Клавдия еще косилась, не разговаривала с Татьяной, однако страсти вокруг них утихли. Нашлось более интересное: замужество Насти Свистелкиной. Она собиралась на майские праздники играть свадьбу. Жених был вдов, старше Насти лет на десять. К тому же у него росла дочь, тоже Настя, ей шел седьмой год. Будущего Настиного мужа знали почти все, он работал в комбинате наладчиком машин, только в другом цехе, но иногда бывал и здесь, подменяя товарищей.
Одни подсмеивались: мол, Настя сразу приобретет себе отца и дочь. Другие хвалили ее выбор: не пьющий, не курящий, дело знает. И характером не чета кое-кому: тихий, рассудительный. Что старше — беречь станет, уважать, ценить. С виду ему никак тридцать три года не дашь, моложаво выглядит.
Но Татьяну оставили в покое — даже больше: к ней снова стали относиться как к равной — не только благодаря новым страстям и новым темам для разговоров. Ее взяла под свое покровительство Агнесса.
— Станет моя ученица мастером, — говорила Агнесса, — тебя возьму. Без специальности плохо. Ты бы помирилась с Клавдией, нехорошо зло на душе носить.
— Я не ношу.
— Вот и помирись.
— Она сама не хочет разговаривать.
Но и это уже было подготовлено Агнессой. Пора наконец заключить если не мир, то хотя бы перемирие. Клавдия сама подошла к Татьяне в конце смены, тронула за руку:
— Выйдешь — подожди меня.
— Подожду, — ответила Татьяна. Неужели никто не видел, что Клавдия сама подошла? Она обернулась и с трудом скрыла радость: все видели!.. Надежда Прахова рот раскрыла от удивления.
Шел дождь, мелкий и хрупкий, сверкающий на солнце, словно мишура фольги на новогодней елке. Первый весенний дождь, теплый, застенчивый. Клавдия не заставила долго ждать и на виду у всех еще раз подтвердила готовность к миру — взяла Татьяну под руку. Но не сразу нашлась, что сказать.
— Ты не видела мою новую квартиру?
— Во втором доме?
— Да. Так удобно, просто невозможно! Ванная, газ, паровое отопление… И дешевле, чем платила за старую. Наполовину…
«Ты не знаешь, как начать разговор о Василии», — подумала Татьяна. Она понимала, что рано или поздно они должны встретиться, заговорить на эту для обоих равно неприятную тему. Еще не так давно, месяца два назад, Татьяна боялась встречи. Но сегодня чувствовала себя на редкость спокойно. И первой сделала решающий ход.
— Проводи меня, Клава.
— Я думала, ты зайдешь ко мне.
— Некогда сегодня, домой тороплюсь. — Они уже достаточно отошли и никто не мог подслушать. — Ты все еще сердишься на меня. Я знаю, ты должна сердиться. Получилось очень… подло с моей стороны.
— О чем ты? — словно не понимая, спросила Клавдия. Но вышло это неуклюже. Татьяна заметила, как дрогнула, на секунду сжалась ее рука.
— Ты догадываешься о чем. О Василии.
— Не надо, Таня, — а голос выдал нетерпение узнать все, что известно Татьяне о Василии.
— Я не знала, что ты с ним встречалась. И он не говорил. Потому… Но мы больше не видимся! С того дня, как Варвара Петровна рассказала мне все. Однажды он зашел, я выгнала его… Потом он прислал записку. А теперь совсем… я ведь живу на другой квартире, не выхожу из дому. Только на работу.
Талый снег не хрустел под ногами, а продавливался с глухим шипением, подтверждая, что все это действительно прошлое: «прошлое… прошлое… шлое… шлое…» Клавдия тоже знала, что все это прошлое, что Татьяна не встречается с Василием. Но он забыл и Клавдию. Несколько раз она пыталась встретиться ему на пути, Василий делал вид, что не замечал ее. Однажды она передала с Настей Свистелкиной записку, он вернул даже не читая.
— Ты можешь с ним встречаться, — сказала Клавдия.
— Зачем?
— Мне он не нужен. Я переборола себя.
— Нет, нет, Клава!
— Видеть его не могу! Не хочу! — Клавдия проговорила это громко, резко шагнула вперед, увлекая с собой Татьяну. — Понимаешь, раз он меня бросил, то и тебя может бросить, кого угодно! Зачем мне такой? Пусть катится подальше… А ты встречайся, если хочешь, ты же была замужем, ничего не теряешь. Уйдет — черт с ним! — Она выплеснула сразу все и, спохватясь, зашептала: — Извини, Таня. Я хотела сказать, что нам-то не стоит ссориться. Если из-за каждого мужика трепать нервы — большой расход.
