесть дней. Даже на шесть часов. Нет, нет! Ее никто не уговорит. Она не поедет, слышите? Что угодно пусть делают, но это твердо: она не поедет! Слово «Нет!», родившееся маленьким, как все слова, стало расти, подниматься, заслонять все остальное. И когда начальник отдела кадров выходил, Татьяна пошла за ним. Она вышла во двор, поднялась в контору, вошла следом в кабинет.

— Вы ко мне, Высотина? — он только теперь увидел ее и, кажется, удивился тому.

— Я не поеду в колхоз, — немедленно заявила Татьяна, но совсем не смело, как собиралась сказать.

— Как это не поедете? Другие же едут!

— А я не поеду.

— Вы плохо себя чувствуете?

Она не сказала ни да, ни нет. Она смотрела на пол, на широкие туфли начальника отдела кадров, на протертую подошвами ковровую дорожку. И молчала.

— У вас есть уважительные причины? — снова спросил он.

— Нет.

Как можно было сказать начальнику отдела кадров, что ей стыдно показываться в Каменке, что эта деревня — боль и совесть ее сердца.

— Итак, вы не желаете ехать, — он начинал сердиться, говорил суше и официальней. — Иначе говоря, вы отказываетесь от работы.

— От работы я не отказываюсь! — поспешно возразила Татьяна.

— Но поездка — это тоже работа! За вами сохраняется заработная плата. Прошлый раз вы не хотели переходить на сортировку, теперь… Знаете, Высотина, мне это не нравится. Будь у вас ребенок, другой разговор. Вы поедете. Машина отходит завтра из комбината в десять утра. Идите.

— Я не могу туда ехать! — чуть ли не выкрикнула Татьяна.

— Скажите почему.

— Я… там я жила… вышла замуж… потом уехала.

— Ах вот что! — он даже улыбнулся — глазами и уголком рта. — Это та деревня, где судили вашего мужа. Что же особенного? Ровным счетом ничего. Вы едете от комбината. Причина отнюдь не уважительная, чтобы ее принять во внимание. Еще что?

— Больше ничего.

Татьяна ушла от начальника отдела кадров вконец расстроенная. Что же ей теперь отрубить пальцы, чтобы причина оказалась уважительной?

— Откажись начисто. Ничего не сделают, — сказала дома Александра Тимофеевна. — Не имеют прав. Помолюсь я за тебя. Обойдется. Витя сегодня на комиссии военной был, — сообщила она. — Бумагу выдали на полное освобождение. Вот радость-то, Ефимовна! Увидел господь нашу нужду, смилостивился.

4

— Где же твои вещи? — Клавдия поставила в проходной чемодан. — Хоть бы платье на сменку взяла.

— Я не еду, — ответила Татьяна.

— Чего вдруг?

— Не еду — и все!

— Освободили?

— Сама не хочу.

Минут через двадцать в цех забежала Настя.

— Не дури, Таня! — с ходу выпалила она. — Сам начальник отдела кадров у машины. Услышал, что ты отказалась, позеленел!

— Пусть зеленеет.

— С ума сошла! Смотри, влетит!

— Ничего не будет.

Следом пришла Клавдия. Но и ее уговоры не подействовали. «Нет!» заслонило собою все, отгородило Татьяну от окружающего невидимой стеной. «Я помолюсь за тебя», — сказала вчера Александра Тимофеевна. Татьяна не приняла всерьез ее слова. Но сейчас и они были явной частью в арсенале сопротивления. «Господи всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй мя в жизни и помыслах…» — молитва зажурчала мутным ручейком. Помог же господь зачать Елене ребенка? Не он ли остановил в пьянстве мужа Агнессы? «Господи всевидящий и вездесущий…»

