— Дом теперь только наш, мам?
— Только наш. Одни станем жить. Тебе здесь нравится, доченька?
— Да. А сад тоже только наш?
— И сад. Иногда будут в сад другие приходить. Посидят и уйдут.
— Зачем они будут приходить?
— Просто так. Песни петь.
— Пьяные?
— Почему же пьяные! — Татьяна зря полагала, что Лена не заинтересуется посещением баптистов, пением в молитвенном доме. Ее следовало подготовить к этому. Иногда придется оставлять одну, уходя на собрания; Лену она не собиралась водить с собой.
— Когда же мы на реку поедем?
— Скоро, в это воскресенье. — Теперь мать могла более твердо обещать, Александра Тимофеевна сама подвела к запретному.
— С дядей Васей?
— С ним. Или с дядей Витей.
— Сначала с дядей Васей.
Покой — большой, жданный! — наполнял все до основания, окутывал двор, сад, цветы вдоль стены молитвенного дома, двух новых жильцов, поселившихся в бывшей комнатке Марфы. Он был неосязаем, как воздух.
Татьяна сидела с Леной во дворе до сумерек. Ей приходили в голову самые разные мысли: о Дарье Ивановне и Варваре Петровне, о Каменке и будущей женитьбе Виктора. Но и мысли были объяты, окутаны покоем, ни одна из них не взволновала Татьяну. Над ними витала главная: можно же отойти от жизни в сторону, остаться наедине с собою! Пусть кто-то проникает в недра земли, в голубую даль неба, спорит на собраниях о качестве продукции, получает награды за труд — Татьяне это безразлично. Ей нужен покой. И покой есть. Его дала община. Религия баптистов действительно не похожа на другие. Правду сказала Александра Тимофеевна: «Никто как следует не присмотрелся к нашей вере».
— Мам, мы будем спать во дворе?
— Нет, в комнате.
— А там мы спали во дворе. Прямо под деревьями, на кроватках.
— Поиграй еще минутку и пойдем.
А не вынести ли в самом деле постель во двор? Страшновато одним. И тут же пришло: Василий иногда мог бы… Она немедля отогнала эту мысль, страшась и стыдясь даже думать.
«Но ведь Александра Тимофеевна сама намекнула тебе о Василии, — проговорил голос возражения. — Чего же стыдиться?
Она сказала: «Придет когда, так что ж из того?»
Она добавила: «Ты не старуха, бог простит. Не догадываешься, что она имела в виду?»
— Лена! — крикнула мать. — Пойдем спать. — Ей не хотелось доводить спор до откровения, до обнажения душевного порока.
— Нравится тебе здесь? — который раз спрашивала Татьяна. Ей так хотелось, чтобы Лена похвалила мать за тишину и покой.
Но покой был нарушен самым неожиданным образом. Где-то около полуночи в дверь торопливо постучали. Татьяна не вдруг разобрала откуда стук, и первое, что пришло спросонья в голову, что Левона надумала выйти из подвала. Татьяна замерла, готовая лежать до самого рассвета, не дыша, не выдавая своего присутствия. Нет, она ни за что не открыла бы Левоне выход, если бы «святая» просила, умоляла и проклинала ее одновременно. Но стук, когда он повторился, несся от двери. И голос, очень знакомый:
— Сестра! Отопри…
Татьяна подбежала к окну, различила Елену. Открыла. С Еленой оказалась Маня. Они слишком поспешно протиснулись в дверь, Елена тут же задвинула за собою засов.
— Спрячь скорее! — сунула в руки Татьяне узелок.
— Куда спрятать? — шепотом переспросила Татьяна. Неожиданно на нее напала икота.
— Где есть место понадежнее… В печку. Дай, я сама. — Выдернула узелок из рук Татьяны, подняла кружки на плите, сунула туда руку, засовывая узелок в дымоходную трубу.
— Господи! — прошептала Маня. — Убежали…
— От кого?
— Дай отдышаться… — Елена подошла к окну, посмотрела во двор, прячась за косяком. Маня различила в темноте стул, села.
— От кого же вы? — Татьяне не терпелось узнать, что случилось.
— Пьяные прицепились, — наконец ответила Елена. — Шли мы с Маней домой, а они…
Камень свалился с сердца. Татьяна бог знает что думала: несчастье какое, милиция кого искала. А за ними всего лишь пьяные гнались! Но дрожь еще долго подергивала голые руки. Что они принесли, почему прятали с такой осторожностью? Как оказались около молитвенного дома, когда обе живут на другой улице?
Они пробыли у Татьяны около часа, вконец нарушив покой и оставили новую хозяйку Марфиной комнатки с тупой головной болью. Татьяне страшно захотелось узнать, что спрятала у нее Елена. Она понимала, как нехорошо совать нос в чужие дела, но любопытство рождается вместе с человеком, его не всегда удается держать на крепкой привязи. В узелке оказалась стопка бумаг: листки, размером с ученическую тетрадь. Татьяна не разобрала, что на них написано, положила обратно в тряпку, сунула на старое место.
Видно, она крепко заснула, не слышала, как встала Лена, перелезла через мать, разложила на полу игрушки.
— Покормлю и поведу на прогулку, — сказала Лена. — Салфетки им купила, мишка всю рубашку кашей испачкал.
— Откуда у тебя салфетки? — спросила Татьяна.
— У окна нашла.
— Покажи мне.