Но нервы она тратила слишком расточительно. «Что ей нужно от меня? — подумала Татьяна. — Если испытывает, совсем зря. Я же сказала, она и сама знает, что все кончено».
Они уже подходили к переезду, и на фоне серой степной дали, лениво глотающей мокрые рельсы железнодорожного пути, дождь был виден особенно отчетливо. Там, за степью, пряталось солнце, оно и натягивало дождевые струны, отделяя одну от другой. Золотистые струны какого-то огромного, невиданного музыкального инструмента. Если бы все они разом запели, мир задохнулся бы в звуках мелодии. Неожиданно в этих струнах показался человек. Он шел по мокрым сверкающим рельсам, как-то не прикасаясь к ним ногами, — еще не человек, а расплывчатый в дожде силуэт. Вдруг, Василий! Татьяна невольно замедлила шаг.
— Пожалуй, я вернусь, Таня, — сказала Клавдия, считая, что Татьяна нарочно идет медленно, чтобы Клавдия не провожала ее до дому.
Казалось, и человек на рельсах приостановился, заметив двух женщин. На какой-то миг Татьяне показалось, что она определенно узнала Василия в этом человеке, под редким и теплым дождем, различила его лицо, недоуменный взгляд. И немедленно согласилась:
— Ладно, иди… Только пойми, Клава, я перед тобою не виновата. Если б знала!.. Он еще вернется к тебе. А я… — Да, человек нагнулся, сел на рельсы. Ему определенно не хотелось встречаться с женщинами. — Я — никогда не буду врагом тебе, — она спешила распрощаться, чтобы не стоять на виду у Василия, — это он, Татьяна больше не сомневалась! — и торопливые фразы прозвучали откровенно.
Она успела дойти до переезда, пока разглядела, что шел по линии чужой человек, вероятно, путевой рабочий. Совсем не высокий, полный, в упруго вздутом от дождя плаще, он был так же не похож на Василия, как не похоже пение на обычную речь.
В этот день она не смогла избавиться от дум о Василии.
Вернулся с работы Виктор. Александра Тимофеевна ушла куда-то и пока Маня хлопотала с обедом он предложил:
— Идемте, Татьяна Ефимовна, дрова колоть. Дождь перестал, так хорошо на дворе.
Татьяна часто убирала в доме, кормила кур и гусей, помогала стирать белье, но колка дров входила только в обязанности Виктора. Тем не менее она набросила пальто и вышла.
— Топор отточил сегодня! — похвалился Виктор. Топор в самом деле светился зеркальным блеском. Лишь кое-где на нем остались темные ямочки от ржавчины, не снятые наждаком.
Они вошли под навес. Виктор выкатил из кучи большой чурбан, поставил его на попа. Двумя короткими ударами надсек место будущего раскола и, махнув топором, развалил чурбан на две половины.
— Сильный ты, Витя, — любуясь работой, сказала Татьяна.
— Мне еще негде было силу израсходовать. — Он поставил половинки, сел на одну, показал на другую Татьяне: — Садитесь. — И суховато, словно к ним подошел кто-то третий, проговорил: — Я специально позвал вас, Татьяна Ефимовна. Вот, — протянул конверт. — Пока будете читать, я дров наколю.
Она сразу узнала почерк Василия. Хотела вернуть письмо, но Виктор уже работал. К тому же одолело любопытство: что он пишет? И стала читать.
«Таня, дорогая! Ты можешь сердиться на меня, но прошу, не ругай Виктора, что он согласился передать тебе письмо. Он добрый парень. Я часто прохожу ночью мимо твоего дома, когда ты уже спишь. Жаль, что твое окно выходит во двор, я не могу заглянуть в комнату. Но все равно вижу тебя…»
Топор опускался на чурки, лихо, со свистом рассекая воздух.
— Я его только что видел, — сказал Виктор. — Час назад. Завтра он уезжает.
— Далеко? — спросила она, задерживаясь на словах: «все равно вижу тебя».
— В колхоз. К подшефным.
«Я часто прохожу ночью мимо твоего дома…»
— Вы его зря обижаете, Татьяна Ефимовна. Скоро он не сможет даже передать вам письма.
Слова пролетали мимо нее.
«Прости меня, Таня, за все, что было между нами. За плохое и хорошее. Желаю тебе много-много счастья…»
«Скоро он не сможет передать вам даже письма», — слова Виктора совершили длительный полет и снова вернулись к ней, как возвращает выкрик эхо в горах. Почему не сможет даже передать письма? Она посмотрела на Виктора. Сверкнув, топор с жадностью набросился на чурку и, успев лишь прикоснуться, отколол толстое полено с бородавчатым следом сучка.