Но нечестивый оказался рядом, тут как тут, лишь только речь зашла о боге. «Ты веришь, что это господь помог зачать Елене? Неужели ты не видела в книжке у Александры Тимофеевны, что везде, где бог, там, неподалеку от него, стою и я. Я караулю каждый его промах и делаю все по-своему. И делаю не хуже его, поверь. Ты говоришь, что бог уберег Виктора? Глубоко ошибаешься! Бог оказался бессильным. Это я увел Виктора во двор, велел ему положить руку на чурбан и отрубить пальцы. На глазах у бога! Пойми, что может быть для верующего более богохульным, противоречащим религии, чем пролитие самим собою своей крови? Это я толкнул пьяного мужа Агнессы, поломал ему ребра. Я упрятал в темный подвал Левону, лишил ее земных радостей, на зло творцу. Я скрежещу зубами, когда вижу светлые лица людей, слышу смех и песни. У меня такая служба — делать все наперекор богу. Запомни, я и бог живем в тебе только при твоей жизни, благодаря способности твоего мозга мыслить, верить, понимать или догадываться. С твоей смертью умрет и вера в нас, следовательно, частицы нас в тебе. Когда ты умрешь, ты превратишься в прах и тлен, в навоз, идущий в пищу земляным червям. И это все, конец. Там, после смерти, только небытие. Ни рая, ни ада, ни золотых шатров, и апельсиновых рощ, ни котлов со смолой и горячих сковородок. Бездонная пустота вечности. Боишься? Не веришь моим словам? Хорошо, я дам тебе возможность сопоставить мою власть с властью бога. Я удержал тебя от поездки в деревню. Пусть теперь бог избавит тебя от наказания. Молись ему, если ты веришь в его силу».

Татьяна провела рукою по лицу, отгоняя эти страшные слова. Голова кружилась, и машины то приближались, то отодвигались куда-то, теряя очертания, словно их пропускали сквозь себя стены цеха, и дальше — стены двора.

В обед она взяла всего лишь бутылку кефира и сдобную булочку. Но и эта еда не шла. Кефир, казалось, горчил, а булочка была пресна и пахла мятой. Она старалась ни о чем не думать. Но внутренний голос не давал покоя.

«Еще не поздно, — твердил он. — Я поведу тебя к начальнику отдела кадров и ты расскажешь ему, что не поехала не только потому, что боялась показаться в деревне. Но и послушала Александру Тимофеевну. Помнишь ее слова, когда ты рассказала о предстоящей поездке: «Откажись начисто». Но тебе придется рассказать и о том, что ты зависима от Александры Тимофеевны. Что ты веришь в бога!»

«Верю ли я в него истинно?» — подумала Татьяна.

«Я требую от тебя большой платы, — продолжал голос, — но ты будешь спасена. Тебя простят. Тебе станет легче. Только откровение возвращает человеку покой».

«Нет, — ответила Татьяна, — я не смогу сделать этого. Ведь придется говорить и об Агнессе, о Насте, о Викторе. Откровение должно быть полным. Или о других можно умолчать?» — попробовала она рядиться, с голосом.

«Откровение должно быть полным, — ответил голос. — Рассказав о других, ты спасешь и их. Рано или поздно они будут изобличены. Помоги им сейчас».

«Нет, — Татьяна этого не могла сделать. — Нет! — повторила она. — Я не могу идти в отдел кадров. Пусть лучше я сама пострадаю».

«Что же, делай как знаешь. Доверься своему богу. Мы еще встретимся, и ты расскажешь, помог ли он тебе».

Время тянулось караваном в пустыне. Часы замирали на каждой минуте, готовые совсем остановиться, затормозить движение дня, начать счет пустоте вечности. Татьяна запомнила, что была половина третьего, когда вошла секретарша из конторы и протянула ей бумажку. Ей никогда никто из конторских не приносил никаких бумаг, и было странно получить вдруг что-то. Она даже улыбнулась про себя: ей ли? Буквы стояли четко и стройно, Татьяна пробежала по ним, как канатоходец по туго натянутой веревке:

«За отказ от поездки в подшефный колхоз сортировщицу цеха № 3 Высотину Татьяну Ефимовну уволить…»

«Уволить!» — это оказалось единственным главным словом во всей бумажке.

Откуда-то вдруг появилась Агнесса.

— Что такое? — спросила она. Но голос ее донесся до Татьяны так глухо, словно Агнесса была в другом конце цеха.

Она тоже прочла. И сказала:

— Иди домой. Вечером…

Татьяна не поняла, что произойдет вечером. Что-то случится. Не важно что, важно другое: Агнесса подала надежду.

«Вечером… вечером…» — твердила она, как заклинание, переодеваясь в бытовой комнате, выходя во двор. Она прошла по асфальтированной площадке от цеха до проходной так быстро, будто асфальт обжигал ей ноги.

Выйдя из проходной, Татьяна увидела Василия. Он стоял около машины, разговаривал с каким-то низеньким толстяком. «Вечером… вечером…» стучали в голове слова. Татьяна даже не обернулась, когда Василий окликнул ее. Он был для нее прошлогодней афишей, каким-то то чудом уцелевшей за зиму под дождем и ветром.