Лена протянула листок. На нем четко было отпечатано:
«Во имя господа нашего Иисуса Христа:
Братья и сестры! Наступает время, когда господь требует от каждого человека посмотреть на себя, на жизнь свою и подумать о спасении своей души. Мы много заблуждались, много гневили нашего Иисуса Христа. Но он всемилостив ко своим детям и протянет руку каждому, кто искренне захочет вернуться к нему. Не обольщайтесь земными благами, помните о вечной жизни после смерти. Сделайте первый шаг по пути ко всевышнему, и господь осенит вас своим вниманием. Не посещайте собраний, не ходите в кино, не читайте газет и не слушайте радио — это пропаганда дьявола. Это его попытки купить ваши души для адской утехи…»
— Мам, дай салфетку!
— Подожди, Лена! — Татьяна опасливо взглянула на окно. Стала дочитывать.
«Молитесь за спасение ваших душ. Не изнуряйте себя работой на производстве, делайте лишь то, что дает заработок на хлеб, ибо всякое перевыполнение норм уже радость для нечестивого…»
— Мам, дай же салфетку! Мишка опять…
Татьяна бросилась к дочери, отобрала у нее листки. Или Елена выронила ночью, или Татьяна обронила их, когда развязывала узелок. «Господи, всевидящий и вездесущий…» Вдруг кто зайдет, увидит! Да ведь это… это против власти! За такое по головке не погладят… Точно такие же листки Дарья Ивановна раза три доставала из почтового ящика, когда еще Татьяна жила у нее. Значит, Елена с Маней… да, да, не от пьяного убегали, а разносили ночью вот эти бумажки. Испугались кого-то…
— Зачем ты у меня их забираешь, мам?
— Не для тебя они!
— Дай хоть одну салфетку!
— Другую дам… потом.
Куда их девать? Достать узелок, положить обратно? Но Лена увидит, пристанет с расспросами. Сжечь?.. Она зажала в руке листки, мучительно обдумывая куда их спрятать, как уничтожить. И обмерла: в дверь кто-то стучал. За листками! — ударило в голову. Милиция! Все… все… конец! Сейчас ее заберут с этими листовками, уведут… «Господи, всевидящий и вездесущий… помоги мне, господи, избежать… не выдай меня, сохрани…»
Господь не мог, не имел права оставить Татьяну одну в столь ужасном положении. Он совершил чудо: сделал из милиционера Александру Тимофеевну. Беда прошла стороной: бывшая комната Марфы вместе с жильцами осталась в безопасности. Александра Тимофеевна справедливо оценила ситуацию:
— И того бойся и другого — всего бойся. За Маней вчера двое пьяных гнались. Поймают вот так, испортят…
— Не надо… сестра, не рассказывайте, — остановила Татьяна. — Знаю. Вот, — протянула руку с листками. — Растеряли ночью, собрала сейчас. Не попали бы кому чужому на глаза.
Александра Тимофеевна поняла все. Подошла, поцеловала Татьяну в лоб.
— Как за тебя молиться, Ефимовна!
Шла она к Татьяне, понятно, узнать, что думает «сестра» о ночном приходе Елены и Мани. Верит ли, что пьяные гнались. Убедить, если нужно, что гнались, потому, мол, пришлось прятаться. Но необходимость в разговоре сразу же отпала. Листки выдали Елену и Маню, их ночную «работу» и визит к Татьяне. Потому Александра Тимофеевна поинтересовалась:
— Надежно ли спрятала?
— Никто не найдет!
Следовало спокойно возвращаться домой. Но у Александры Тимофеевны была еще одна неприятность, терзавшая душу. Конечно, она могла и повременить, но раз уж зашла, время есть, почему бы не рассказать? Речь шла о женитьбе Виктора. Пора, специальность в руках, от армии освобожден, собой видный и прочее. Невеста на примете. Да вот беда — не согласен! Александра Тимофеевна долго ломала голову, не догадываясь о причине. А вчера все открылось. Сестра Мария видела Виктора с «мирской». Он во всем сознался матери. Что же теперь делать? Виктор наотрез отказался свататься к Нине Кондрашовой. А ведь Александра Тимофеевна уже все обговорила с родителями будущей невестки. Какой срам!
— Подождать надо, — посоветовала Татьяна.
— Хуже еще! Подумает, власть над ним я свою растратила.
— Что же делать?
— Кто знает! Брат Кондратий пробовал беседовать, да без толку. Может, ты, Ефимовна, поговоришь? Слушает он тебя, уважает.
— Поговорю.
— Не откладывай. Пришлю его к тебе.
…Покой! Каким он бывает на самом деле? Что люди подразумевают под этим словом? Безмолвную тишину могилы или толстые стены монастырской кельи, радость жизни или отрешенность от всего земного? Тихая комнатка Марфы оказалась слишком легко проницаемой для желающих нарушить идиллию покоя. Татьяна с горечью убеждалась в этом.
Игра обещала оказаться крупной. Сводя Татьяну с Василием, Александра Тимофеевна бросала на кон главный козырь, собираясь получить солидный выигрыш. На этот раз она не стала советоваться с пресвитером, взяла инициативу в свои руки.
Оснований для этого оказалось достаточно. Татьяна вполне «приручена». Знает о делах общины значительно больше, чем положено знать рядовой верующей. Умеет видеть и молчать. Во всем зависима от Александры Тимофеевны. На худой конец, понимает безвыходность своего положения. В двадцать шесть лет ублажать плоть молитвами дело весьма трудное, где-то Татьяна может сорваться, войти в такую связь, что после не расхлебаешь. Почему бы ей не встречаться с Василием? Они уже были близки, старую табуретку починить легче, чем сделать новую. Будет встречаться, определенно войдет во грех. Станет грешить, станет молиться, замаливать грехи. Это хорошо; больше молитв, ближе к богу. Замуж выйти за Василия она не сможет, муж жив и здоров, это тоже терзание.