Виктор положил топор, отер рукавом мокрый лоб. Он что-то хотел сказать, но послышался голос Александры Тимофеевны. Она уже шла к ним, и Татьяна поспешно сунула письмо в карман.
Татьяна не замечала, как прогрессировала ее болезнь. Она давно, еще год назад, столкнулась с верой, когда слушала песню ночью у калитки, когда стояла над умирающей дочерью Полины, затем, не догадываясь о первых признаках сумасшествия соседки, ходила помогать шить ей платье. Когда встретилась с откровенностью Дугина, с его добротой и заблуждением, она восстала против этой веры. Но всякая медаль имеет оборотную сторону. Оборотную сторону помогла открыть Александра Тимофеевна. Она сделала это так умело, что прошлое стало казаться Татьяне нормальным. Ее подкупала спайка баптистов, их стремление помогать друг другу. И она шла навстречу всему, что готовила ей Александра Тимофеевна, пресвитер, община баптистов. Она слушала, смотрела, но, главное, думала. Сначала о виденном, затем о вере, постепенно и о боге. Она задавала себе один и тот же вопрос: неужели все эти сто человек, членов общины, ходят в молитвенный дом ради участия в любительском спектакле? Конечно же нет! Значит, они верят в бога. А если верят, значит бог есть. Татьяну взволновало признание Елены, что она забеременела. Она помнила мокрое от слез лицо Елены, платок, сползший на шею, неизбывную мольбу в глазах: «…день и ночь помню имя твое, господи, в сердце ношу любовь к тебе нетленную… восемь лет замужем, только никак не могу дождаться ребеночка…» И скоро совершилось чудо. И другое чудо, почти разом: бросил пить муж Агнессы. Правда, в этом «чуде» оказались некоторые неблаговидные детали. Пьяный муж Агнессы упал со стропил и сломал два ребра. Но не было ли это знамением божьим, наказанием всевышнего закоренелому пьянице? Отбрасывая шелуху, баптисты находили во всем зерно, факт: господь увидел, помог.
— Все в его руках, — пользуясь случаем, убежденно говорила Александра Тимофеевна. — И тебе помог — с Клавдией помирилась. Дочь скоро домой вернет. Ни одна молитва мимо ушей не проходит, сама убеждаешься, Ефимовна. Ты «Верую» выучила?
— Да.
— Заучи-ка еще «Царю небесному». Это вторая молитва. Перед дорогой в трудный час какой — читай дважды. Я тебе приготовила листок со словами. Поди возьми, в евангелии лежит.
И Татьяна все больше привыкала к мысли о существовании бога, как в конце концов человек привыкает к шумам многоквартирного дома, к моросящему осеннему дождю, даже к одиночеству.
— Беда у нас какая, тетя Таня! — Маня стояла на крыльце в одном платье, зябко прижимая к груди руки. Она увидела Татьяну в окно и выскочила сообщить страшную весть: — Виктора в армию забирают!
— Повестку принесли?
— Ага. Что же будет теперь, тетя Таня?
— Не знаю. — Она сняла платок, набросила его на плечи Мане, словно все надо было обдумать здесь, на крыльце, не заходя в дом. «С кем я теперь к Лене ездить стану?» — это первым пришло в голову. И другое, противоположное: «Девушка у него останется. Мирская, согласится ли ждать столько лет?»
— Мама плачет…
— Дома она?
— Там, — кивнула на дверь, — с братом Кондратием. Сестра Елена пришла.
Татьяна застала их всех вместе. Они толпились в кухне, ей не удалось незамеченной проскользнуть в свою каморку. Елена поднялась, позвала Татьяну в комнату. Прикрыла за собою дверь. Виктор сидел на стуле, опустив голову, сжимая ладонями виски.
— Вот, — сказала Елена, словно ввела Татьяну к тяжело больному. Был, мол, человек, посмотри на него последний раз.
— Витя! — позвала Татьяна. — Когда тебе являться?
Он не сразу поднял голову, а когда взглянул, в глазах его жил неподдельный страх, как у зверя, загнанного в ловушку. Страх и тупая решимость сопротивляться до последнего дыхания.
Кажется, он не понял вопроса, и Татьяна снова спросила.
— Послезавтра, — подсказала Елена. — С вещами. Как в тюрьму. Хуже еще, чем в тюрьму.
— Не пойду! — хмуро и решительно прохрипел Виктор.
Татьяна не узнала его голоса, не узнавала и его самого. Вместо молодого парня на стуле сидел бледный, хмурый человек, со взлохмаченными волосами и грубым, хриплым голосом.
— Не пойду! — вдруг выкрикнул он.
— Судить будут, Витя! — сказала Татьяна.