5

Марфа скончалась утром второго мая. Последнюю неделю она не поднималась с постели. Татьяна сутками приглядывала за ней, топила печь, поила чаем с сушеной малиной, сидела рядом как единственная родственница и наследница. Ей довелось и закрыть Марфе глаза, придавить пятаками веки. Разумеется, эту неделю Татьяна заботилась и о «святой» Левоне. Она с боязнью опускалась в подполье, всматриваясь в темные углы, с болезненным вниманием наблюдала за затворницей. Та сразу угадывала, что приходила Татьяна, и было бы грехом не верить, что Левона не «святая». Ведь она же совсем ничего не видела. Как у всех слепых, ее светлые глаза постоянно смотрели в одну точку, не мигая, всегда чуть выше лица Татьяны.

Увольнение окончательно разрушило мост, через который Татьяна ходила из одного мира в другой. Мост и так был плох, теперь на его месте лежала пустота. Собственно отпала и необходимость бывать на «той» стороне. Александра Тимофеевна восприняла увольнение Татьяны как указание свыше:

— На все бог, Ефимовна, — сказала она. — Проживем и без комбината. Привози-ка дочь, довольно мучить по чужим людям.

И обрадовала желаемым, о чем несколько раз думала Татьяна.

— Хочешь, живи у меня. Хочешь, могу посодействовать, чтобы тебе разрешили перейти в комнату Марфы.

— Если можно, — с откровенной радостью ухватилась Татьяна за ее предложение. Тишина, сад во дворе, покой — что желать лучшего! Лена будет всегда рядом. Три раза в неделю вымыть полы в молитвенном доме да присматривать за «святой» Левоной — вся работа. Да, да, ей очень хочется перейти в уютную комнатку Марфы.

Татьяна не собиралась стать затворницей, навсегда покончить счеты с огромным миром, лежащим сейчас по «ту» сторону. Но ей надо было переждать, перетерпеть, где-то спрятаться от жизни, пока все наладится, перемелется и покажется новый просвет. Переждать, пока вернется Григорий. Перетерпеть, чтобы сохранить себя и Лену. Спрятаться, чтобы не видеть Варвару Петровну, Дарью Ивановну, Василия, Клавдию — всех! Она не понимала, что это было начало попытки к бегству, подготовленное Александрой Тимофеевной, Дугиным, даже Левоной, хотя внешне «святая» не принимала в судьбе Татьяны никакого участия. Не догадывалась, что Александра Тимофеевна уже обговорила это с пресвитером, с влиятельными членами общины, что кандидатура Татьяны на место Марфы не сразу получила согласие всех и пришлось несколько раз возвращаться к этому вопросу.

Но все решилось. Татьяна перебралась в новое жилье через день после похорон Марфы. Две ночи у нее спала Маня: помогла осмотреться, привыкнуть. Теперь Татьяна будет жить с Леной.

«Волга» плавно катилась по асфальту шоссе. Навстречу бежали поля, далекие горы опять подошли ближе, им было скучно вдали от людей, от зелени пашен и крикливых птичьих стай.

— Больно руку? — заботливо взглянула Татьяна на Виктора.

— Нет. Немного непривычно.

— На грузовой не сможешь работать?

— Не разрешат.

— А директор… другого шофера не ищет?

— Что вы, Татьяна Ефимовна! Все время ждал. Сам ездил со мною в автоинспекцию, чтобы они там не возражали. Знаете сколько ему пришлось за меня хлопотать!

Кое-что Татьяна знала. Автобаза представила на Виктора отличнейшую характеристику. Законно или незаконно, ему оплатили время болезни. Помогли отрегулировать взаимоотношения с военкоматом.

— Ты в последнее время стал совсем другим, — сказала Татьяна.

Он коротко взглянул на нее, снова стал смотреть на дорогу.

— Я считала, что ты со мной всегда откровенен.

— А теперь как считаете? — в его голосе послышалась обида.

— Ты от меня что-то скрываешь.

Виктор упрямее склонился над рулем, пристально вглядываясь в дорогу, словно вел не легковую машину по отутюженному полотну асфальта, а тяжелый грузовик, поднимая его на крутой склон косогора. Меж бровей у него легла хмурая складка. Месяц назад этой складки не было. Вместо ответа он спросил:

— Зачем вы берете Лену домой?

— Ей будет со мной лучше.