Теперь о Василии. Виктор называет его «хорошим мужиком». Виктор умеет разбираться в людях. Муж Елены работает с Василием вместе, лучшего мнения о нем. Сама Александра Тимофеевна посмотрела на этого «хваленого», осталась довольна: скромен, приличие понимает, не молод, чтобы глупостями заниматься. Только курит. Не беда, бросит при надобности. Хочет он того, или нет, но Татьяна что-то будет рассказывать Василию об общине, значит, о религии, о боге. Он не станет смеяться над ней, боясь нового разрыва. Будет слушать. Привыкать. Заинтересуется собраниями, попросит разрешения побывать, посмотреть… Не этим ли надежным и испытанным путем вошли в секту Михаил Кулешов, Владимир Троицкий и Афанасий Горелов! Дорожка достаточно проторенная.
Нет, Александра Тимофеевна не собиралась держать Татьяну веки вечные в комнатке Марфы. Где-то в зиму Татьяна должна снова пойти на работу. Но уже не просто сама собой, а «сестрой во Христе», пропагандистом от баптистов. Не на текстильный комбинат. А, положим, в заготконтору, на овощную базу, где работают почти одни женщины. Кстати, там экспедитором «брат» Леонид Мирошин. Он помог устроиться на базу «брату» Филиппу Борзикову и «сестре» Евдокии Фроловой. Посодействует и Татьяне. Будет группа, можно помышлять о вовлечении новых «братьев» и «сестер». А пока — надеяться и ждать. Быть сеяльщиком, если заботиться об урожае.
Встречу с Василием Татьяна обдумывала слишком старательно. Даже пристрастно. Стоило Александре Тимофеевне приоткрыть заслон, поток дум и скрываемых желаний хлынул в отдушину, размывая на пути все, что казалось столь прочным, почти нерушимым. Зачем было обманывать себя пустой выдумкой, что Василий ей совершенно безразличен! Он всегда был рядом, даже тогда, когда Татьяна неделями не видела его. Как же добра Александра Тимофеевна! Не ей, не Татьяне нужен Василий, а Лене. Дня не проходит, чтобы Лена не говорила о нем. Но за внешней оболочкой билось другое: и ей, Татьяне, тоже нужен он. Пожалуй, не меньше чем Лене. Только она много старше дочери, умеет не выдавать себя.
Вышло что-то похожее на смотрины. С Василием пришел Виктор. Встречала его Татьяна вместе с Александрой Тимофеевной. Он вошел во двор молитвенного дома, вероятно, достаточно подготовленным, чтобы ничему не удивляться, ни о чем не расспрашивать. И это ему удалось. Василий поздоровался так, словно был здесь вчера, позавчера, много дней и месяцев подряд. Александра Тимофеевна сочла возможным удалиться, оставив стражем над Татьяной и гостем Виктора. Но караулить оказалось некого. Лена немедленно завладела Василием. Она была рада его приходу больше всех.
— Дядя Вася, когда поедем на речку?
— Хоть завтра, — смеясь, отвечал он. — Когда мама захочет.
— Давайте завтра!
— В воскресенье, — сказала Татьяна.
— Нет, завтра!
— Дядя Вася работает, днем ему некогда. А в воскресенье свободен.
— В воскресенье ты уйдешь песни петь! — выдала она мать.
— После песен и поедем.
— А я хочу утром!
Пришлось вмешаться Василию:
— Успеем и после песен. Два часа до речки, два обратно, три часа там — как раз управимся. После обеда лучше: вода теплее, купаться будем.
На том и порешили не к полному удовольствию Лены.
Василий пробыл с час. Сказал, что к дороге придется хорошенько подготовить машину — два дня осталось! — и ушел. Он принес и оставил доброе настроение, которого так не хватало Татьяне в последние дни. Именно он хранил и носил с собою ту частицу, быть может, тепла, человеческого света, радости, либо уверенности в жизни, может, еще чего-то, не объяснимого словами, без которой покой так же неполноценен, как небо без солнца.
Два дня назад поездка была желанием. В воскресенье она стала потребностью. Если бы что-то произошло с Василием или с его «москвичом» и поездка не состоялась, Татьяна была бы удручена не меньше Лены. Она поднялась перед рассветом, подбила тесто, затопила плиту, и когда солнце осторожно заглянуло в окно, на столе лежала куча румяных, улыбающихся пирожков.
— С творогом — мои. С мясом — тебе. С капустой — дяде Васе, — сортировала Лена. — А компот кому?
— Всем поровну.
Татьяна испытывала большую радость, чисто женскую, что может кого-то вкусно накормить, увидеть улыбку на лице человека, тронутого ее заботой. И, разумеется, блеснуть умением готовить приятные вещи. Сколько раз приходилось ей вставать так же вот, задолго до рассвета, варить, стряпать, собирая на работу Григория! Только они никогда с ним не ездили ни на речку, ни в горы — в деревне это не принято.
Александра Тимофеевна позволила поехать утром, пропустить одно собрание: Левону она сама покормит. Татьяна наотрез отказалась. Как это не послушать проповедь воскресного дня! Тем более перед дорогой. Она поймала себя на том, что боится навлечь немилость бога или пресвитера, если во время собрания будет находиться не в молитвенном доме, а в дороге, с мужчиной, думая совсем не о святости.
«Вот ты уже и верующая, — сказал ей внутренний голос. — Я был прав».
«Это еще ничего не значит, — возразила Татьяна. — Я могу и не пойти на собрание».
«Ты этого не сможешь сделать».
«Мне разрешила Александра Тимофеевна», — других козырей в ее колоде не оказалось.
«А сама рискнешь разрешить себе такое?»
На это Татьяна не смогла сразу ответить.
«Да, я был прав, — повторил голос. — Ты уже верующая. Не спорь со мною, я не осуждаю тебя, лишь хочу установить истину. Человек должен во что-то верить: в бога или в безбожие, в людей или только в себя. Летучие мыши вылезают из щелей ночами. Они слепнут от солнечного света. Разве можно их осуждать за то, что они довольствуются мраком?»