— Кто? — он вскочил, сжимая кулаки. — Кто будет судить? Они? — махнул рукой в сторону, имея в виду военкомат, или вообще всех неверующих. — Пусть судят! Пусть дают испытания! — и, опуская руки, сурово свел брови, снова выдавая страх, будто увидел перед собою толстые прутья тюремной решетки.
— Брат Кондратий уже беседовал с ним, — сказала Елена.
Сдвинулся стол перед глазами Татьяны, наплыл на комод и медленно вернулся на место. Ей так захотелось крикнуть в ответ на слова Виктора: «Не бесись! Тысячи людей служат, чем они хуже тебя? Загородился религией…» Это мелькнуло молниеносно, и Татьяна тут же вырвала с корнем еще бледный, слабый росток возмущения. Разве можно сказать такое сейчас Виктору в присутствии Елены? А за дверью пресвитер, Александра Тимофеевна!
— Молись, Витя! — чужим от волнения голосом и чужими словами проговорила она.
— Бог поможет, — добавила Елена. — Не поддавайся искушению.
Похоже, весь разговор был слышен в кухне. Когда они вышли, пресвитер схватил Татьяну за руку, радостным шепотом поблагодарил:
— Спасибо, сестра! Он так вас уважает… Спасибо!
— Только в молитве наша сила, — поддакнула Александра Тимофеевна, но совсем не грустно, вроде они уже решили, как поступить с Виктором, чтобы избавить его от службы в армии, и дело остается за чем-то малым, что не так сложно отрегулировать.
Новость немедленно облетела общину. Трудно сказать, какой невидимый провод связывал «братьев» и «сестер», но они шли и шли в дом Александры Тимофеевны. Встречая каждого, Александра Тимофеевна делала скорбное лицо, показывала рукой на дверь комнаты, молча разрешая навестить несчастного своего сына. Понимая тяжесть печали и не находя слов для утешения, «братья» и «сестры» заходили в комнату, вздыхали, говорили: «Молись, Витя», — и молча исчезали.
Признаться, Татьяну не тронул этот страх, который стоял в глазах Виктора. Не пытаясь спорить, она не могла и согласиться, что от армии надо как-то отделаться. Отслужит три года, вернется. Время мирное, бояться нечего.
Она пришла к Елене немного раньше обычного и сразу села за машинку. С каждой парой рукавиц в карман ложилось двадцать пять копеек, не следовало зря терять времени.
— Сегодня к нам новенькая придет, — сказала Елена. — Хорошая девушка. Будь с ней поласковей.
«Верят мне, — подумала Татьяна. — Своей считают».
Вошла старуха с большим крючковатым носом. Следом две женщины. Татьяне не терпелось увидеть «новенькую». И когда она появилась вместе с Агнессой и ее ученицей, Татьяна еле удержалась, чтобы не вскрикнуть от изумления. «Новенькой» оказалась Настя Свистелкина. Она робко переступила порог, взглянула на Татьяну и густо покраснела. И так же, как в первый приход Татьяны, на Настю никто старался не смотреть, не смущать ее, разговоры были слишком общие. Так же пели песни, внешне не имеющие к религии прямого отношения: о дивных лугах и стройных лесах, о цветах, разумеется, радующихся свету дня, славящих щедрость бога. Нельзя же утверждать, что стихотворение «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда» тоже религиозного характера. Кстати, то ли за недостатком мелодий, то ли в порядке более быстрого освоения слов, песня пелась на известный мотив «Буря мглою небо кроет».
Татьяна отложила в сторону седьмую пару рукавичек, подсчитала: рубль семьдесят пять. Двадцать пар можно сшить за вечер, говорила Елена, Татьяна шьет уже по двадцать пять! Это шесть рублей с лишним в день. За прошлую половину месяца она получила чистыми сорок два рубля с полтиной. А ведь работает только четыре дня в неделю — среда и суббота дни молений. Воскресенье — тоже не работают.
Она взглянула на Настю и чему-то улыбнулась про себя.
— Расскажи-ка, сестра Пелагея, как ты уподобилась на том свете побывать, — сказала Агнесса, оборачиваясь к старухе с крючковатым носом.
— Рассказывала тебе, — неохотно отозвалась старуха.
— Другие не слышали! — В порядке краткого введения в события она пояснила, глядя на Татьяну: — Вот уж поистине чудо приключилось, сестры, с нашей Пелагеей! Все повидала, что ждет нас в загробной жизни. Своими глазами!
Не о ней ли однажды рассказывал Виктор по дороге в Ивановку? — подумала Татьяна. Похоже, о ней.
— Своими глазами, — подтвердила старуха совершенно серьезно.