— А будет ли?

— Там сад… и… — этот вопрос почему-то застал ее врасплох. Разве только из-за сада она берет ее из санатория? Она хочет, чтобы Лена была рядом. Всегда. — Мне плохо одной, без нее.

Он кивнул головой. Складка меж бровей стала расходиться. К чему он сказал, что будет ли Лене дома лучше, подумала Татьяна. Она теперь сама себе хозяйка. Лето, тепло, большого ухода за Леной не надо. Она не хотела сказать даже самой себе, что взять Лену настоятельно советовала и Александра Тимофеевна. Понятно, из добрых побуждений, но надо ли об этом говорить.

— Слышала, ты собираешься жениться? — она мельком знала это от Мани, не совсем определенно, и спросила, чтобы не говорить о Лене.

— Собираюсь, — ответил Виктор. — Мать нашла невесту.

— Мать?

— Да. Нину Кондрашову. Знаете?

— Зна-аю, — она всегда стоит в хоре рядом с Маней, худощавая смуглая девушка. Только Виктор никогда не говорил о ней, не встречался с нею, намеков не было на любовь. — А как же с той, что в городе, рассорился?

Складка снова легла между бровей Виктора:

— Нет.

— А что?

— Ничего. Все по-старому.

— Ты же любишь ее! Или не разрешают, она мирская.

— Мать против.

— Значит, и конец?

Он промолчал. Татьяна впервые увидела суровость на его лице: где-то незаметно для всех Виктор перешел линию юности и стал мужчиной. Но сможет ли он отстоять свою любовь? Под началом Александры Тимофеевны не так просто обрести самостоятельность. Конечно, он не рискнет ради девушки уйти из дому, бросить мать, сестру, на такой шаг у него не хватит смелости. Похмурится, повздыхает и женится на Нине Кондрашовой. Поживут, привыкнут друг к другу…

Мысли перекинулись на другое. За четыре месяца Григорий прислал одно письмо. Сердится: Татьяна редко пишет. А сам как в воду канул. Письмо на половине странички из школьной тетради: жив, здоров, работает. Еще два с половиной года одной, а там… Наверно кто-нибудь из цеха уже написал Варваре Петровне, что Татьяну уволили. Пусть, все равно узнает. Теперь она уже не станет выговаривать за связь с баптистами. Да и связь ли это? Так всего: живет у них, ходит на собрания… «Молитвы выучила, песни, — подсказал внутренний голос. — Подарки берешь. Ухаживаешь за «святой» Левоной. В кино не ходишь, книг мирских не читаешь. Скрываешь преступления… Не обманывай себя, это уже связь». — «Но я не собираюсь стать верующей!» — она еще могла позволить возразить самой себе. «Ты станешь верующей! — убежденно ответил голос. — Вера, что мозоль, она приобретается незаметно».

Елизавета Прокофьевна не удивилась, что Татьяна приехала за дочерью на полмесяца раньше срока. Курс лечения окончен, Лена чувствует себя хорошо, мать истосковалась — пусть забирает девочку.

— Побольше пусть гуляет на свежем воздухе, — наказывала она. — С неделю походит с палкой, а там можно и так… Обязательно укладывайте спать днем на часок, она привыкла здесь. Месяца через два приезжайте, посмотрим, как будет самочувствие.

— Милая ты моя, хорошая, — гладила Татьяна волосы Лены. Она соскучилась по дочери, готова была враз отдать все, что недосмотрено за Леной, недолюблено, осталось как-то без внимания.

Разговоров набралось на всю дорогу. Татьяна рассказала, что теперь они будут жить с Леной совсем отдельно. Во дворе — сад! Можно в нем играть целыми днями. Летом в саду будут яблоки и груши. И сливы: два дерева сливовых.

— Бабушка тоже живет с нами?

— Нет, одни мы. Только с тобой.

— Давай и ее возьмем!

Пришлось выкручиваться: бабушка не может уйти из своего дома, у нее хозяйство. И болеет она, не ходит. И уедет скоро к бабке Фисе. И еще что-то, лишь бы покончить разговор о Дарье Ивановне.

— А на речку поедем? — мечта пережила осень, зиму, весну и была такой же светлой, как почти год назад.

— Поедем. Попросим дядю Витю, когда у него окажется свободное время, и поедем.

— Нет, с дядей Васей!

— У дяди Вити машина лучше! — протестовала Татьяна.