«Так устроил господь», — несмело отозвалась Татьяна.
«Недавно ты говорила: так устроила природа. О боге не было речи. Или ты уже успела постичь непостижимое? Сомневаюсь. Люди давно спорят о существовании бога. Одна часть говорит и поныне: «Есть», другая часть: «Нет». Спор так и остается нерешенным. Но будет решен».
«Кто же его решит?»
«Люди. Они сами создали бога и со временем признаются в том. Пока он им нужен, они не могут с ним расстаться. Одни используют бога для открытого барыша, для личной выгоды. Спекулируют его именем. Другие не могут еще объяснить многих явлений природы и прикрывают их покрывалом сверхъестественности, непознаваемости, богом. Но они откроют законы всех явлений, и бог окажется ненужным. Он перестанет существовать, исчезнет так же, как исчезла с лица земли великая империя моголов. Всякая болезнь излечиваете» временем. Вера в бога уже давно перешагнула свое критическое состояние… Но ты молись, если тебе от этого легче. Или совсем не ходи на собрания, если чувствуешь достаточно сил оставаться человеком».
Татьяна долго не могла сосредоточиться и разглядывала хор, вышитые накидки на пюпитре и фисгармонии, со вниманием буддиста, попавшего в католический храм. То и дело приходила в голову поездка на речку. Василий уже заправил машину и, возможно, выезжает из дому. А может, уже ждет их; они условились встретиться в конце улицы. Для Лены радость, а мне…
«Ты не рада? — спрашивал голос.
Но тут он был бессилен вызвать Татьяну на спор. «Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй…»
Все это не прошло бесследно.
— Ты чем-то взволнована? — спросил Василий, когда Татьяна подошла с Леной, начала укладывать продукты, стараясь казаться веселее, чем была в самом деле. Ее выдавала бледность лица и болезненный блеск глаз.
— Я рано сегодня встала, стряпала. Лена тоже не выспалась.
— Третий час, — сказал Василий. — Поздновато выезжаем. Два часа туда…
— Два обратно, — подсказала Татьяна, улыбаясь. Пусть не думает, что она в самом деле взволнована. Конечно, едут они поздно, зато Татьяна побыла на собрании. Как раз проповедник читал главу об искушении, словно знал, что Татьяна сегодня встретится с Василием. Но у нее хороший защитник — Лена. Тормоз для благополучного спуска с любой крутизны. — Побудем часок и вернемся.
— А рыбу ловить? — спросила Лена.
— В другой раз.
— Нет сегодня, мам!
— Надоумил ты ее этой рыбой, — шепнула Татьяна Василию.
— Поймаем парочку для интереса. И хватит.
Когда-то Татьяне казалось, что «москвич» самая удобная машина. Но после «Волги» переднее сиденье выглядело слишком тесным для двоих взрослых людей. К тому же на коленях у Татьяны сидела Лена. Грунтовая дорога была удивительно узка, трава на обочине подступала вплотную к кузову. Пробитая за зиму, местами дорога напоминала желоб, трава словно поднималась и заглядывала через боковые стекла в машину.
Скоро Лена устала глядеть на степь, опустила голову матери на плечо, задремала. Василий молчал. Близкие горы на глазах как бы отодвигались, смеясь над столь наивной погоней.
Нет, Татьяна почему-то не так представляла поездку. Думалось, что Василий сразу же заведет разговор о прошлом, станет как-то говорить о своих чувствах, чтобы Лена не могла понять. Возможно, коснется религии, он же знает, что Татьяна живет при молитвенном доме. Но он молчал. И когда сказал, совсем сбил с подготовленного пути:
— Варвара Петровна приехала. Сегодня видел.
Она не стала расспрашивать, где видел, о чем говорили. Ей захотелось вернуться назад, закрыться в комнатке, лечь, забыть все на свете. Это желание появилось вдруг, но оказалось столь сильным, что Татьяна еле сдерживала себя.
Куда девалось хорошее настроение утра, когда она пекла пирожки, собиралась в дорогу — с томительной радостью, с непонятной настойчивостью. Что отодвинуло, заглушило эту радость?
Горы устали от бессмысленного бега; так устают старики, играя с детьми в догоняшки. То и дело из дорожной пыли поднимались птицы под носом у машины. Они слишком рискованно опускались тут же, метрах в тридцати — пятидесяти, как бы совсем не боясь людей. Василий не выдержал: остановил «москвича», выскочил, достал с заднего сиденья двустволку.
— Не надо! — воскликнула Татьяна.
— Тише! — прошептал он, взводя курки.
— Вася!.. Не смей! Не смей, слышишь!..
— На суп, Таня! — охваченный охотничьим азартом Василий вряд ли смог бы остановиться.
Татьяна успела помешать. Она сбросила Лену с колен, выскочила, ухватилась руками за стволы:
— Не убивай! Нельзя, Вася, кровь невинную… — И остановилась с открытым ртом, вдруг испугавшись своих слов. Не она, вера сказала за нее: «Не убий!» Татьяна болезненно опустила глаза, уронила со стволов руки. Искоса поглядела в сторону, на степь. Ей стало очень стыдно за глупый поступок, за то, что выдала себя с головой. Всех стволов руками не отведешь. Она ждала, что Василий обязательно что-то скажет, посмеется над ней. Но он опять промолчал. Опустил ружье, пошел к машине.
— Мам! Поедем!..
Это окончательно отрезвило. Как нехорошо получилось! Если бы она знала, что у Василия есть ружье, можно бы при выезде сказать, мол, стрельбы боюсь или еще что.
«Вот ты уже и верующая», — снова напомнил голос.