— Да ты расскажи! — попросила Елена.
— Долгий сказ, до сей минуты у меня мурашки по телу скачут от переживаниев да от страхов. Бес-от каждый момент начеку, так и норовит душу заграбастать.
Словом, появилось однажды у бабки Пелагеи желание попутешествовать в дали небесные, еще при жизни заглянуть туда, куда все равно придется попасть после смерти. Молила она бога, молила, да все не доходили до него ее слова. И вдруг случилось.
— Стою я, матушки мои, молюсь, прошу всевышнего, — старуха отложила шитье, повернулась, оглядывая сидящих женщин. — И ударил свет огненный полымем вокруг меня. И я, матушки мои, будто не я, а пылинка дорожная. Несет меня вверх сила неизвестная, к самым облакам. А потом еще выше.
— Страх какой! — проговорила соседка Татьяны.
— Все во мне трепетало и колыхалось, — продолжала старуха.
— Тут я разобрала, что ангелы летят по сторонам, для охраны души. Солнышко кругом, крылья блестят у ангелов. Сколь летели, не помню. И вижу сады с одной стороны. Будто весной зеленя кругом. И яблоки на деревах. А под деревами — мужики, бабы, ребятишки сидят: так, без дела какого, просто прохлаждаются. «Видишь рай, сестра Пелагея?» — ангел меня выспрашивает. «Вижу, — ответствую ему, — радуюсь». — «Веруй искренне и молись всечасно, — говорит ангел. — Тебе тоже место уготовил господь в этом саду». Ну, сказать невозможно, до того все красиво!.. Про сестру Прасковью я еще не говорила, что видела в этом саду?
— Нет, — отозвалась Елена.
— Видела, как же! Будто как тебя вот, сестра Агнесса. Смотрю, сидит под деревами и покойная сестра Прасковья. Сидит так, рот разинула. А ее ангелок из ложечки кормит… Зубов-то она еще при жизни лишилась. Вот и сидит, ровно дитя малое. Кашицу какую глотает или еще что. Такое меня умиление просквозило: ни шуму тебе, ни газов, только пение струится и струится. «Господи! — говорю. — Как возрадуются души усопших, видя столь райские места!» А ангел ответствует, мол, молчи, тут нельзя говорить. Молись в душе…
— Истинно сказано, — вставила Елена.
— Ну, сидят они, значится, рядочками так… мужики, бабы, ребятишки. Пение идет…
— Ты уже говорила, сестра Пелагея, — поправила ее Елена. — Потом-то что повидала?
— И старуху Марфу тоже, — ответила она. — И убиенного Кирилла. Авдокею потом. Тоже под кусточком. Павла того, Мареиного ребеночка…
Что-то застопорило в рассказе сестры Пелагеи. Видно, она давно не поведывала другим о своем более чем странном путешествии. Этим и воспользовалась ученица Агнессы, без умысла введя старуху во гнев. Спросила:
— Голые они там или в одежде?
— В какой еще одежде! — грозно сверкнули глаза старухи. — В своих одеяниях. Как из воздуха или из воды. Сквозь светятся.
— Потом-то что? — Елена спешила вывести «сестру» на торную дорогу. — Увидела рай. А дальше?
Сестра Пелагея вздохнула.
— И потом было. Опосля уже, значится, — старуха все еще сердилась на неуместный вопрос Агнессиной ученицы. — Пролетели мы мимо рая, и вижу, как сейчас вот, горы черные, а над ними смрад и скрежетание. И привели меня ангелы к воротам железным, кованым. Сказали стражам у тех ворот: «Покажите сестре Пелагее какой есть ад». Распахнулись ворота, матушки мои, и увидела я страсти невыразимые. Котлы со смолой кипят, а в них грешники варятся. Плачут, стонут, да куда из тех котлов выбраться! А те, что при жизни всякие мирские песни пели, те горячие сковородки лижут. А те, которые плясали…
— На танцы ходили, — пояснила Елена.
— …те пляшут на гвоздях. Доски лежат, а в досках гвозди набиты.
— Страсти, господи! — отозвалась соседка Татьяны.
— Повидала, повидала, матушки мои, — закачала головою старуха. — Жгут их нещадно, тех грешников, измываются над ними. Вечные муки ада испытывают. Молодых видела, как же! Много их. Старых — меньше. Старые все больше в раю. У старых вера крепкая, их мирские соблазны не искушают. Повидала, ничего не скажешь. Мишку Афанасина повидала. В котле он кипит, отступник… Убивцу одного, тоже в котле…
Старуха снова впадала в словесный транс, и Елена немедля пришла на выручку.
— При жизни надобно о будущем думать. Бог все видит.