— Пусть! Я хочу с дядей Васей. Ты же обещала!

Выручил Виктор. Сказал, что один раз поедут с ним, другой — с дядей Васей. Выйдет два раза. Лена согласилась. Довольная, она рассказала два стихотворения и пояснила, что в санатории их учили петь. Она знает песню про кремлевские звезды и про мишку плюшевого, который не хотел кушать и потому заболел. И про трусливого зайчишку. Польщенная вниманием, Лена спела про зайчишку. Слова и само пение оказались на редкость наивными. Но они вызвали у Татьяны новый прилив нежности к дочери. Лена ходила без костыля! Она пела! — ничего подобного раньше не было… «Господи, как благодарить тебя, — подумала Татьяна. — Пусть со мной что угодно приключится, хворь какая нападет, только побереги дочь мою. Ребенок же, глупа, что она видела в жизни?..»

— Я знаю такое место, — сказал Виктор, — просто удивительное. Водопад! Вода из камней выходит и летит вниз метров десять. Брызги кругом, а внизу пена.

— Мыльная? — заинтересовалась Лена.

— Не-ет! Пена от воды.

— Мы поедем туда?

— Можем поехать.

— Обязательно поедем! Слышишь, мам? На водопад!

— Съездим, девочка.

Во дворе молитвенного дома их ждала Александра Тимофеевна. Она насыпала в подол Лене столько конфет, что в ее глазах должна была стать добрее бабушки Дарьи, мамы, всех прочих. Она погладила Лену по голове, назвала «голубушкой» и «сударыней», а потом вдруг прослезилась и чмокнула Лену в щеку.

Виктор уехал. Они втроем пили чай в комнатке Татьяны. Лена опять рассказывала о санатории. Умиленная настроением дочери, Татьяна не сводила с нее глаз.

Но что бы ни говорилось, все это в конце концов как-то связывалось с Василием. Что Лену туда и обратно возили на легковых машинах. Что к ней часто ездили. Что тетя врач Елизавета Прокофьевна разрешала приезжать к Лене всем, а к другим девочкам только мамам. И, как неизбежное, доложила Александре Тимофеевне:

— Скоро поедем на речку с дядей Васей!

— С каким это? — поинтересовалась Александра Тимофеевна.

— С нашим! С моим и маминым.

Татьяна покраснела. Она не успела слова сказать, как Александра Тимофеевна одобрительно кивнула:

— Знаю его. Хороший. Вчера он у нас был, с Виктором заходил. О жизни беседовали. Приятственный человек.

Татьяна хотела одернуть дочь, сказать: никуда они не поедут, нечего думать о дяде Васе. Но это вызвало бы продолжение разговора о нем. И сумела всего лишь обронить:

— Старый знакомый… немного.

— Говорил он, — сказала Александра Тимофеевна.

Что говорил? О чем? Как он говорил о Татьяне? Ей захотелось узнать все: когда приходил, зачем? Знает ли Александра Тимофеевна о настоящих прошлых отношениях Татьяны и Василия? Как он посмел зайти к ним в дом? Думал, что Татьяна все еще там живет? На какое-то время она почувствовала себя как бы деревом в открытой степи, вокруг которого сверкают огненные стрелы молний, способные в любую минуту ударить в дерево, рассечь его, сжечь. Что говорил Василий Александре Тимофеевне о Татьяне? Если такое, что могло не понравиться Александре Тимофеевне, то… ведь Татьяна сейчас полностью зависима от своей бывшей хозяйки! С жильем определена, не работает, а деньги все равно получает, от Александры Тимофеевны. Ну, моет полы, охраняет молитвенный дом, разве это работа для молодой здоровой женщины! Зачем приходил Василий к ним? Что он говорил?

По лицу Александры Тимофеевны она ничего угадать не смогла. После чая они вышли во двор. Лена отправилась осматривать деревья, полоску цветов у молитвенного дома. Татьяна с Александрой Тимофеевной сели у крыльца.

— Так вот о нем, — сказала Александра Тимофеевна, — о Василии хочу еще поговорить. Приятственный мужчина, со всех сторон. Не совсем мое дело, но я такого не гнала бы… Придет когда, так что ж из того? Ты не старуха. Бог простит.

Молнии погасли разом, словно выключенные электрические лампочки. Может, где-то они и натворили дел, но над Татьяной по-прежнему светило солнце. «Ты не старуха! Бог простит», — это прозвучало благословением душе и плоти.