«Ты надоел мне», — ответила Татьяна.
«Я ловлю тебя с поличным, женщина».
— Скоро речка? — нетерпеливо спросила Лена. Татьяна немедленно ответила, лишь бы избавиться от разговора с самой собою.
— Скоро, доченька. Горы-то какие большие!
— Мы до самых гор доедем?
— До самых, — отозвался Василий. — Там и водопад.
— Я здесь никогда не была, — сказала Татьяна.
— Там очень красиво. Особенно у водопада.
Издали горы казались голыми. Только в складках залегали темные полосы зелени. Теперь эти полосы превратились в густые заросли кустарника, охраняемые беспорядочно стоящими елями. С небольшого пригорка как-то сразу открылся весь чудесный вид предгорья, обрезанный у самого подножья сверкающей на солнце рекой. Вправленный в раму ветрового стекла, пейзаж вызвал радостный возглас Лены.
Василий остановил машину у реки, у самой кромки воды, на серой, утрамбованной разливами песчаной отмели.
— Купаться будем! Купаться будем! — радовалась Лена. Она первой выскочила на берег, суетясь больше всех.
— Надо поискать брод, — сказал Василий. Он снял туфли, завернул брюки, вошел в воду. Следы от машин были выше и ниже места остановки «москвича». Река оказалась не очень широка, перекатиста, и скоро машина осторожно спустилась с берега, чуть ли не вплавь перебралась на другую сторону.
Минут через пятнадцать нашлось место для привала. Огромная ель, сошедшая с гор ниже всех других, распростерла над землей ветви настоящим шатром. Метрах в ста шумел водопад.
Конечно, о еде и отдыхе не могло быть и речи, хотя все трое не обедали, чувствовали усталость после дороги. Водопад! — он приковывал внимание, звал, сердился, что люди не бегут к нему немедленно, что-то мешкают возле машины. И он добился своего, Лена первая отозвалась на его шумный призыв.
— На водопад! — бросила она клич.
— Идите, — ответил Василий. — Вон той тропкой. Я задержусь на минутку… Только не спускайтесь к воде.
Водопад оказался совсем маленьким: Татьяна удивилась, как он мог так шуметь. Поток несся откуда-то сверху, петляя меж камней, перепрыгивая через них, и падал с высоты не более трех метров. Вода разбивалась о камни, место падения заволакивала радужно сверкающая водяная пыль.
Василий подошел с удочкой.
— Сейчас мы наловим на уху.
— Вася! Брось это занятие.
— Почему?
— Не надо, Вася.
— Это же забава! Но если ты не хочешь…
— Прошу тебя.
Он намотал конец лесы на удилище, наколол крючок на поплавок, положил удочку. Сел, обхватил руками колени.
— Что же мы будем делать? — спросил, глядя на падающую воду. — Стрелять нельзя, рыбачить — тоже. Купаться хоть можно?
— Пожалуйста, сколько угодно.
— Слава богу. А то ведь… Лена! Пошли купаться.
— В этой холодной воде? — Татьяна взглянула с недоумением.
— В этой. Вон там, чуть ниже. Затончик есть знакомый.
— Ты здесь все знаешь. Видно, бываешь часто.
— Третий раз.
Они оба понимали, что прогулка останется приятной только для Лены. Что прошлого уже не вернешь.
Затончик действительно оказался превосходным: маленькое озерцо в стороне от потока, глубиною чуть выше колен, с песчаным дном и заботливо нагретой солнцем водой. Лену чуть не силой пришлось вытаскивать из воды, так ей здесь понравилось.
— Таня, ты будешь купаться? — спросил Василий.
— Подожду когда вы уйдете.
Пришлось расстаться с водой, заняться приготовлением обеда. Лена добровольно напросилась к Василию в помощники.
— Дети мои проголодались, — сказала она, вытаскивая мишку и зайца, завернутых в тряпки. — Куда их посадить, дядя Вася?
— К нам за стол! Вот сюда, на край скатерти, под елку.
— У них есть салфетки!
— Хорошо.
— Посмотрите какие, с буквами!
Василий взял «салфетку», развернул. Прочел:
«Во имя господа нашего Иисуса Христа:
Братья и сестры! Наступает время, когда господь требует от каждого человека посмотреть…»
Он обернулся: не идет ли Татьяна.
— Откуда у тебя эти листки, Лена?
— Дома нашла. Их много было, а мама отобрала.
«…Не посещайте собраний, не ходите в кино, не читайте газет и не слушайте радио — это пропаганда дьявола. Это его попытки купить ваши души для адской утехи. Молитесь за спасение…»
— Дядя Вася, хорошо я посадила своих детей? Мишка всегда балуется, пусть он ест отдельно от зайчика.
— Пусть, пусть…
«Не изнуряйте себя работой на производстве… ибо всякое перевыполнение…»
— Зря я не взяла с собою собачку. Она бы нас охраняла.
— Лена! Отдай мне эти салфетки, я тебе дам другие, настоящие.
— А зачем вам?
— Так просто.
— Давайте.
Он отдал ей всю пачку бумажных салфеток за три листка. Свернул их, спрятал в карман.
Татьяна пришла радостная, веселая. Сказала, что так она купалась только в детстве. Соберется кучка девчонок — и айда! В Каменке тоже речушка — маленькая, мелкая, детворе раздолье в летние дни.
— Пирожки мои, видать, засохли за дорогу.
— Мягкие, мам!
— А это зачем? — увидела бутылку вина.
— Для аппетита, — ответил Василий. — Самое слабое, не крепленое.
— Нет, я пить не буду, — радостное настроение словно сдуло ветром. — Налей мне, пожалуйста, стакан чаю.