Она еще что-то говорила: о вере, о молениях и чистых помыслах, — Татьяна плохо слушала ее слова. Она попыталась представить рай, но выходило что-то похожее на каменский колхозный сад: деревья, яблоки дозревают и вдруг… под деревьями голые люди! Все вместе: мужики, бабы, ребятишки. Такая как Елена — еще ничего: молодая, в теле, складная, с ней даже с голой сидеть приятно. А попадешь в общество бабок Пелагей, не обрадуешься и раю. Стошнит от одного вида. И другое: сидят — день, два, неделю, год. А что дальше? Ведь в раю придется жить вечность, тысячи тысяч лет, как говорит священное писание. Нет, ей совсем не хотелось сидеть голой рядом с такой как Пелагея. Тут же пришло имя Василия. Татьяна не сразу отмахнулась от него, и тайная дрожь рывком метнулась по телу. «Господи, всевидящий и вездесущий, — тоскливо стала читать она молитву, — сохрани и помилуй мя во житии и…» Но Василий уже как бы подошел, раз она позвала его, стал рядом, отстраняя рукой молитву, словно занавеску на двери, за которой пряталась Татьяна.
Подошла Елена, наклонилась. Прошептала:
— Следи, сестра, за Виктором. Молодой, как бы не набедокурил.
— Послежу.
— Даст бог, обойдется.
Татьяна кивнула. И опять взяла грех на душу. «Как же обойдется? Заберут — и все. Не пойдет — осудят! В тюрьму сядет. Религия, религией, а порядок никто не даст нарушать. Он не пойдет, другой откажется, третий не захочет, а как армия?» И снова тоскливо забормотала: «Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй мя…» — ложкой воды в кастрюлю, как льют, чтобы не подгорело молоко.
Это показалось странным. Засыпая, Татьяна думала о Насте. О том, что и Настя со временем станет баптисткой. Вот она пришла, как говорят, «подработать». Собирается выходить замуж, а какое приданное у девушки-ткачихи, живущей в общежитии? Пара платьев да светлая мечта о будущем. В доме Елены она оказалась не благодаря заботе о ближнем, перед каждым встречным и поперечным баптисты не раскошеливаются. Дом Елены служил первой ступенью к приобщению. Здесь будущие «сестры» проходили своего рода ликбез, проверялись на гибкость, сдавали техминимум. Агнесса говорила о будущем муже Насти — не пьющий, не курящий, домосед и прочее. Он был баптист. Разумеется, он мог жениться только на баптистке. На этот счет религия не давала скидок. И Татьяне почему-то было жаль Настю.
Она и проснулась с этой мыслью. Что видела Настя в жизни? Только лишь вышла на самостоятельную дорогу. Устала в общежитии; у мужа свой домик, куры, гуси, будет сыта и одета. А для души?.. Бог. Братья и сестры во Христе. Молитвенный дом… Тьма. Жизнь животного с двумя ярмами на шее — физическим и духовным.
Молитва, словно живая, выползла из-под подушки. «Господи всевидящий и вездесущий, сохрани…» Мне-то какое дело до Насти! Пусть сама о себе думает. Татьяна бессильна нарушить что-либо совершающееся вокруг нее. Она могла лишь крикнуть, вызвать короткое возмущение, как вызывает возмущение мутного озера брошенный в него камень. Но, вызвав возмущение, камень идет на дно. Он даже не знает, что озеро отделалось от него несколькими дрожащими кругами и через минуту снова выглядело убийственно спокойно.
Было темно, но уже надрывно горланили петухи. Татьяна попыталась заснуть. Помешал стук: кто-то вышел из дому во двор. Еще раз скрипнула дверь. И еще. Послышался приглушенный говор в кухне.
«Сегодня Александре Тимофеевне не до сна, — подумала Татьяна. — Видно, всю ночь молилась». Она жалела, что Виктор уйдет, что останется в обществе Мани и Александры Тимофеевны. Завтра к десяти утра ему надлежит явиться в военкомат с вещами. Пожалуй, сразу и отправят, два года давали отсрочку, теперь идет вне общего призыва…
Нет, это разговаривала в кухне не Маня с матерью. Татьяна различила приглушенный голос. Встала с постели, подошла к двери, прислушалась: пресвитер пришел! И тут же голос стал отдаляться, зазвучал глуше: все из кухни отправились в большую комнату к Виктору.
Татьяна накинула пальто, вышла в кухню. Да, они были там, в комнате: пресвитер, Александра Тимофеевна, Маня, еще кто. Они молились. Глухое бормотание пресвитера, бубнящий голос Виктора и всхлипывание Мани или Александры Тимофеевны — они все еще надеялись на чудо, что Виктор не пойдет в армию.