Василий не стал открывать вино, сунул бутылку в рюкзак. Он начал злиться на все эти причуды: не стреляй, рыбу не лови, вино пить не буду! А в доме листовки баптистские, призывающие умышленно работать в половину силы, не ходить на собрания, газет не читать, готовить себя с молодости к смерти, к тому свету. Он уже знал от Виктора, что Татьяна в общине пользуется хорошей репутацией, что Александра Тимофеевна нахвалиться не может ею, ее поведением. Но Виктор мог несколько приукрасить действительность. Теперь Василий сам убедился в правоте слов. Зачем же она согласилась встречаться с ним? Согласилась поехать за город? Только ради Лены?.. Сам черт этих баптистов не поймет! Птичку убивать нельзя, грешно, а мясо едят. Блудить с чужими мужьями великий грех, а соседка Александры Тимофеевны, Сима Морозова, второй год с Евгением Решетниковым путается. Виктор говорил, да и сам Евгений не скрывает, он вместе с Василием работает. Поблудят, помолятся — и снова чисты.
— Все же выпью стаканчик, — сказал Василий, доставая бутылку.
— А машину как поведешь?
— Ты что! Этого квасу я и не почувствую.
— Не надо, Вася.
Он налил стакан, выпил. Подумал, еще добавил половину стакана. Заткнул пробку, швырнул бутылку с остатком вина в сторону.
— Мам, искупаю зайчика? Я уже наелась.
— Иди, искупай, — не дожидаясь ответа Татьяны, разрешил Василий. — Только сама не залазь в воду. Сиди на берегу.
Татьяна посмотрела на него с удивлением: отец объявился! Она хотела убрать со скатерти остатки еды, Василий остановил: успеем, не к спеху. Достал папиросы, закурил. «Сейчас скажет о своих чувствах, — подумала Татьяна. — Очень удобно: до города далеко, не уйдешь пешком, волей-неволей надо слушать».
Да, он собирался говорить с ней. Но о другом. Татьяна это поняла по голосу, по первым словам.
— Я не верил, что ты зашла так далеко.
Пауза показалась слишком длинной. Татьяна нетерпеливо сказала:
— Продолжай, я слушаю.
— Не верил. Ведь я знал тебя, Таня. Знал, казалось, как самого себя. А теперь не узнаю.
— Постарела? — на какое-то время она почувствовала себя неестественно задиристо смелой, как год назад, когда встречалась с Василием, рвалась к нему и сдерживала себя до приступов головной боли.
— Выглядишь ты превосходно… Мне, например, нравишься еще больше, — ответил он.
— А другим?
— Другим? Тоже. Пожалуй, больше чем мне.
— Почему же это?
— Ты с ними ближе, всегда рядом.
— Как это, ближе? Не думаешь ли, что я… что с кем-то… — ей вдруг стало жарко, хотя под ветвями ели по-прежнему держалась тень.
— Этого я не думаю, успокойся. — Он приподнялся, посмотрел в сторону ручья. Лена сидела на берегу. — Этого я не думаю, Таня, — повторил он с большой убежденностью. — Дело в другом, ты сама понимаешь.
Было бы бессмысленно выспрашивать, в чем другом, и Татьяна решительно шагнула навстречу:
— В религии?
— Нет. В религиозности.
— Я все понимаю. Тебе не нравится, что я живу у баптистов.
— Не то слово «не нравится», — спокойно возразил Василий. — Жаль мне тебя, Таня. Ты сама не понимаешь, что делаешь с собой.
— Что же я делаю? — это слишком — выслушивать наставления в двадцать шесть лет! — Ты прямее, Вася, смелее. Я уже не девочка, кое-что в жизни видела. Не обижусь.
— Я и так не иду кружным путем. Жаль, что ты забила голову всякой чепухой. Подожди, не перебивай. Я тебе совсем не хочу говорить, что бога нет. Хотя его и в самом деле нет. Другое скажу. Если человека сегодня назвать дураком, завтра, на третий, пятый, пятнадцатый день, — он привыкнет к этому и будет думать, что в самом деле дурак. Так люди привыкают и к богу. Помнишь, как ты громила Дугина?
— Откуда ты знаешь?
— Он рассказывал. И Виктор. А теперь сама стала верующей.
— Когда же это случилось по-твоему? — Ей хотелось спорить, ругаться, любыми мерами стоять за себя.
— Трудно определить, — ответил Василий. — Кто может сказать: я стал верующим семнадцатого января! Или двадцать четвертого августа. Но ты уже стала верующей. Еще немного — и «сестры» доконают тебя. Они отнимут у тебя свет, волю, радость — все! Ты станешь такой, какой была Полина, — сумасшедшей бабой… Ты умная, Таня, сильная ты, зачем же идешь этой темной дорогой?.. Подожди, выслушай!.. Мы не вернемся в город, пока я тебе не расскажу, что думаю. Тебе было тяжело, я знаю. Ну, оступилась, потеряла почву, так одумайся теперь. Брось эту лавочку! Варвара Петровна о тебе спрашивала. Поможем вернуться на комбинат, квартиру найдем, только уйди от них! Плюнь на них! Разве…
— Хватит! — оборвала Татьяна. — Не хочу слушать.
— Тебе придется дослушать. Извини, но ты уже…
— Поучи других! Не рано ли нанялся…
— Перестань! — сердито крикнул Василий. — Ты стоишь на пороге преступления. Это же враги, твои братья и сестры! Чему они учат? Не только молитвам, а похуже.
— Чему же?
Он не собирался показывать ей «салфетки», взятые у Лены. Но рука машинально скользнула в карман, вынула их, протянула. Лишь взглянув, Татьяна сразу поняла, что Василий знает больше, чем она думала.
— Сегодня в этот ваш дом не пришла на молитву Агнесса. Она ночью разносила такие бумажки по поселку комбината и наскочила на милиционера. Ночевала в отделении. И ты захотела туда?
Татьяна словно одеревенела от этой новости. Агнессы в самом деле не было в молитвенном доме, она это помнит. Что же с ней будет? Неужели осудят, посадят в тюрьму? Надо было что-то сказать или спросить, не сидеть молча, истуканом. Но язык не поворачивался.
— Вот она, ваша набожность. Чувствуешь, какому богу служить пошла? Птицу убить нельзя по вашей религии, а людей убивать можно. Руку-то Виктор изуродовал не случайно, чистый факт. И тот, Иван, что слесарем на автобазе, глаз песком до бельма натер, как раз перед призывом… Вам бы в скит какой податься, в дремучий лес, от людей подальше. Так нет, других с толку сбиваете. Квартирантов, что живут в доме Полины, уже пригрели. Настю засватали. Подметные письма разбрасываете… Что с тобой?
Он видел, как Татьяна побледнела, немощно раскрыла рот, ухватилась руками за грудь.
— Что ты, Таня? Плохо тебе?
Василий успел вскочить, подхватить ее. Бережно опустил на землю, расстегнул ворот платья. И подумал: как она хороша! Потом сбегал к реке, принес кружку воды, намочил платок, положил ей на лоб. Бледность постепенно сходила с лица, дыхание становилось ровнее, глубже, и Василий успокоился: пройдет, обычный обморок. Нервы не в порядке. Он поднял ее голову, положил на свои колени, стал осторожно гладить волосы. Именно такой — тихой, утомленной, обессилевшей бывала она раньше, не способная говорить, смеяться, даже отвечать на поцелуи. Когда это было? И кто все отнял? Как он не углядел за ней, не поднял тревогу, когда она перешла к Александре Тимофеевне. Ведь знал, что Виктор баптист, весь этот кусок окраины захвачен баптистами, как чумой. Нет, он не отдаст ее пресвитеру, сестрам. Если потребуется, он разнесет в пух и прах всю общину, сделает что угодно, но Татьяну уведет от святой каторги.
— Я люблю тебя, Таня! — это сорвалось само собою. — Если бы ты знала, как я тебя люблю!..
Она вздохнула, открыла глаза, не совсем понимая где находится, почему вдруг ее голова на коленях у Василия.
— Милая ты моя… как ты еще глупа, Танюшка! Люблю я тебя, даже такую, непонятную. Черт тебя знает, чего ты мне так встала на дороге. Ни на кого смотреть не хочу, на глаза никого не надо. А с тобой сидел бы вот так, сутками… Даже целовать не стал бы… только смотрел…
Татьяна опять открыла глаза: не сон ли это? Она слышала, что говорил Василий. Что-то беспомощно радостное наполняло сердце, убаюкивало, уносило и вместе с тем витало вокруг нее. Она боялась пошевелиться, распрямить немеющую руку.
— Если не хочешь встречаться со мной, видеть меня, я не стану надоедать, Таня. Силой мил не будешь. Но ты уйди от них, от этих «сестер» и «братьев». Оставь их!..
И вдруг все лопнуло, раскрошилось на мелкие куски, словно от внезапного удара грома. «А бог? Он же видит, как Татьяна положила голову на колени Василия. Слышит его слова. Он не простит ей…» Она вздрогнула, оттолкнула его руку, вскочила.
— Лена! — крикнула дочери. — Собирайся, поедем.
Василий поднялся, подошел к Татьяне. Сказал глухо:
— Я тебя понимаю. Но… Лена тут ни при чем.
— Мы не успеем засветло доехать.
Вот так, подумал Василий, теперь, кажется, все. Я стал ее врагом. Он молча смотрел, как Татьяна торопливо собирала посуду, одела Лену. И вспомнил про «салфетки». Может, через них удастся оставить тропку к Татьяне? Маленькую тропку человеческих отношений.
— Таня! — позвал он.
Она подошла.
— Не сердись на меня. Я тебе зла не желаю. Вот, — достал из кармана листовки, чиркнул спичку, поджег их, — видишь?
— Спасибо, Вася.
Да, тропка осталась. Он видел это по лицу Татьяны, чувствовал по голосу, пока добирались до дому. Но тропка, не больше. Окольный путь. Дороги были перекрыты шлагбаумом религии.
«Вот ты снова вошла во грех, — сказал голос. — Ты даже не могла постоять за веру, за своих единомышленников».
«Я прервала разговор, — ответила Татьяна. — Разве это не в счет?»
«Ты испугалась разговора».
«Я не хочу слушать что попало».
«Раньше ты слушала».
Голос преследовал ее до двора молитвенного дома. Только войдя в калитку, она почувствовала облегчение. Здесь была ее крепость, в которой Татьяна могла держать длительную и надежную оборону против всего, что жило и делалось за оградой. Так ей во всяком случае казалось.
Во дворе сидела Александра Тимофеевна с Маней. Видать, ждала Татьяну. Сказала:
— Поди, Мань, покорми Леночку медком. Мы с Ефимовной подышим. — Лишь успев проводить, настороженно спросила: — Ничего там на улице не примет-но?
Татьяна не видела ничего, что могло броситься в глаза.
— Беда-то какая у нас! Господи, за что наказание даешь!.. Пожар произошел, Ефимовна. Сестра Елена… будет ли жива, один бог знает!
Татьяна ужаснулась, слушая Александру Тимофеевну. Елена опять ночью разносила баптистские листовки. Часть осталась. Она спрятала их в дымоход плиты. Днем, видать, забыла вытащить, затопила плиту. Понятно, дым в трубу не пошел. Решила плеснуть керосину, пробить тягу. Плеснула прямо из бидона. Огонь охватил и плиту, и бидон, и Елену. Бежать бы ей во двор, звать на помощь. Да, видать, о листках вспомнила, хотела вынуть. И задохнулась в дыму. Пока соседи дым заметили, прибежали, вытащили Елену, на ней вся одежда обгорела.