Она вышла во двор. Начинало светать. Редкие звезды глядели на землю задумчиво и устало. Теплый ветерок нес талые запахи весны. «Кур что ли накормить, — подумала Татьяна. — Все равно уже не спать». Ей не хотелось возвращаться в дом, не хотелось показываться на глаза пресвитеру. Она прошла под навес, набрала в таз зерна из ящика. Открыла курятник. Куры еще сидели на насесте. Обернулась, увидела Виктора. Он шел из дому точно пьяный, без пальто и шапки. Татьяна пригнулась. Когда она снова подняла голову, выглянула из курятника, у нее от страху захватило дыхание: Виктор стоял под навесом с поднятым топором, левая его рука лежала на чурке. Он как бы окаменел в этой странной позе. Она сразу поняла, зачем он вошел под навес, поднял топор: чтобы избавиться от службы в армии! Татьяна хотела крикнуть, остановить его, образумить, но было поздно. Рука с топором опустилась, раздался глухой стук. Топор упал на чурку.
— Витя! — выскочила она, бросаясь к нему. — Не надо, Витя!
Он не слышал ее. Похоже было, что он вообще ничего не слышал, не видел. Даже не замечал, что у него больше нет на левой руке двух пальцев, указательного и среднего. Они лежали на чурке двумя огарками церковных свеч, совсем не похожие на частицы человеческого тела.
Из сеней выбежали Александра Тимофеевна и пресвитер. Татьяну увели в дом. Она повалилась на постель, не понимая, зачем около кровати села Маня, словно около больной. Она лежала так до тех пор, пока вошла Александра Тимофеевна, выпроводила Маню и сокрушенно заговорила:
— Беда какая, а! Пошел дров наколоть — и на тебе, без руки остался. Уж чему приключиться, умом не отведешь. Как я ему говорила…
— Сам он, — глухо сказала Татьяна.
— Чего сам? — Александра Тимофеевна нагнулась к ее лицу.
— Сам он, — повторила Татьяна. — Чтобы в солдаты не…
— Сдурела ты, Ефимовна! Господи милостивый, откуда тебе в мысли пришло такое?
— Видела.
— Показалось тебе! Бог свидетель, показалось. Кто же сам на себя руку поднимет?.. — и всхлипнула: — Родненькая, миленькая Ефимовна, выбрось из головушки пустое, не терзай мою душу сомнениями. Пошутила? И скажи, что пошутила надо мною. Господи, мне ли, женщине, перенести все на плечах. Да ведь если дознаются, что сам…
Татьяна с трудом вздохнула и сказала, чтобы прекратить разговор, отвязаться от Александры Тимофеевны, побыть одной:
— Ничего я не видела… сестра. Ничего не знаю.
Александра Тимофеевна схватила ее руку, стала целовать.
— Святая ты, Ефимовна. Вовек не забуду доброты твоей. Молиться за тебя стану…
«Ты уж не та, какой была прежде, — говорил Татьяне чей-то голос. — Что ты выиграешь, если выдашь Виктора? Его осудят, но получишь ли от этого радость? Не забывай, что ты зависима от Александры Тимофеевны. Тебе некуда от нее уйти. Держись за нее…»
— …дочь твою как свою родную в дом приму. Вези ее, Ефимовна, хоть сейчас! Полюбила я тебя с первого дня…
«Вот видишь, и Лене здесь будет хорошо. Скоро ведь ее надо забирать из лечебницы. Запомни: Виктор колол дрова и приключилось несчастье…»
— Может, не пойдешь сегодня на работу, Ефимовна? Сбегаю, скажу сестре Елене, чтобы передала на комбинат, мол, приболела. А?
— Не надо… сестра. — Все же тяжело было выговаривать это слово: «сестра».
— Смотри сама. Вставай, чаек готов. Вставай, Ефимовна! Мане доброе слово скажи, изошлась слезами, глупая… Вот ведь приключение!
Ее трясущиеся обвислые щеки стали отодвигаться от Татьяны. Они тоже были безжизненны в сером свете утра, как отрубленные пальцы Виктора. Татьяна почувствовала тошноту.
Вечером пришел следователь. Когда Татьяна возвратилась с работы, он разговаривал с Александрой Тимофеевной. Слезы текли из ее глаз ручьями. Татьяна сразу узнала своего старого знакомого с добрыми голубыми глазами. Она обрадовалась этой встрече, хотя совсем не чему было радоваться. Он тоже улыбался, пожимая Татьяне руку и на некоторое время как бы забыл об Александре Тимофеевне.
— Значит, вы здесь теперь живете?
— Да. С Нового года, с праздника, — отвечала Татьяна.
— Так и остались в городе.