— Мужик-то на базаре был, — рассказывала Александра Тимофеевна. — Тут пожарные, милиция подоспела. Залили кое-как, сестру Елену в скорую помощь увезли. Стали, значит, дознаваться, откуда пожар, по какой причине. Разворотили дымоход, а там листки в узелке — целешеньки!.. Господи, спаси и помилуй… Милиция те листки забрала.
Стало понятно, почему Александра Тимофеевна волновалась, не видать ли кого на улице. Милиции уже известно, кто распространял призывы «Во имя господа Иисуса Христа». Начнется дознание, потянется цепочка. И одним из звеньев — пусть не первостепенным, — в этой цепочке окажется Татьяна.
— Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй…
— В случае к тебе кто придет, — сказала Александра Тимофеевна, — ты глазом ничего не видела, ухом не слышала. Про бумажки-то.
— Понимаю.
— Ни слова, Ефимовна…
Голосом ли, просьбой, Александра Тимофеевна отчетливо напомнила прошлое. Ночью арестовали Григория. На рассвете к Татьяне прокралась тетка Пелагея, жена колхозного завхоза. Так же просила: «Придут к тебе, так ты прикинься: ничегошеньки не ведаешь и знать не знаешь что и почему». Просила стать соучастницей в скрытии преступления. И теперь Татьяну делают соучастницей. Неужели прошлое повторяется? На что же было потрачено полтора года жизни? Разве Татьяна не честно трудилась, не хотела быть такой как все, как Варвара Петровна? Так где же он, этот простой человеческий покой, где она жизнь, почему течение несет ее снова к обрывистому берегу?
Ведь и сюда, в молитвенный дом, может прийти милиция. Листовок уже нет, но в подполье живет Левона — полубезумное существо, еще при жизни с корнем выдернутое из почвы, превратившееся во что-то среднее между живым и мертвым. Разве не преступление держать человека годами заживо погребенным? Во имя чего? Во имя бога? Но где был бог, когда Елена взяла бидон с керосином, плеснула в плиту, закрытую «святыми» воззваниями. И отведет ли он беду от Татьяны, если кто-то дознается о Левоне.
«Ты уйди от них, от этих «сестер» и «братьев». Не по пути тебе с ними, — сказал Василий. — Искалечат они тебя, родная моя. Оставь их!»
Уйти!.. Как уйти? Куда?
«Ты сама растеряла своих друзей, — сказал голос. — Вспомни об Акопе Ивановиче, о Варваре Петровне, о Дарье Ивановне, о Клавдии и Василии. Неискренни они были с тобою?»
«Но я не могу к ним вернуться! — с болью ответила Татьяна. — Не могу».
«Почему? Ты боишься начать жизнь еще раз сначала? Да, тебе будет трудно. Я говорил уже: откровение должно быть полным. Решай, пока не поздно. Ты уже отступила на последние позиции, дальше хода нет. И если не решишься, уже никто тебе не поможет, — ни люди, ни бог. Решай, времени у тебя совсем мало, чтобы спрятаться от жизни еще на какой-то срок. От жизни не убежишь, не спрячешься».
«Я не сделала людям ничего плохого, чтобы они судили меня, — попробовала вывернуться Татьяна. — Если я в чем-то и виновна, то лишь перед собою и Леной».
«Не лги! — повторил голос. — Это ты сожгла Елену! Ты не остановила ее на дороге к преступлению. Ты боишься признаться в этом даже самой себе. Но если Елена умрет, ее смерть навсегда останется на твоей совести».
— Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй…
Но слова уходили в безликую пустоту, точно стрелы, пущенные во тьму ночи. Достигали ли они цели? И если достигали, то чего, кого? Скорбного лика бога или смеющейся морды дьявола? Или ударялись о стены и тут же глохли, даже не засоряя эфир короткими трепещущими звуками.
— Господи! Покарай меня, если я грешна перед тобою. Отними у меня речь. Или помоги мне, если ты всемогущ и всемилостив. Но не оставляй одну, не бросай!
Она опустилась с кровати, стала на колени, зашептала:
— Явись мне, господи, если ты есть! Я буду верить тебе всю жизнь. Если я недостойна милости твоей, так скажи, подай знак, напомни как-нибудь. Но не молчи! Мне страшно, господи, страшно!.. Я пришла к тебе вся, скажи, что делать дальше… Что же ты молчишь? Или ты не слышишь меня? А может… может, в самом деле нет тебя?.. Ты слышишь, господи, я богохульствую: останови, накажи!.. Нет, ты не всемилостив, ты жестокий и злой, как отчим, тебе совсем безразличны страдания людей. Для чего же они молятся тебе, верят в тебя, когда ты глух и нем к их молитвам. Ты сам помогаешь людям отойти от тебя, отворачиваешься от них, бросаешь их по дороге к неверию. Ты сам оставил безбожный завет: пусть ищут молодые — находят и ошибаются, радуются и страдают, у них впереди жизнь, чтобы постичь истину…
Что она могла еще сказать богу, о чем просить его? Она даже не имела права сердиться на него за молчание. Как можно сердиться на жителей далеких миров, если ты не уверен в их существовании. Зачем просить солнце светить ночью, когда наперед знаешь о бессмысленности такой затеи. Ей оставалось самой решать, как поступать дальше. Своим молчанием бог развязывал ей руки. Татьяна с трудом поднялась, прошла к постели, чувствуя непонятную тяжесть, словно ее одежда стала каменной. Но внутри отчетливо стояла пустота.