— Все равно где жить.
— Да, конечно… Вот не ожидал встретиться!
— И работаю там же, в комбинате.
Ей так хотелось сесть с ним рядом и поговорить. Хоть о чем, пусть совсем о пустом. Он как-то странно возвращал Татьяну в прошлое, и хотя прошлое, связанное с ним, было не совсем хорошим, для Татьяны оно казалось более светлым, чем настоящее.
— Это и есть ваша квартирантка? — спросил следователь у Александры Тимофеевны.
— Она, она, — немедля закивала та.
— Только я одна здесь и квартирую, — добавила Татьяна, неизвестно чему улыбаясь.
— Да, конечно. Скажите, пожалуйста, вы знаете о… несчастье с сыном вашей хозяйки?
— При мне произошло, — ответила Татьяна, ловя настороженный кивок Александры Тимофеевны. — Лично видела.
— Расскажите, пожалуйста. Садитесь.
«Что ты выиграешь, если выдашь Виктора? — проговорил внутренний голос. — Не забывай, что ты зависима… Скоро Лену привезешь к себе. Запомни: Виктор колол дрова…»
— Сказ небольшой, — садясь на стул, заговорила Татьяна. — В армию мы его собирали. Она вот, хозяйка. Он ее сын. Ну и я тоже, раз здесь живу. Белье готовили, все другое в дорогу. У нас мужчин больше нет, одни мы, только Виктор. Он хотел дров наготовить, чтобы нам потом легче было. Вчера мы вместе с ним кололи, вечером… А сегодня… я как раз кур кормила. Взял он чурку… а она, эта чурка, так, — показала рукой, — вывернулась. Да по пальцам и махнул! У меня чуть сердце не разорвалось от страха. Ей-богу!
— Понимаю. Вы кур кормили, видели?
— Да.
— А курятник где?
— Рядом. Пристроечка. Это и есть курятник.
— Скажите, а он накануне или утром не выпил чего?
— А чего? — не поняла Татьяна.
— Водки. Или вина.
— Не-е-ет! Он не пьет! Он же шофер, второго класса. Ему пить нельзя! Ни в коем случае.
— Да, конечно. И потом что?
— Увезли в больницу. Я только что с работы, хочу сходить к нему.
— Вы знаете где он?
— Нет.
— Куда же вы пойдете?
— В городскую больницу. Я бывала там.
— Он сейчас в железнодорожной больнице. Когда вы пойдете?
— Да сейчас прямо.
— Я провожу вас до автобусной остановки с вашего позволения.
Александра Тимофеевна собрала что-то в узелок, передала Татьяне. Она уже было совсем успокоилась, видя, как складно Татьяна отвечает следователю. Но снова волнение появилось в ее глазах. Они пойдут вместе. Не проговорится ли в чем ее квартирантка? Напроситься третьей она боялась, это могло вызвать у следователя подозрение.
Когда они вышли во двор, следователь попросил показать, как стоял Виктор и где находилась Татьяна в момент несчастья. Сначала он стал на место Виктора, взял в руки топор. Затем зашел в курятник, выглянул из него. И, кажется, остался удовлетворен осмотром. На чурке виднелось несколько капель крови. На улице он сказал:
— Проедете автобусом до парка, там придется пересесть на вокзальный. Кажется, он ходит под пятым номером.
— Найду.
— Да, — но не сказал «конечно». Вместо этого спросил:
— Было светло, когда все случилось? Я имею в виду, хорошо ли вы видели, что чурка качнулась.
— Светло! Я же рядом была.
Он помолчал. И доверительно признался:
— Если бы не повестка в армию, то… Конечно, стечение обстоятельств может быть самым неожиданным!.. Отчего вы ушли от своей тетушки?
— Так, — неопределенно ответила Татьяна.
— Ругалась она с вами?
— Всякое бывало.
— Значит, было за что ругать?
— Было однажды, — она обрадовалась, что может перевести разговор на другое. Иначе, чего доброго, скажешь не то, что надо. По его голосу Татьяна догадывалась, что следователь пришел к выводу: случайность. — Наш комбинатовский парень стал заходить, просто знакомый. Тетка и прицепилась. А мне он что есть, что нет.
— Зачем же он ходил?
— Кто его знает!
— Холостой?
— Пока что да.
— Вы и сейчас… видите его иногда?
— Нет.
— Отчего же?
Кажется, следователь сожалел, что до автобуса так близко. Татьяна быстро поднялась на подножку, проговорив в ответ на вопрос: «Как-нибудь в другой раз расскажу». Она села так, чтобы следователь не оказался рядом. Когда сошла у парка, его уже не было видно.
В этот день она окончательно вошла в сделку с совестью.